Черная книга.

Глава 5. Загадки на лицах.

Во вторник утром, садясь за стол, заваленный газетными вырезками, Галип был настроен не столь оптимистично, как накануне. После целого дня, проведенного за чтением, образ Джеляля в его сознании изменился (и совсем не так, как хотелось бы), а оттого, наверное, и цель изучения вырезок стала менее понятной. Но иного выхода все равно не было, только и оставалось, что читать статьи и заметки, извлеченные из шкафа в коридоре, и строить предположения о том, где могут прятаться Джеляль и Рюйя; а потому, сидя за столом, Галип чувствовал, что на душе у него спокойно, как у человека, который сделал все, что мог, перед лицом надвигающейся катастрофы. К тому же читать статьи Джеляля в комнате, наполненной счастливыми воспоминаниями детства, было куда лучше, чем торчать в пыльной конторе в Сиркеджи, составляя договоры аренды для квартиросъемщиков, желающих обезопасить себя от нападок хозяев дома, или изучая документы из дела о тяжбе между пройдохами-торговцами. Он ощущал радостное возбуждение, словно чиновник, которому дали более интересную должность и предоставили более удобное рабочее место, – пусть все это и грозило в будущем бедой.

Второй раз за утро сварив себе кофе, Галип с тем же радостным возбуждением снова перебрал все зацепки, что были у него на руках. Статья «Извинения и насмешки» в свежем номере «Миллийет», что лежал под дверью, была ему знакома – впервые ее напечатали много лет назад. Стало быть, в воскресенье Джеляль не прислал в газету ничего нового. Это была уже шестая старая статья подряд, в запасе оставалась только одна. Если в ближайшие тридцать шесть часов Джеляль не отправит в редакцию новый материал, то в четверг газета выйдет без его колонки. Вот уже тридцать пять лет каждое утро Галипа начиналось с чтения статьи Джеляля. В отличие от многих своих коллег, Джеляль за все это время ни разу не оставил газету без своей колонки по причине болезни или отпуска. И одна мысль о том, что ее может не оказаться на второй полосе, вселяла в Галипа ужас. Это была бы настоящая катастрофа – сродни отступлению вод Босфора.

Чтобы не упустить ни одной возможной зацепки, Галип включил в розетку вилку телефона, которую выдернул тем вечером, когда пришел сюда, и перебрал в памяти все, о чем говорил с человеком, который представился Махиром Икинджи. Упоминания о «сундучном убийстве» и военном перевороте напомнили Галипу некоторые старые статьи Джеляля. Он достал их из коробок, внимательно прочитал и вспомнил другие статьи и отдельные места из статей Джеляля, где говорилось о разных Махди. Собрать вместе все отрывки, рассыпанные по множеству публикаций разных лет, оказалось непросто; это заняло так много времени, что за письменный стол Галип вернулся ужасно усталым, словно успел проработать целый день.

Когда в начале шестидесятых Джеляль писал статьи, неявно призывающие к новому военному перевороту, он, очевидно, руководствовался принципом, изложенным им в статьях о Мевляне: если публицист желает внушить широкому кругу читателей какую-нибудь мысль, он должен взбаламутить осадок их воспоминаний и извлечь эту мысль из глубин их памяти, словно древний галеон, несколько столетий пролежавший на дне Черного моря. Знакомясь с занимательными сведениями, выуженными Джелялем с этой целью из исторических источников, Галип, как хороший читатель, ждал, что сейчас будет взбаламучен осадок его воспоминаний, но оживилось лишь воображение.

Галип читал о пророчестве, согласно которому двенадцатый имам[140] посеет страх и ужас среди золотых дел мастеров с Капалычарши, использующих неверные весы. Читал о том, как сын одного шейха, провозглашенный своим отцом Махди, повел курдских пастухов и кузнецов штурмовать крепости (об этом рассказано в «Истории» Силяхдара[141]). Читал о юном посудомойщике, который однажды увидел во сне пророка Мухаммеда на заднем сиденье белого «кадиллака» с открытым верхом, что ехал по грязным мостовым Бейоглу. После этого юноша объявил себя Махди и поднял проституток, цыган, карманников, бездомных бродяг, мальчишек, торгующих сигаретами, и чистильщиков обуви на борьбу с бандитами и сутенерами… Все это представало перед внутренним взором Галипа в цветах его собственной жизни и собственных фантазий – черепично-красном и рассветно-оранжевом. Впрочем, затем ему встретилось несколько историй, пробудивших и его память. Читая о самозванце, который объявил себя сначала наследником престола, затем султаном Мехметом Охотником[142], а в конце концов и пророком, Галип вспомнил, как улыбалась Рюйя своей всегдашней, сонно-доброжелательной улыбкой однажды вечером, когда Джеляль рассуждал о том, нельзя ли заменить его неким Лже-джелялем, который писал бы за него статьи (это, сказал он, удастся тому, кто сможет пользоваться моей памятью, как своей). В этот же самый миг Галип с ужасом почувствовал, что его втягивают в опасную игру, которая может завершиться смертельной западней.

Он снова просмотрел записную книжку с телефонными номерами, сравнивая номера и имена их обладателей с номерами и именами из телефонного справочника. По некоторым номерам, показавшимся ему подозрительными, Галип позвонил. Сначала он попал в мастерскую пластмассовых изделий, где ему предложили приобрести тазы для стирки, ведра, корзины для белья и сообщили, что берутся по предоставленному образцу изготовить любые предметы любого цвета – несколько сотен штук всего за неделю. На второй звонок ответил ребенок – сказал, что живет с мамой, папой и бабушкой, но папы сейчас нет дома; потом в разговор вмешался не упомянутый мальчиком старший брат – этот успел сообщить, что они не говорят незнакомым людям, как их зовут, а потом трубку взяла мать. «Кто вы? Кто вы? – спросила она испуганно и настороженно. – Вы набрали неверный номер».

Когда Галип начал читать пометки, сделанные Джелялем на автобусных билетиках и билетах в кино, уже перевалило за полдень. На некоторых аккуратным почерком были записаны мысли по поводу просмотренного фильма, на других – имена актеров и актрис. Часть имен была подчеркнута, и Галип пытался понять, что это означает. На автобусных билетах также обнаружились имена и другие слова, а на одном – даже изображение лица, составленное из букв латинского алфавита. (Билет стоил пятнадцать курушей, а значит, был напечатан в начале шестидесятых годов.) Галип продолжал читать… Давнишние рецензии на кинофильмы, кое-какие из самых первых репортажей («Вчера наш город посетила знаменитая американская актриса Мэри Марлоу!»), незаконченные наброски кроссвордов, наугад выбранные письма читателей и вырезки с новостными заметками о совершенных в Бейоглу преступлениях, про которые Джеляль собирался написать статью. Большинство преступлений словно подражали одно другому. И создавалось такое впечатление не только потому, что преступники выбирали орудием убийства кухонные ножи, а временем – полночь. И не только потому, что убийца или его жертва – а то и оба – часто бывали в стельку пьяны. Происходило это еще и по той причине, что автор заметок пытался взывать к чувствам суровых мужчин и избирал один и тот же морализаторский тон, недвусмысленно намекая: печальный конец ждет всех, кто идет по темной дорожке! Возвращаясь впоследствии к этим преступлениям в своих статьях, Джеляль пользовался также заметками, опубликованными под рубрикой «Замечательные уголки Стамбула» (Джихангир, Таксим, Лалели, Куртулуш), – вырезки с ними тоже попались Галипу на глаза. В той же коробке лежали статьи из серии «Впервые в истории нашей страны» – одна из них напомнила Галипу, что первая в Турции книга с латинским шрифтом издана владельцем библиотеки «Просвещение» Касым-беем в 1928 году. Тот же Касым-бей выпускал отрывной календарь, на листках которого помимо кулинарных рецептов, которые очень нравились Рюйе, а также безобидных анекдотов и высказываний Ататюрка, великих исламских мыслителей и западных философов вроде Бенджамина Франклина и Боттфолио печатались, например, изображения циферблатов, чьи стрелки указывали время намаза. Заметив, что кое-где Джеляль подправил циферблаты ручкой, уподобив их круглым физиономиям с длинным носом или усами, Галип убедил себя, что нашел новую зацепку, и сделал пометку на чистом листе бумаги. За обедом – только хлеб, сыр и яблоки – он время от времени со странным интересом поглядывал на эту пометку.

На последних страницах тетради, где вкратце излагалось содержание двух детективных романов («Золотой жук» и «Седьмая буква»), а также были выписаны шифры с ключами к ним из книг про линию Мажино и немецких шпионов, Галип обнаружил дрожащую зеленую линию, проведенную шариковой ручкой. Было в ней нечто напоминающее зеленые стрелки на картах Каира, Дамаска и Стамбула, а в некоторых местах ее изгибы уподоблялись цветкам, чертам человеческого лица или вьющейся по равнине узкой речке. Проследив непонятные асимметричные зигзаги страница за страницей, на пятой Галип нашел разгадку. Посредине пустого листа лежал засохший муравей. Зеленая ручка, стало быть, следовала за ним по пятам, отмечая торопливое и неуверенное продвижение насекомого. На пятой странице блужданиям усталого муравья был положен конец – тетрадь захлопнулась. Галип попытался выяснить, сколько лет назад несчастный был приговорен к смерти за то, что его странствия так и не привели ни к какому результату, – таким образом можно было бы прикинуть, не имеют ли обстоятельства его кончины какого-нибудь отношения к статьям Джеляля о Мевляне. В четвертом томе «Месневи» Мевляна рассказывает историю о муравье, ползающем по странице манускрипта: сначала муравей видит только нарциссы и лилии арабских букв, потом замечает, что сад слов создает перо, затем понимает, что пером движет рука, а рукой – разум. «А далее, – прибавил в своей статье Джеляль, – муравей осознал, что этим разумом руководит другой разум». Так в очередной раз переплелись образы, созданные фантазией поэта-суфия, и сны Джеляля. Может быть, Галипу и удалось бы установить логическую связь между периодом, в который велась тетрадь, и статьями, но на последних страницах всего лишь перечислялись даты и места некоторых крупных стамбульских пожаров былых лет и приводился список погибших в огне деревянных особняков.

Затем Галип прочитал статью о проделках помощника книготорговца, который в начале века ходил по домам, предлагая купить свой товар. Каждый день он садился на пароход, чтобы отправиться в какой-нибудь облюбованный богачами район Стамбула, и, отчаянно торгуясь, продавал книги из своего мешка гаремным женщинам, старикам, неспособным выйти из дому, чиновникам, заваленным работой, и маленьким фантазерам – детям. Однако основными его клиентами были министры, которые так боялись соглядатаев Абдул-Хамида, следивших за соблюдением запретов султана, что не смели выходить из дому никуда, кроме как на службу. Продавая им книги, молодой человек вкладывал в них тайные послания, а чтобы министры (Джеляль написал «его читатели») могли уразуметь их смысл, постепенно раскрывал им тайны хуруфитов. Читая об этом, Галип думал, что потихоньку становится другим человеком, как и хотел. И вместе с мыслью, что тайны хуруфитов, в сущности, довольно детские, как секретный алфавит в конце книжки, когда-то (дело было в субботу) подаренной маленькой Рюйе Джелялем (это был адаптированный американский роман, действие которого разворачивалось в далеких морях), пришла уверенность, что чтение может сделать человека другим. Тут зазвонил телефон. Сняв трубку, Галип, конечно же, услышал тот же голос, что и в прошлый раз, только теперь он показался Галипу моложе.

– Как я рад, что ты включил телефон, Джеляль-бей! Мне не хотелось даже думать о том, что подобный тебе человек может быть оторван от города и от всей страны в дни, когда каждый миг грозит принести с собой что угодно, даже самое страшное!

– До какой страницы справочника добрался?

– Я работаю изо всех сил, но дело продвигается медленнее, чем я рассчитывал. Когда час за часом читаешь цифры, чего только не приходит в голову! Я стал видеть в цифрах магические формулы, тайную симметрию, повторы, шаблоны, фигуры. Из-за этого работа замедляется.

– А лица видишь?

– Да, но они появляются, если цифры переставить определенным образом. Цифры ведь не всегда говорят, по временам они молчат. Иногда я слышу, как мне что-то нашептывают четверки, появляясь одна за другой. Идут по двое, выстраиваются симметрично по клеточкам, глядь – и получилось шестнадцать. А на их прежние места встают семерки и тоже шепчут. Мне хочется думать, что это все дурацкие совпадения, но когда видишь, что номер сто сорок двадцать два сорок принадлежит Тимуру Йылдырымоглу, как тут не вспомнить битву при Анкаре тысяча четыреста второго года[143] и то, что варвар Тимур после победы взял жену Йылдырыма в свой гарем? Справочник пропитан нашей историей, историей Стамбула! Я отвлекаюсь на это, медленнее переворачиваю страницы и никак не могу добраться до тебя, хотя знаю, что только ты можешь остановить самый опасный заговор. Ты стронул с места эту лавину, и потому лишь в твоих силах предотвратить переворот!

– В самом деле?

– В прошлый раз я не сказал, что они верят в Махди и ждут Его прихода. Этих военных всего горстка, но они прочитали некоторые твои давнишние статьи – мало того, поверили написанному там, как когда-то поверил я. Вспомни статьи, которые ты писал в начале шестьдесят первого года, свое подражание главе «Великий инквизитор». Взгляни на последний абзац той колонки, в которой так ехидно отзывался о счастливой семье, изображенной на билетах Национальной лотереи… Мать вяжет, отец читает газету, возможно твою статью, сын прилежно делает уроки, бабушка и кошка дремлют у печки. Если все семьи безоблачно счастливы, почему же лотерейные билеты пользуются таким большим спросом? Так говорил ты и объяснял, отчего не веришь в подобное счастье. Освежи в памяти кое-какие свои кинорецензии. По какой причине ты тогда так издевался над турецкими фильмами? Столько людей с удовольствием, пусть и не с восторгом, смотрели эти картины, говорящие о нас, о наших чувствах. Ты же замечал в них только флаконы с одеколоном на тумбочке у кровати, фотографии, расставленные на пианино, клавиши которого давно затянуло паутиной, открытки, заткнутые за раму зеркала, фарфоровых собачек на радиоприемнике и прочий антураж. Почему?

– Не знаю.

– О нет, знаешь! Ты хотел выставить все это признаками нашего убожества и унижения. Точно так же ты писал о жалких вещицах, брошенных в проем между домами, о семействах, живущих в разных квартирах одного дома, о традиции брать в жены двоюродных сестер, о креслах, покрытых чехлами, чтобы не потерлась обивка. Все это в твоем изложении были унылые признаки пошлости, в которой мы погрязли, и необратимого падения. Однако затем в так называемых исторических статьях ты намекал, что спасение все же возможно, что даже в самый беспросветный день может явиться тот, кто выведет нас из убожества. Спаситель, который жил давным-давно, может быть много веков назад, воскреснет и придет в Стамбул в облике Мевляны Джеляледдина, Шейха Галипа или автора ежедневной газетной колонки! Ты писал об этом, потом писал, как печальны женщины, ждущие своей очереди у источника в квартале на окраине, и о горестных признаниях в любви, вырезанных на деревянных спинках сидений в старых трамваях, а молодые офицеры верили тебе. Они думали, что с приходом Махди печали и убожеству настанет конец и все разом сделается таким, как надо! Ты знал их! Ты для них писал!

– Ну, хорошо, а сейчас-то ты чего хочешь?

– Хочу просто тебя увидеть.

– А зачем? Никакого досье на самом деле нет, так ведь?

– Мне бы только увидеть тебя, и я все объясню.

– И имя ты назвал вымышленное!

– Я хочу увидеть тебя, – не унимался голос в трубке. Звучал он фальшиво и в то же время, как ни странно, жалко и убедительно. Таким голосом говорят «Я люблю тебя!» актеры, дублирующие иностранные фильмы. – Я хочу увидеть тебя. Когда мы встретимся, ты поймешь, почему мне так нужно тебя увидеть. Никто-никто не знает тебя лучше, чем я. Я знаю, что по ночам ты не спишь, завариваешь чай, кофе, куришь сигареты «Малтепе», которые сначала сушишь на батарее, и предаешься размышлениям и мечтам. Я знаю, что свои статьи ты печатаешь на машинке и правишь зеленой шариковой ручкой, что ты недоволен собой и своей жизнью. И еще я знаю, что, расхаживая до самого утра из комнаты в комнату, ты мечтаешь стать кем-то другим, но никак не можешь решить, на чьем месте хотел бы оказаться.

– Я много писал об этом.

– Я знаю, что ты не любишь отца, который, вернувшись из Африки с новой женой, выгнал тебя с чердачного этажа, где ты ютился. Знаю, брат мой, знаю, как нелегко тебе приходилось в те годы, когда ты переехал к матери! Ты, бедный корреспондент по Бейоглу, писал о преступлениях, которых на самом деле не было, брал интервью у несуществующих звезд выдуманных американских фильмов в «Пера-Паласе», курил опиум, чтобы завоевать доверие турок-наркоманов и записать их признания! Однажды, чтобы закончить роман о борцах, который печатался под псевдонимом, ты отправился в поездку по Анатолии, и тебя там избили! В рубрике «Хочешь – верь, хочешь – нет» ты со слезами на глазах рассказывал о собственной жизни, и никто об этом не догадался! Я знаю, что у тебя потеют руки, что ты дважды попадал в автомобильные аварии, что тебе еще ни разу не удавалось купить ботинки, которые не пропускали бы воду, что ты боишься одиночества, но все время один. Ты любишь подниматься на минареты, листать порнографические журналы, рыться среди всякой всячины в лавке Аладдина и общаться со своей единокровной сестрой. Кто еще может знать обо всем этом, кроме меня?

– Очень многие, – осадил собеседника Галип. – Любой может прочитать об этом в моих статьях. Так ты скажешь, зачем на самом деле хочешь меня увидеть, или нет?

– Военный переворот!

– Я вешаю трубку.

– Клянусь! – Голос незнакомца звучал тревожно, даже отчаянно. – Я все объясню, когда мы увидимся!

Галип выключил телефон из розетки. Потом сходил в коридор, взял отлично переплетенный выпускной альбом Военной академии за 1947 год, на который обратил внимание еще накануне, и уселся с ним в кресло, где сидел Джеляль, когда по вечерам возвращался домой, усталый и разбитый. Альбом, как положено, открывался фотографиями и высказываниями Ататюрка, президента, начальника Генерального штаба, всех командующих армиями, начальника академии и ее преподавателей, а все остальные страницы были заполнены снимками выпускников. Переворачивая переложенные папиросной бумагой листы, Галип размышлял о том, что не знает толком, почему после телефонного разговора заинтересовался альбомом, а еще о том, что все лица, все взгляды людей на снимках кажутся ему до странности похожими, словно фуражки у них на головах или знаки различия в петлицах. На какое-то мгновение он почувствовал себя так, будто рассматривает старый нумизматический журнал, найденный среди дешевых потрепанных книг в пыльной коробке перед лавкой букиниста, журнал, где не увидишь ничего, кроме образцов старинных серебряных монет, отличить которые друг от друга под силу лишь специалисту. Он почувствовал, что вновь слышит мотив, звучавший в его ушах, когда он шагал по улицам или сидел в салоне парохода. Смотреть на лица было приятно.

Галипу вспомнилось, как радостно было в детстве, получив долгожданный новый номер детского журнала с картинками, листать его и ощущать запах типографской краски и бумаги. Конечно, книги правы: все на свете взаимосвязано. Он стал замечать на фотографиях выражение, которое на миг проглядывало в лицах встречных, когда он шел по улицам; он словно сам наполнял смыслом лица и глаза.

Наверняка в альбоме имелись и фотографии большинства тех офицеров, кто в начале шестидесятых будет готовить неудачные военные перевороты, – кроме генералов, которые, не подвергая себя опасности, издалека поощряли молодых бунтарей. Однако в надписях и рисунках, сделанных Джелялем на страницах, а кое-где – и на папиросной бумаге между ними, не угадывалось ничего имеющего отношение к переворотам. Одним были пририсованы усы и бороды, как любят делать дети, у других, напротив, уже имеющиеся усы, а также скулы оказались слегка затушеваны. У некоторых людей с фотографий морщинки на лбу превратились в целые надписи, бессмысленные последовательности латинских букв; у других обведенные ровными линиями мешки под глазами составили буквы «о» и «с»; кому-то были пририсованы звезды, кому-то – рога или очки. У молодых офицеров значками были отмечены челюстные и лобные кости, а также носовые хрящи; кое у кого на лицах появились линии, помогающие оценить их пропорции, соотношение носа и губ, лба и нижней челюсти. Под некоторыми фотографиями стояли сноски, отсылающие к снимкам на других страницах. На лицах многих выпускников красовались нарисованные прыщи, бородавки, родинки, язвочки, синяки и следы от ожогов. Сбоку от удивительно ясного и чистого лица, решительно не оставлявшего места для изображения морщинок или буковок, Джеляль написал: «Отретушированные фотографии убивают душу!».

Перелистывая другие памятные альбомы, взятые с той же полки, Галип еще несколько раз наткнулся на эту фразу. На фотографиях учеников инженерного училища, профессоров медицинского факультета, депутатов Великого национального собрания, избранных в 1950 году, инженеров и управляющих железнодорожной линии Сивас – Кайсери, членов Общества содействия благоустройству города Бурса и добровольцев из Измира, отправляющихся на войну в Корею, рукой Джеляля были сделаны такие же пометки и рисунки. Большинство лиц разделяла надвое вертикальная черта – видимо, для того, чтобы яснее проступали буквы на двух половинах. Галип то поспешно перелистывал страницы, то подолгу задерживался на каком-нибудь снимке, словно пытаясь в последнюю секунду удержать на краю бездонной пропасти забвения с большим трудом припомненный эпизод или же силясь восстановить в памяти адрес дома, куда его когда-то привели в ночной темноте. Некоторые лица так и не открывали ничего сверх бросающегося в глаза сразу; другие, поначалу неподвижные и спокойные, вдруг начинали рассказывать истории. В такие моменты у Галипа рождались цветовые ассоциации и вспоминалось всякое-разное: то печальный взгляд девушки-официантки, промелькнувший в эпизоде давным-давно виденного иностранного фильма, то услышанный недавно по радио обрывок песни, которая ему очень нравилась, хотя еще ни разу не удалось послушать ее с самого начала.

Когда стало темнеть, Галип притащил в кабинет все альбомы и коробки с фотографиями, вырезанными из газет и журналов, какие только смог найти в шкафу, положил на стол и принялся лихорадочно, словно пьяный, перебирать их. Перед его взглядом одно за другим появлялись лица людей, неизвестно где, когда и при каких обстоятельствах сфотографированных: молодые девушки, господа в фетровых шляпах, женщины в платках, юноши с чистыми лицами, опустившиеся, отчаявшиеся страдальцы. Попадались и фотографии несчастных, не оставлявшие сомнений относительно того, где и как они сняты: два крестьянина, с беспокойством следящих, как их староста под снисходительными взглядами министров и полицейских-телохранителей подает прошение премьеру; мать, которой во время пожара в Бешикташе удалось спасти из горящего дома своего ребенка и кое-какой скарб; женщины, выстроившиеся в очередь перед кинотеатром «Альгамбра», чтобы купить билеты на фильм с Абд-аль-Вахабом[144]; знаменитая киноактриса и исполнительница танца живота, задержанная за хранение гашиша и доставленная в полицейский участок Бейоглу; уличенный в присвоении денег бухгалтер, чье лицо вмиг лишилось всякого выражения… Снимки, которые Галип наугад вытаскивал из коробок, казалось, сами рассказывали, почему они вырезаны и сохранены. «Что может нести больше смысла и быть интереснее фотографии – документа, запечатлевшего выражение человеческого лица?» – думал он.

Даже в самых «пустых» лицах, выражение и смысл которых убили ретушь и прочие излюбленные приемы фотографов, проглядывали воспоминания, опасения, тщательно оберегаемые тайны и печаль, невыразимая словами и потому застывшая во взгляде. От этого почему-то становилось очень грустно. Галип еле сдерживал слезы, глядя на счастливое и растерянное лицо подмастерья одеяльщика, выигравшего самый большой денежный приз в Национальной лотерее, на сотрудника страховой компании, зарезавшего свою жену, на королеву красоты, которая заняла на конкурсе в Европе третье место и, стало быть, «наилучшим образом представила нашу страну на международном уровне».

В некоторых лицах Галип видел следы печали, о которой читал в статьях Джеляля; наверняка, решил он, Джеляль смотрел на эти фотографии, когда писал. Вот, например, статью, где упоминается белье на веревках рядом с домами бедняков, чьи окна выходят на фабричный склад, он, должно быть, писал, глядя на лицо нашего чемпиона по любительскому боксу в категории до пятидесяти семи килограммов. Пассаж о кривых улочках Галаты, которые на самом деле кривы только на взгляд иностранцев, навеян снимком иссиня-бледного лица певицы, которая дожила до ста одиннадцати лет и с горделивым достоинством намекала на свой далеко зашедший роман с Ататюрком. Лица мертвых паломников в тюбетейках, возвращавшихся на автобусе из хаджа и попавших в аварию, напомнили Галипу о статье, посвященной старым картам и гравюрам Стамбула. В ней Джеляль утверждал, что на некоторых картах указаны места, где зарыты клады, а на кое-каких исполненных европейцами гравюрах зашифрованы имена обезумевших от ненависти к нам злоумышленников, приезжавших в Стамбул ради покушения на султана. Галип подумал, что между этой статьей, сочиненной Джелялем в одной из тайных стамбульских квартир, где тот проводил по нескольку недель, ни с кем не общаясь, и картами, испещренными зелеными пометками, определенно есть какая-то связь.

Глядя на карту Стамбула, он начал вслух по слогам читать названия районов. Многие слова от постоянного употребления на протяжении многих-многих лет настолько обросли воспоминаниями, что уже не напоминали Галипу ни о чем конкретном, так же как «вода» или «вещь». Но названия районов, игравших в его жизни не такую важную роль, сразу вызывали ассоциации, стоило произнести их вслух. Галип вспомнил, что у Джеляля была серия статей, объединенная названием «Укромные уголки Стамбула». Достав из шкафа вырезки с этими статьями, он обнаружил, что рассказывается там не столько о неизвестных местах города, сколько о всяких мелких эпизодах из жизни Джеляля. В другое время Галип лишь улыбнулся бы, но теперь разочарование оказалось до того горьким, что он со злостью подумал: всю свою жизнь в журналистике Джеляль был обманщиком, причем обманывал не одних лишь читателей, но и самого себя – совершенно сознательно. Читая о мелкой стычке между пассажирами трамвая, следующего из Фатиха в Харбийе, о мальчике, который ушел из дому в бакалейную лавку (дело было в Ферикёе) и больше не вернулся, о музыке, которую рождало тиканье часов в лавке часовщика из Топхане, Галип бормотал про себя: «Больше не обманешь!» Вскоре вместе с мыслью о том, что Джеляль может сейчас скрываться где-нибудь в Харбийе, Ферикёе или Топхане, явилась злость уже не на Джеляля, заманивающего его в ловушку, а на себя, видящего в статьях Джеляля улики и зацепки. Разум, неспособный жить без постоянной подпитки историями, стал казаться ему отвратительным, как ребенок, все время канючащий и требующий, чтобы его развлекали. В какой-то момент он уверился, что в мире не существует знаков, зацепок, вторых и третьих значений, тайн и загадок: это лишь фантазии и химеры его собственного разума, жаждущего все понимать и на все находить ответ. В нем набирало силу желание жить в мире, где всякая вещь существовала бы лишь в качестве самой себя. Как было бы хорошо и спокойно! Тогда ни статьи, ни буквы, ни лица, ни уличные фонари, ни письменный стол Джеляля, ни шкаф, оставшийся здесь от дяди Мелиха, ни ножницы с шариковой ручкой, хранящие на себе отпечатки пальцев Рюйи, не были бы подозрительными знаками, указывающими на некую тайну, лежащую вне их самих. Вот только как попасть в этот мир, где зеленая шариковая ручка будет просто зеленой шариковой ручкой, а он избавится от стремления стать кем-нибудь другим? Желая убедить себя, что живет именно в таком мире, словно ребенок, воображающий, будто попал в далекую чужую страну, которую увидел в кино, Галип принялся разглядывать лежащие на столе карты. На какое-то мгновение ему показалось, будто он видит старика с изборожденным морщинами лбом, затем принялись сменять друг друга лица султанов, потом возникло какое-то знакомое лицо, но и оно исчезло, прежде чем он успел разобрать, кто это – может быть, шехзаде?

Наконец он подумал, что теперь сможет взглянуть на собранные Джелялем за тридцать лет фотографии лиц так, словно перед ним изображения, пришедшие из нового мира. С этой мыслью он уселся в кресло и стал перебирать наугад вытащенные из коробок снимки, стараясь не видеть в лицах никаких тайн и знаков. И тогда лица, словно фотографии на документах, стали казаться просто физическими объектами, на которых расположены глаза, нос и рот. Порой его охватывала грусть, подобно человеку, засмотревшемуся на красивое и исполненное глубокого смысла женское лицо с карточки социального страхования, однако он тут же одергивал себя и сразу переходил к другому снимку, к другому лицу, говорившему только о самом себе. Чтобы не поддаться влиянию историй, что проглядывали на лицах, он не читал подписей под фотографиями и старался не обращать внимания на буквы, написанные Джелялем по краям снимков и на них самих. Так он очень долго перебирал фотографии, принуждая себя видеть лишь карты человеческих лиц. И все равно, к тому времени, как площадь Нишанташи запрудили вечерние потоки транспорта, а из глаз у него снова потекли слезы, Галип успел просмотреть лишь небольшую часть фотографий, собранных Джелялем за тридцать лет.