Черная книга.

Глава 15. Истории о любви, рассказанные снежной ночью.

Едва расставшись с женщиной, похожей на Тюркян Шорай, и выйдя из дома свиданий, Галип снова увидел того словно бы явившегося из черно-белого фильма человека, вместе с которым ехал в такси из Сиркеджи в Галатасарай. Галип стоял перед полицейским участком Бейоглу, размышляя, куда же теперь пойти, когда из-за угла вырулила полицейская машина с включенной голубой мигалкой и притормозила неподалеку. Задняя дверца распахнулась, и Галип сразу узнал человека, которого из нее вытолкали. Впрочем, взятый в клещи двумя полицейскими, тот уже не походил на героя черно-белого кино; лицо его приобрело куда более живое выражение, под стать синеватым, порочным оттенкам ночи. В ярком свете, заливающем, как и положено, пространство перед полицейским участком, было явственно видно темно-красное пятнышко в уголке рта у задержанного, но мужчина не вытирал кровь. Портфель, который он крепко прижимал к себе, сидя в такси, теперь нес полицейский; сам задержанный шел, потупив глаза, с покорным видом человека, признавшего свою вину, – и в то же время казалось, что он вполне доволен жизнью. Поравнявшись с Галипом у крыльца полицейского участка, незнакомец бросил на него взгляд, полный какого-то странного, жутковатого веселья, и сказал:

– Добрый вечер, бей-эфенди!

– Добрый вечер! – нерешительно ответил Галип.

– Кто это? – спросил полицейский, указав на Галипа.

Но ответа тот не услышал, потому что задержанного втолкнули за дверь.

Когда Галип вышел на проспект, был уже второй час ночи, однако по присыпанным снегом тротуарам еще брели редкие прохожие. «На одной из улиц, идущих параллельно саду английского консульства, – сказал себе Галип, – есть открытый до утра бар, куда ходят не только богатые провинциалы, приезжающие в Стамбул спустить свои денежки, но и приличные, образованные люди». Такого рода сведения Рюйя черпала из литературно-художественных журналов, которые писали о подобных заведениях, не забывая подпустить иронии.

Дойдя до старинного здания отеля «Токатлыян», Галип наткнулся на Искендера, от которого так и разило ракы. Искендер рассказал, что вытащил съемочную группу Би-би-си из отеля «Пера-Палас», чтобы показать англичанам «Стамбул „Тысячи и одной ночи“»: собак, роющихся в мусорных баках; торговцев коврами и гашишем; упитанных танцовщиц, исполняющих танец живота; бандитов Бейоглу и прочее в том же духе. Потом они посетили питейное заведение в одном из переулков поблизости. Пока они там сидели, какой-то странный человек с портфелем по непонятной причине затеял ссору (не с ними), прибыли полицейские, скрутили его и увели, а другой участник ссоры успел выскочить в окно. После этого происшествия к ним за столик подсели другие люди, и началось увлекательное ночное застолье, к которому Галип, если хочет, тоже может присоединиться. Некоторое время побродив по Бейоглу (Искендер искал сигареты без фильтра), они зашли в заведение, над входом в которое красовалась вывеска «Ночной клуб».

Галипа встретили шумно, радостно, но без особого интереса. Красивая англичанка из съемочной группы рассказывала какую-то историю. Музыканты сидели, отложив инструменты; на маленькую сцену вышел фокусник и принялся доставать из большой коробки другие, поменьше, а из тех – еще меньше. У его ассистентки были кривые ноги, а внизу живота виднелся шрам от кесарева сечения. Галип подумал, что эта женщина могла родить не ребенка, а разве что сонного кролика – того, что она сейчас держала в руках. Продемонстрировав позаимствованный у Зати Сунгура[110] номер с исчезающим радиоприемником, фокусник снова начал доставать одни коробки из других, и интерес зрителей ослаб.

Меж тем англичанка, сидевшая за дальним от Галипа концом стола, продолжала свой рассказ, а Искендер переводил его на турецкий. Галип внимательно слушал, надеясь по выражению лица рассказчицы уловить смысл истории, начала которой не слышал. В оставшейся части речь шла о женщине (Галип решил, что англичанка говорит о самой себе), пытавшейся убедить влюбленного в нее мужчину, с которым была знакома с девяти лет, в очевидной истине: изображение на византийской монете, поднятой водолазом с морского дна, заключает в себе вполне определенный смысл. Однако глаза ослепленного любовью мужчины не видели того, что открылось ей, – он мог только писать стихи о своей любви. «Так благодаря найденной водолазом византийской монете, – переводил слова англичанки Искендер, – влюбленные, дети родных братьев, в конце концов смогли пожениться. Но если жизнь женщины, поверившей в волшебную силу выбитого на монете лица, полностью изменилась, то мужчина так ничего и не понял». Поэтому они расстались, и остаток своих дней женщина провела одна в башне. (Галип решил, что это она ушла от мужчины.) Когда стало понятно, что рассказ окончен, за длинным столом воцарилось молчание, призванное выказать уважение слушателей к «человеческим чувствам» героев истории. Галипу это показалось глупым. Может быть, ему и не хотелось, чтобы все по его примеру радовались, что красивая женщина ушла от глупого мужчины, но расстраиваться из-за «трагического» конца истории было, право же, смешно. Что до самой рассказчицы, то в наступившем фальшивом и глупом молчании Галип решил, что ее нельзя назвать красивой – только миловидной.

Затем заговорил высокий мужчина в очках. Искендер сказал, что это писатель, и назвал его имя, которое Галипу уже случалось несколько раз слышать. Высокий мужчина предупредил слушателей, что, хотя в его истории речь и пойдет о писателе, не нужно думать, будто он рассказывает о самом себе. Говорил он об этом немного извиняющимся тоном, словно желая расположить к себе слушателей, но при этом как-то странно улыбался. Смысла улыбки Галип не понял.

Вот что рассказал писатель.

Жил один человек, ни с кем не деля свой кров долгие годы, писал романы и рассказы, которые никому не показывал, а если бы и показал, никто не стал бы их печатать. Писатель был настолько одержим своей работой (в те времена, впрочем, это и работой-то не считалось), настолько поглощен ей, что одиночество превратилось для него в привычку. Он не бывал в обществе – не потому, что не любил людей или порицал их образ жизни, а потому, что никак не мог заставить себя оторваться от стола и выйти за дверь. За долгие годы, проведенные в одиночестве за письменным столом, привычка к «общественной жизни» у него настолько атрофировалась, что, выбравшись в кои-то веки из дому и оказавшись в каком-нибудь многолюдном сборище, он сразу робел, забивался в уголок и ждал, когда сможет вернуться к своему столу. Проводя за этим столом по четырнадцать часов в сутки, а то и больше, спать он ложился под утро, когда с минаретов уже раздавался и плыл над городскими холмами азан, призыв к молитве. Засыпая, он думал о своей возлюбленной, которую за много-много лет видел лишь один раз, да и то случайно; но он не мечтал о той плотской любви, что обычно занимает мысли людей, – нет, он лишь тосковал о спутнице в странствиях по миру сновидений, которая смогла бы положить конец его одиночеству.

Вышло так, что через много лет писатель, всегда говоривший, что о любви знает лишь по книгам и не склонен поддаваться плотскому вожделению, все-таки женился на необыкновенно красивой женщине, о которой мечтал. В его жизни, впрочем, это мало что изменило – как и то, что тогда же его книги наконец стали печатать. Он по-прежнему проводил за письменным столом по четырнадцать часов в сутки, по-прежнему упорно и терпеливо строил предложение за предложением, подолгу смотрел невидящим взглядом на пустой лист бумаги, продумывая подробности новых историй. Изменилось только одно: теперь, ложась под утро в постель, где тихо спала его красавица жена, он ощущал созвучие между ее снами и его собственными, привычно рождающимися под напев азана. Когда он лежал рядом с ней, погружаясь в мир воображения, ему казалось, что между их сонными видениями существует некая связь, похожая на незаметное для самого человека равновесие вдоха и выдоха или на гармонию тихой, немудреной мелодии. Писатель был доволен своей новой жизнью. Оказалось, что спать рядом с другим человеком после стольких лет одиночества совсем не трудно; ему нравилось мечтать, прислушиваясь к дыханию красивой женщины, и верить, что их сны переплетаются друг с другом.

Когда однажды зимним днем жена без всяких объяснений ушла от писателя, для него настали тяжелые дни. Ему уже не удавалось уноситься в мир воображения под звуки утреннего азана, как прежде. Фантазии, которые и до женитьбы, и после нее с такой легкостью у него рождались и превращались в сны, потеряли яркость и убедительность. Появилась в них какая-то нерешительность, загадочная недосказанность, заводящая писателя в жутковатые тупики, – словно это был роман, который никак не получалось писать сообразно замыслу. В первые дни после ухода жены это так его мучило, что писатель, прежде всегда спокойно засыпавший под звуки утреннего азана, теперь не мог забыться сном и много позже того, как начинали щебетать на деревьях первые пташки, взлетали с городских крыш ночующие там чайки и проезжал по улицам мусоровоз, а за ним – первый автобус. Еще хуже было то, что беда, постигшая его фантазии и сны, стала проявляться и в его писательских трудах. Иногда он по двадцать раз переписывал какое-нибудь место и все равно видел, что ему не удается вдохнуть жизнь даже в самые простые предложения. Писатель прикладывал немало усилий, пытаясь преодолеть этот кризис, потрясший самые основы его мира: стал придерживаться строгой дисциплины и заставлял себя вспоминать во всех подробностях свои старые сны, чтобы вновь обрести их былую гармонию. А через несколько недель случилось вот что: вновь погрузившись в спокойный сон под звуки утреннего азана, он через некоторое время проснулся, пошел, словно лунатик, к столу, начал писать – и каждое предложение было живым и прекрасным. Тут он понял, во-первых, что преодолел кризис, а во-вторых, что для этого он, сам не отдавая себе в том отчета, прибегнул к странной уловке. Поскольку человеку, от которого ушла жена, затруднительно видеть те сны, какие ему хочется, писатель стал представлять себя таким, каким он был раньше, когда спал в одиночестве и сны его не переплетались со снами красивой женщины. Он столь упорно и часто представлял себе свое былое «я», что в конце концов обрел способность становиться этим воображаемым человеком и спокойно спать, видя его сны. В скором времени он так привык к двойной жизни, что писал уже без всяких усилий и его воображению ничто не мешало. Он наполнял пепельницу окурками тех же сигарет, пил кофе из той же чашки и, превратившись в другого человека, строчил страницу за страницей, а затем в привычное время ложился все в ту же постель и спокойно засыпал, окруженный призраками прошлого.

Когда жена вернулась к нему (или «вернулась домой», как говорила она сама), так же неожиданно и без объяснений, как уходила, для писателя опять наступили трудные времена. Его жизнь вновь пропиталась неопределенностью – той самой, что появилась в его снах в первые дни после того, как он остался один. С трудом уснув, он вскоре просыпался в холодном поту от кошмара; ни старое, ни новое «я» не помогали ему обрести покой, и он в нерешительности без толку бродил между ними, словно сбившийся с пути домой пьянчуга. Однажды утром, в очередной раз измаявшись от бессонницы, писатель встал с постели и, прихватив подушку, пошел в кабинет, где стоял его заваленный бумагами письменный стол и пахло пылью, разогретой на радиаторе центрального отопления. Там он прилег, поджав ноги, на маленький диванчик и тут же погрузился в крепкий сон. И с тех пор он все время ложился спать не со своей безмолвной и загадочной женой и ее непонятными снами, а в кабинете, рядом с письменным столом и своими рукописями. Едва проснувшись, пребывая еще где-то между сном и явью, он садился за стол и в полном душевном спокойствии писал рассказы, которые были словно продолжением его сновидений. Впрочем, вскоре у писателя появился новый повод для тревоги.

Еще до того, как от него ушла жена, он написал книгу – читатели впоследствии назвали ее «историческим романом» – о двух похожих друг на друга людях, поменявшихся местами. Облачаясь в свое старое «я», чтобы иметь возможность спокойно спать и писать, наш герой превращался в человека, написавшего ту книгу, и поскольку он не мог жить ни в своем собственном будущем, ни в будущем того, былого, себя, то оказывалось, что он с прежним увлечением заново сочиняет свою старую историю про двух похожих друг на друга людей. Этот мир, где все сущее подражало чему-то другому, где все люди и сюжеты были одновременно и копиями, и оригиналами других людей и сюжетов, где все истории перетекали одна в другую, стал через некоторое время представляться писателю настолько реальным, что он решил, будто истории, написанные о столь «очевидной» реальности, никого не заинтересуют и необходимо выйти в другой, нереальный мир, о котором ему будет интересно писать, а читателям – читать. Задавшись этой целью, писатель стал по ночам выбираться из дому, оставляя свою прекрасную и загадочную жену тихо спящей в постели, и ходить по темным городским улицам, по окраинным кварталам, где с трудом найдешь хоть один неразбитый фонарь, по подземным ходам, вырытым еще византийцами; заглядывал в кофейни, где собирались любители гашиша и бродяги, в питейные дома и притоны. Увиденное научило его, что жизнь нашего города не менее реальна, чем мир, созданный воображением, и это, разумеется, было подтверждением тому, что мироздание есть книга. Писателю так нравилось часами бродить по городским улицам и закоулкам, читая эту жизнь и обнаруживая на каждой странице новых героев, новые знаки и истории, что теперь он начал бояться, как бы однажды его не покинуло желание возвращаться к спящей в постели красавице жене и своему оборванному на середине повествованию.

Когда писатель закончил свой рассказ, воцарилась тишина – видимо, потому, что речь в нем шла не столько о любви, сколько об одиночестве, и еще потому, что важен здесь был не столько сюжет, сколько манера изложения. Галип подумал, что от каждого из собравшихся, наверное, кто-нибудь когда-нибудь уходил, не объяснив причины, и оттого им любопытно было бы узнать, почему же все-таки писателя бросила жена.

Потом заговорила консоматриса[111] заведения. Она несколько раз повторила, что расскажет непридуманную историю, и пожелала убедиться, что «дорогие туристы» тоже уяснили это обстоятельство, поскольку, по ее мнению, рассказ будет содержать важный урок не только для Турции, но и для всего мира.

История эта произошла не так давно, и не где-нибудь, а в этом самом ночном клубе. Двоюродные брат и сестра встретились здесь после долгой разлуки, и между ними вновь вспыхнула любовь, зародившаяся еще в детские годы. Поскольку девушка была консоматрисой, а молодой человек – бандитом (а значит, и сутенером, пояснила рассказчица, повернувшись к туристам), то «вопрос о чести», который мог бы помешать их чувствам, перед ними не стоял. В то время и в ночном клубе, и во всей стране царили тишина и спокойствие, молодые люди не стреляли друг в друга на улицах, а целовались и к праздникам посылали друг другу по почте не бомбы, а коробки конфет. Наши герои были счастливы. Поскольку отец девушки скоропостижно скончался, они жили в одном доме, но спали в разных комнатах и с нетерпением ждали дня своей свадьбы.

И вот этот день настал. Пока консоматрисы всего Бейоглу, собравшись вокруг невесты, прихорашивались и обрызгивали себя духами, жених отправился в парикмахерскую бриться. А когда он оттуда вышел, его поймала в сети необыкновенно красивая женщина, вмиг лишила разума и отвела в свой номер в отель «Пера-Палас», где они предались любовным утехам. Когда они вволю насладились друг другом, женщина открыла свою тайну: оказывается, эта несчастная была дочерью иранского шаха и английской королевы, проведших вместе полную удовольствий ночь. После рождения ее бросили и постарались о ней забыть, и вот теперь она придумала сложный план мести своим родителям, а для того, чтобы его осуществить, ей понадобилось в числе прочего посетить Стамбул. Она умолила нашего сутенера добыть для нее карту, одна половина которой хранилась в Управлении национальной безопасности, а другая – в штаб-квартире тайной полиции.

Сгорающий от страсти молодой человек попросил разрешения на время уйти и поспешил в ресторан, где должна была состояться свадьба. Гости уже разошлись, только невеста рыдала, забившись в уголок. Наш герой сначала утешил ее, а потом рассказал, что ему доверено «дело государственной важности». Свадьбу отложили и стали через знакомых женщин из ночных клубов, танцовщиц, сводниц и цыганок из Сулукуле искать отставных, опустившихся на дно стамбульских полицейских. В конце концов с их помощью удалось добыть обе половины карты, и только тогда невеста поняла, что с ней, как это часто бывает с работящими стамбульскими девушками, сыграли злую шутку и на самом деле ее жених влюблен в дочь иранского шаха и английской королевы. Спрятав карту под левой грудью, она от отчаяния укрылась в самом низкопробном публичном доме Куледиби, где работали самые распутные женщины и куда ходили самые безнравственные мужчины.

Ее двоюродный брат, понукаемый незаконнорожденной принцессой, принялся обыскивать Стамбул дом за домом. Но чем усерднее он искал, тем понятнее ему становилось, что любит он именно ту женщину, которую ищет, а не ту, что отправила его на поиски, – не принцессу, а подругу детских лет, дочь дяди. В конце концов он нашел ее комнату в том публичном доме и, прильнув к глазку, увидел, как его любимая из последних сил пытается противостоять домогательствам богача в галстуке-бабочке. Наш герой выломал дверь и спас девушку. Над тем его глазом, которым он заглядывал в дырочку и наблюдал сцену, заставляющую сердце обливаться кровью (его полураздетая возлюбленная играла на свирели), появилась большущая родинка, да так и осталась. Точно такая же родинка была у его любимой под левой грудью. Молодой человек сообщил обо всем в полицию, и, когда полицейские арестовали соблазнительницу мужчин в отеле «Пера-Палас», в ее шкатулках обнаружились десятки тысяч фотографий невинных молодых мужчин, голых, в неприличных позах, – всех их коварная принцесса соблазнила и использовала в своих политических интригах. А кроме того, нашлось у нее несколько сотен книг и воззваний с серпом и молотом, какие показывают по телевизору, когда передают новости о задержанных анархистах, завещание последнего османского султана-извращенца и план расчленения Турции с византийским крестом на обложке. Было совершенно ясно, что эта женщина заражала нашу страну анархией, словно сифилисом, однако на некоторых из найденных у нее фотографий были и полицейские, в чем мать родила, если не считать резиновых дубинок, так что дело поспешили замять, и в прессу ничего не просочилось. Однако влюбленным разрешили дать в газету объявление о свадьбе с фотографией.

Тут рассказчица достала из сумочки газетную вырезку с фотографией и попросила пустить ее по кругу. На фотографии была снята она сама в шикарном пальто с воротником из лисьего меха и жемчужных сережках, которые и сейчас были на ней. Затем, заметив, что ее история вызвала некоторые сомнения и даже ироничные улыбки у части аудитории, консоматриса рассердилась, еще раз повторила, что все рассказанное – чистая правда, и позвала фотографа. Оказывается, это был тот самый фотограф, который наделал столько непристойных снимков принцессы и ее жертв. Седой фотограф подошел к их столу, и консоматриса предложила ему рассказать «нашим гостям» какую-нибудь интересную историю о любви, чтобы тем захотелось заказать ему фотографии и оставить хороший бакшиш. Фотограф не заставил долго себя упрашивать.

Лет тридцать тому назад – да, никак не меньше – в его маленькое фотоателье пришел слуга и передал ему приглашение в Шишли, в один из домов у трамвайной линии. Он удивился, почему для съемки развлечений богачей выбрали именно его, работающего по преимуществу в ресторанах, а не какого-нибудь из многочисленных коллег, специализирующихся на подобных заказах, но, конечно, пошел по указанному адресу. Его встретила молодая красивая вдова и сразу приступила к делу: он должен был копировать все те сотни фотографий, которые снимал каждую ночь в увеселительных заведениях Бейоглу, и утром приносить снимки ей. Фотограф, принявший предложение отчасти из любопытства, подумал, что здесь, должно быть, кроется какая-то любовная история, и решил, насколько будет возможно, понаблюдать за заказчицей, шатенкой со слегка раскосыми серо-голубыми глазами. По прошествии первых двух лет сотрудничества он понял, что вдова ищет не какого-то определенного, знакомого ей лично или по фотографиям мужчину, поскольку в наружности тех, чьи снимки она время от времени откладывала и просила укрупнить или кого требовала снять в других позах, не обнаруживалось решительно ничего общего; возраста они тоже были самого разного. В последующие годы, когда общее дело и общая тайна сблизили их, женщина стала откровеннее с фотографом. Например, она могла сказать ему: «Не приноси ты мне фотографии этих пустых лиц, этих ничего не выражающих физиономий! Я не могу разглядеть в них никакого смысла, ни одной буквы!» Если ей и удавалось прочитать (вдова любила употреблять именно это слово) в каком-нибудь лице некий едва заметный смысл, другие снимки того же человека неизменно вызывали у нее разочарование, и она каждый раз сокрушалась: «О Всевышний! Если это все, что мы можем отыскать в ночных клубах и питейных заведениях, где собираются несчастные и разочарованные, чтобы забыть о своих горестях, то насколько же пусты взгляды тех людей, что сидят в кабинетах или стоят за прилавками в магазинах?».

Было, впрочем, несколько случаев, когда в них начинала теплиться надежда. Как-то раз женщина прочитала смысл в изрезанном морщинами лице старика (позже они узнали, что это ювелир), в фотографию которого долго вглядывалась, но уж очень давнишним и застывшим был этот смысл. Морщины на лбу и множество букв под глазами являли собой всего лишь последний перепев былого, ничего не говоривший дню сегодняшнему. Через три года им попалось лицо, исполненное букв, которые говорили – нет, криком кричали – о настоящем. Охваченные волнением, они стали делать увеличенные копии снимков этого человека – бухгалтера, как им удалось выяснить; а потом, одним сумрачным утром, женщина показала фотографу газету с огромной фотографией бухгалтера под заголовком: «Присвоил двадцать миллионов». Преступник стоял между двумя усатыми полицейскими, безмятежно – больше нечего скрывать и бояться, его вывели на чистую воду – глядя на читателей, и его лицо было абсолютно пустым, словно морда окрашенной хной овцы, приготовленной для жертвоприношения.

Разумеется, сидящие за столом, перешептываясь и перемигиваясь, давно уже решили, что между фотографом и его заказчицей возникла любовь и именно об этой любви пойдет речь дальше, но под конец в истории появился совершенно новый герой.

Однажды прохладным летним утром женщина увидела на фотографии большой компании, сидящей за столом в ночном клубе, среди множества бессмысленных лиц такое невероятно сияющее, что в тот же миг твердо решила: одиннадцать лет поисков прошли не зря. На следующую ночь этот человек (потом они выяснили, что ему тридцать три года, он занимается ремонтом часов, а его маленькая мастерская находится в Карагюмрюке) вновь пришел в ночной клуб, так что его без труда удалось сфотографировать еще несколько раз крупным планом, и на его прекрасном, чистом и открытом молодом лице женщина прочитала очень ясный, отчетливый и простой смысл – любовь. Ей были так явственно видны три буквы нового алфавита[112], составляющие слово aşk[113], что она в гневе назвала слепцом фотографа, который не смог разглядеть на лице часовщика ни одной из них. Следующие несколько дней женщина провела в безумном волнении, будто невеста, которой предстоят смотрины; она мучилась, словно заранее знала, что ее любовь обречена на неудачу, – а порой ей вдруг чудился проблеск надежды, и тогда она начинала в мельчайших подробностях представлять себе свое будущее счастье. Не прошло и недели, как все стены ее гостиной оказались увешаны сотнями снимков часового мастера. Какие только предлоги не изобретал, на какие только уловки не шел фотограф, чтобы их сделать!

Однажды вечером ему удалось снять несколько отличных фотографий с самого близкого расстояния, но затем часовщик с необыкновенным лицом перестал появляться в ночном клубе. Женщина просто сходила с ума. Она послала фотографа в Карагюмрюк, но ему не удалось застать часовщика ни в мастерской, ни дома (адрес подсказали местные жители). А через неделю мастерская была уже выставлена на продажу, а из дома хозяин съехал. После этого женщина и видеть не хотела снимки других людей, которые лишь по привычке продолжал приносить ей фотограф, и отказывалась даже бросить взгляд на любые, самые интересные лица. В тот год осень наступила рано. Однажды холодным ветреным утром фотограф пришел к женщине с очередной порцией снимков, которые, как ему казалось, должны ее заинтересовать, но, когда он позвонил в ее дверь, вечно во все сующий нос консьерж с удовольствием сообщил ему, что ханым-эфенди переехала, даже не оставив своего нового адреса. Фотограф с грустью понял, что история эта закончилась и, может быть, теперь начинается его собственная, которую ему предстоит придумать, размышляя о прошлом.

Но на самом деле конец той истории наступил через несколько лет, и узнал о нем фотограф, когда однажды лениво листал газету и его внимание привлек заголовок: «Плеснула в лицо азотной кислотой!» Ревнивую женщину звали не так, как ханым-эфенди из Шишли, выглядела она совершенно иначе, да и возраст был другой. Ее муж, которому она плеснула в лицо кислотой, был не часовым мастером, а прокурором небольшого городка в Центральной Анатолии, где и случилось это происшествие. Да и вообще, ни одна подробность из сообщенных в газете никак не вязалась ни с той женщиной, о которой он думал столько лет, ни с красавцем часовщиком – и все же, едва прочитав слова «азотная кислота», фотограф сразу понял, что эта парочка – они. Все эти годы они состояли в связи, а его использовали и игру затеяли для того, чтобы вместе сбежать и обмануть какого-то неведомого ему, но такого же несчастного мужчину. В тот день, купив еще одну бульварную газету и взглянув на разъеденное кислотой счастливое лицо часовщика, на котором не осталось и следа от смысла и букв, фотограф еще раз убедился в своей правоте.

Фотограф оглядел своих слушателей, обращая особое внимание на иностранных журналистов, и, убедившись, что история произвела на них должное впечатление, увенчал свой рассказ последней деталью, которую поведал с таким видом, будто выдает военную тайну.

Через несколько лет все та же бульварная газета снова опубликовала фотографию разъеденного кислотой лица, назвав ее снимком последней жертвы войны, долгие годы полыхавшей на Ближнем Востоке; под фотографией стояла следующая многозначительная подпись: «Стало быть, всё – во имя любви».

Все с удовольствием стали позировать для общей фотографии, в том числе несколько шапочно знакомых с Галипом журналистов и рекламных агентов, лысый старик с запоминающейся внешностью и двое-трое людей, подсевших со стороны. За столом установилась та непринужденная, дружелюбная атмосфера легкого интереса друг к другу, какая возникает в компании людей, случайно оказавшихся ночью под одной крышей или вместе попавших в не очень серьезную аварию. Посетителей в ночном клубе стало уже заметно меньше, гул голосов стих, давно погасло освещение сцены.

Галип вдруг подумал, что этот ночной клуб очень похож на тот, в котором происходит действие фильма «Запретная любовь» с Тюркян Шорай. Он подозвал пожилого официанта и спросил, не здесь ли снимали картину. Официант – может быть, оттого, что все в этот момент на него обернулись, или же под влиянием услышанных краем уха рассказов – тоже поведал небольшую историю.

Нет, это была история не о кинокартине с Тюркян Шорай, а о совсем другом старом фильме, который снимался в этом ночном клубе и который он, официант, четырнадцать раз посмотрел в кинотеатре «Рюйя», чтобы увидеть самого себя. Дело в том, что продюсер и красавица актриса, игравшая главную роль, попросили, чтобы он снялся в нескольких сценах, и он с радостью согласился. Через два месяца, посмотрев фильм, он обнаружил, что у официанта на экране действительно его лицо и руки – но вот в другой сцене спина, плечи и затылок принадлежат не ему. Каждый раз, когда официант пересматривал фильм, это и пугало его, и наполняло какой-то странной, но приятной дрожью. Скажем больше, он никак не мог привыкнуть к тому, что его слова озвучены другим человеком, голос которого вдобавок часто можно было услышать в других фильмах. Его родственников и знакомых эта жутковатая и сбивающая с толку подмена, в которой было что-то от страшного сна, не заинтересовала. Не поняли они ни кинематографического трюка, ни стоящей за ним важной истины, заключающейся в том, что с помощью такой небольшой уловки человек может выдавать себя за другого, а другого – за себя. Много лет официант напрасно ждет, что когда-нибудь летом, когда в кинотеатрах Бейоглу идут двойные сеансы, там снова покажут фильм, в котором он появляется на несколько мгновений. Он верит, что если ему снова удастся посмотреть эту картину, то он сможет начать совершенно новую жизнь – и не потому, что встретится со своей молодостью, а совсем по другой, «известной» причине, которую не могут понять его знакомые, но понятной тому избранному обществу, что сошлось за этим столом.

Когда пожилой официант отошел, долго говорили о том, что это может быть за «известная причина». По мнению большинства, разумеется, причиной была любовь: официант влюблен в самого себя, или в тот мир, который он видит в себе, или же в «искусство кино». Конец спорам положила консоматриса: она сказала, что официант, как и все бывшие борцы, педик; его несколько раз заставали, когда он стоял раздетый перед зеркалом и ласкал сам себя, а порой он пристает на кухне к молодым поварам.

Лысый старик с запоминающейся внешностью стал возражать против «безосновательного предрассудка» консоматрисы: он, мол, лично знал, в особенности когда жил во Фракии, многих из этих необыкновенных людей, занимающихся древним спортом, который так ценили наши предки, – и у них были замечательные, образцовые семьи. Искендер тем временем рассказал Галипу, откуда взялся старик: он, Искендер, наткнулся на него в фойе отеля «Пера-Палас», когда был занят составлением программы пребывания английских журналистов в Стамбуле, лихорадочно стараясь впихнуть ее в несколько дней, и одновременно разыскивал Джеляля, – да, возможно, это было вечером того дня, когда он позвонил Галипу. Старик рассказал ему, что знаком с Джеляль-беем и сам хотел бы увидеться с ним по личному вопросу, – и присоединился к поискам. В последующие дни он постоянно оказывался рядом и помогал Искендеру и английским журналистам не только в поисках Джеляля, но и в некоторых других делах, тем более что у него оказался широкий круг знакомств (он был военным в отставке). Ему нравилось порой вставить в беседу фразу-другую на ломаном английском. Словом, это был славный старикан, охотно тратящий свободное время на добрые дела, любящий заводить новые знакомства и хорошо знающий Стамбул.

Тем временем знакомый Искендера, поговорив немного о борцах из Фракии, приступил к своей истории, которая оказалась отчасти еще и загадкой.

Однажды пожилой пастух, изнуренный жарким солнцем, вернулся с пастбища посередине дня. Загнав овец в овчарню, он вошел в дом и застал свою обожаемую жену в постели с любовником. На миг растерявшись, пастух схватил нож и убил обоих. Когда же он сдался властям и его привели к кадию[114], он заявил в свою защиту, что убил не жену и ее любовника, а совершенно незнакомых женщину и мужчину, которых обнаружил в своей постели. Логика пастуха была проста: его жена, с которой они много лет прожили в любви, которую он отлично знал и которой полностью доверялся, просто не могла поступить с ним так, а стало быть, в постели лежала другая женщина, да и сам он тогда стал другим человеком. Пастух твердо верил в это удивительное превращение и в знак, поданный ему самим солнцем. Он, разумеется, был готов понести наказание за преступление, совершенное другим человеком, в которого на миг превратился, однако настаивал на том, чтобы убитые им мужчина и женщина были признаны ворами, которые проникли в его жилище и бесстыдно воспользовались его постелью. Отбыв наказание, каким бы оно ни было, пастух намеревался первым делом разыскать свою жену, которую не видел с того самого дня, когда его едва не свалил солнечный удар, а найдя ее, приступить – быть может, с ее помощью – к поискам своего собственного потерянного «я». Какое наказание назначил кадий пастуху?

Слушая ответы, которые давали собравшиеся за столом на загадку отставного полковника, Галип думал, что уже где-то читал или слышал его историю, но никак не мог вспомнить, где именно. Потом, когда он разглядывал один из снимков, которые фотограф успел распечатать и пустить по рукам, ему на миг показалось, что вот сейчас он поймет, откуда же все-таки помнит историю и лысого старика, и тогда скажет этому человеку, кто он такой на самом деле, и без труда разгадает загадку его лица, разглядеть смысл в котором было так же непросто, как в лицах из рассказа фотографа. Когда очередь отвечать дошла до него, Галип сказал, что кадий должен был простить пастуха, и тут почувствовал, что понял, о чем говорит лицо отставного военного: начиная свой рассказ, тот словно был одним человеком, а заканчивая его – уже совсем другим. Что же произошло с ним, пока он говорил, что заставило его измениться?

От Галипа тоже ждали какой-нибудь истории, и он стал рассказывать о любви пожилого одинокого журналиста, уточнив, что много лет назад услышал эту историю от одного из коллег ее героя.

Всю свою жизнь журналист провел, делая переводы для стамбульских газет и журналов, да еще писал рецензии на фильмы и театральные постановки. Поскольку женские платья и украшения интересовали его больше, чем сами женщины, он так и не женился и жил в маленькой двухкомнатной квартирке на задворках Бейоглу вместе с полосатой кошкой, которая казалась еще более старой и одинокой, чем он сам. Так и прошла бы его жизнь без событий и потрясений, если бы ближе к ее концу он не начал читать бесконечно длинную книгу Марселя Пруста о поисках утраченного времени.

Книга до того понравилась пожилому журналисту, что некоторое время он рассказывал о ней каждому встречному и поперечному, но, сколько ни искал, не встретил не то что человека, который смог бы осилить, как он сам, все эти тома на французском языке и полюбить их, но даже никого, кто хотя бы заинтересовался, что же так взволновало его в этом сочинении. Тогда он замкнулся и начал пересказывать самому себе истории и эпизоды из многажды перечитанных томов. Каждый раз, когда ему случалось переживать неприятности, каждый раз, когда приходилось терпеть общество бесчувственных, грубых, эгоистичных и, разумеется, некультурных людей, он говорил себе: «На самом деле я вовсе не здесь! Я сейчас дома, у себя в спальне, и думаю о моей Альбертине, которая спит в соседней комнате, а может быть, уже проснулась, и сейчас я с радостью услышу ее милые, легкие шаги!» Уныло бредя по улице, он, точь-в-точь как рассказчик из романа Пруста, воображал, будто дома его ждет юная и прекрасная Альбертина, одну возможность познакомиться с которой он когда-то уже почел бы за счастье, и представлял себе, чем она занимается, чтобы скоротать ожидание. Вернувшись же в свою квартирку, которую плохонькая печка никак не могла толком обогреть, он с грустью вспоминал страницы другого тома – того, где Альбертина уходит от Пруста. В его душу проникала печаль пустого дома, и он начинал перебирать воспоминания: как они с Альбертиной когда-то весело разговаривали и смеялись в этой самой комнате; как она входила, обязательно сначала позвонив в дверь; как они вместе завтракали; как он пытался бороться с беспрестанными приступами ревности; как они обсуждали свое будущее путешествие в Венецию… Старый журналист словно бы сам становился одновременно и Прустом, и его возлюбленной Альбертиной, и из глаз старика текли горькие и вместе с тем счастливые слезы.

Воскресные дни он проводил дома с полосатой кошкой. Утром, рассердившись на газету, опять опубликовавшую какую-нибудь непристойную историю, или вспомнив об огорчениях, которые причиняли ему любопытные соседи, не желающие его понимать дальние родственники или острые на язык уличные мальчишки, он, бывало, представлял себе, будто служанка Франсуаза нашла в ящичке стола из розового дерева оставленное Альбертиной кольцо, и, повернувшись к воображаемой служанке, говорил ей, громко, так что могла услышать полосатая кошка: «Нет, Франсуаза, Альбертина не забыла его, и отсылать ей кольцо нет нужды, потому что она скоро вернется домой».

Потому-то наша страна такая несчастная и жалкая, что никто здесь не знает Альбертину и не слышал о Прусте, думал старый журналист. Вот когда появятся в этой стране те, кто понимает Пруста и Альбертину, тогда, может быть, для несчастных усатых людей, которых он встречает на улице, начнется новая, лучшая жизнь; может быть, тогда они перестанут бросаться друг на друга с ножами, едва почувствовав укол ревности, а примутся вместо того, по примеру Пруста, вспоминать своих любимых, чтобы те вновь и вновь возникали перед их внутренним взором. А все эти журналисты и переводчики, считающиеся людьми образованными и потому получившие работу в газете, оттого такие скверные и черствые, что не читали Пруста, не знают, кто такая Альбертина, и не понимают, что он, их коллега, сам стал одновременно и Прустом, и Альбертиной.

Но удивительно в этой истории не то, что одинокий пожилой журналист вообразил себя персонажем романа или его автором: любой турок, страстно полюбивший произведение западной литературы, которое никто здесь не читал, рано или поздно начинает искренне верить, что не только прочитал и полюбил, но и сам написал эту книгу, – а потом проникается презрением к окружающим не только за незнакомство с книгой, но и за неспособность писать, как он. Поэтому удивительно не то, что старый журналист считал себя Прустом и Альбертиной, а то, что эту тайну, хранимую ото всех долгие годы, он открыл молодому коллеге, автору популярной колонки.

Возможно, это произошло потому, что старый журналист испытывал к молодому человеку с короткими усиками особую симпатию. В облике его было нечто, напоминающее Пруста и Альбертину: он был красив, невысок ростом, хорошо сложен; у него были стройные ноги, длинные ресницы, мягкая и шелковистая смуглая кожа, как у пакистанца. Но внешностью сходство исчерпывалось. Интерес к европейской литературе у молодого красавца не пошел дальше Поль де Кока и Питигрилли[115].

Выслушав рассказ старика, он сначала расхохотался, а потом заявил, что напишет про эту пикантную историю в своей колонке.

Поняв, какую ошибку совершил, старый журналист стал умолять молодого коллегу забыть обо всем, что тот услышал, но юнец продолжал смеяться, не обращая на него внимания. Старик вернулся домой и тут понял, что весь его мир рухнул: он уже не мог больше размышлять в своем одиноком жилище ни о ревности Пруста, ни о прекрасных днях, проведенных с Альбертиной, ни о том, куда та ушла от него. История его необыкновенной, волшебной, чистой и возвышенной любви, о которой прежде во всем Стамбуле знал только он один, которая служила для него единственным источником гордости, скоро будет глумливо пересказана сотням тысяч недоумков; иначе говоря, Альбертина, которой он столько лет поклонялся, как богине, будет все равно что изнасилована. Балбес читатель, которого не интересует в газете ничего, кроме сплетен о злоупотреблениях премьер-министра или обсуждения ошибок, сделанных ведущими радиопередач, прочитает на газетной странице, которую потом подложит под мусорное ведро или на которой будет чистить рыбу, прекрасное имя Альбертины – той, кого он, несчастный старик, так любил и так жестоко ревновал, о которой так невыносимо тосковал, когда она ушла от него, той, чей образ навсегда остался в его памяти с того самого дня, как он впервые увидел ее в Бальбеке, когда она садилась на велосипед… При мысли об этом ему хотелось только одного – умереть.

Пожилому журналисту не оставалось ничего иного, кроме как, собравшись с духом, позвонить молодому красивому коллеге с шелковистой кожей и попросить его не писать в своей колонке о Прусте и Альбертине, об этой неисцелимой, ни на что не похожей любви, о безысходной и безграничной ревности, которую никто никогда не сможет понять, кроме него самого. Он даже набрался храбрости прибавить: «Вы ведь даже не читали это произведение Марселя Пруста!» А молодой человек уже успел забыть о пикантной истории. «Что-что? Какое произведение? Вы о чем?» – спросил он. Тогда старик рассказал ему все заново, и молодой жестокосердный журналист вновь весело расхохотался: да-да, конечно же, про эту историю обязательно нужно будет написать! Может быть, он даже подумал, что старик именно этого от него и хочет.

И действительно, написал. Пожилой журналист был представлен в статье, больше похожей на художественный рассказ, точно таким, каким вы его уже знаете: одиноким и печальным пожилым стамбульцем, который влюбился в героиню странного западного романа и возомнил себя одновременно и персонажем, и автором этой книги. В довершение сходства у старика из статьи тоже имелась полосатая кошка. Старик из статьи тоже был потрясен, узнав, как насмехаются над ним в газетной статье. И настоящему старику, точно так же как герою статьи, захотелось умереть, когда он увидел напечатанные в газете имена Пруста и Альбертины. В последние тоскливые ночи его жизни в кошмарных снах ему стали являться Прусты, Альбертины и пожилые журналисты из статьи, бесконечной чередой выплывая из какого-то бездонного колодца. Просыпаясь среди ночи в холодном поту, старик уже не мог найти утешения: любви, грезы о которой дарили ему счастье, ибо о ней никто не знал, больше не было. Когда через три дня после публикации жестокой статьи выломали дверь его квартиры, было установлено, что он тихо скончался во сне – задохнулся от дыма вечно чадящей печки. Полосатая кошка два дня сидела голодная, но все же не осмелилась обглодать труп своего хозяина.

Как и в случае со всеми предыдущими историями, рассказ Галипа, хотя и печальный, сблизил слушателей, и они повеселели. Несколько человек, среди которых были иностранные журналисты, встали из-за стола и под музыку, доносившуюся из невидимого радиоприемника, принялись кружить в танце с консоматрисами. Так они развлекались, болтали и пересмеивались до самого закрытия ночного клуба.