Черная книга.

Глава 15. Не рассказчик, а рассказ.

Договариваясь о встрече перед лавкой Аладдина, Мехмет продиктовал Галипу семь телефонных номеров. Галип до такой степени рассчитывал найти по одному из них Джеляля и Рюйю, что перед глазами его уже оживали улицы, дома и квартиры, где он снова сможет их увидеть. Он знал, что стоит им при встрече лишь завести речь о том, почему они скрывались, как он сразу же найдет их объяснения правдивыми и убедительными. И еще он был уверен, что Джеляль и Рюйя скажут: «Галип, мы тоже очень хотели тебя разыскать, но не застали ни дома, ни на работе. Куда же ты запропастился?».

Галип встал с кресла, в котором провел несколько часов, снял пижаму Джеляля, умылся, побрился, оделся. Глядя в зеркало, он отчетливо видел на своем лице буквы, однако они не казались ему ни свидетельством таинственного заговора или безумной игры, ни иллюзией, способной пробудить сомнение относительно того, кто он такой. Буквы были частью реального мира, такой же, как розовое мыло «Люкс», каким пользовалась Сильвана Мангано[192], или старое бритвенное лезвие на полочке перед зеркалом.

Подняв просунутый под дверь свежий номер «Миллийет», Галип прочитал свой текст в колонке Джеляля так, словно его написал кто-то другой. Поскольку напечатали статью под фотографией Джеляля, то автором, очевидно, был Джеляль. С другой стороны, Галип знал, что сам написал статью. Но ему не виделось здесь никакого противоречия, напротив, эта ситуация была вполне естественна для хорошо знакомого ему и понятного мира. Он представил, как Джеляль сидит в одной из квартир, адреса которых теперь имелись у него, Галипа, и читает в своей собственной колонке статью, написанную другим человеком. Впрочем, вряд ли Джеляль воспримет это как оскорбление или фальсификацию. Скорее всего, он даже не поймет, что это чужая статья, – решит, что снова напечатали что-нибудь из архива.

Перекусив хлебом с икорной пастой, языком и бананами, Галип захотел упрочить свои связи с реальным миром и проверить, в каком состоянии находятся некоторые начатые, но еще не завершенные дела. Для начала он позвонил коллеге-адвокату, вместе с которым участвовал в некоторых политических процессах, сказал ему, что на несколько дней был вынужден спешно уехать из Стамбула, и узнал, что одно дело, как обычно, продвигается очень медленно, а по другому приговор вынесен: подзащитным дали по шесть лет за укрывательство основателей подпольной коммунистической организации. Сообразив, что всего полчаса как видел новость об этом процессе в газете, но даже не вспомнил о своей к нему причастности, Галип разозлился – но не смог толком понять, на кого и за что. Затем он позвонил домой, словно это было самым естественным в сложившейся ситуации. «Если Рюйя ответит, – сказал он себе, – я ее разыграю». Он решил, что изменит голос и представится человеком, разыскивающим Джеляля. Но трубку никто не снял.

Тогда Галип набрал номер Искендера, собираясь сообщить ему, что вот-вот отыщет Джеляля, и спросил, надолго ли еще англичане задержатся в Стамбуле.

– Они здесь последний вечер, – вздохнул Искендер. – Завтра рано утром улетают в Лондон.

Галип сказал, что уже нашел Джеляля и тот хочет встретиться с английскими журналистами, чтобы сделать заявления по нескольким важным вопросам; Джеляль придает этой встрече большое значение.

– Тогда я договорюсь с ними на сегодняшний вечер, – обрадовался Искендер. – Они тоже очень хотят встретиться.

– Пока я здесь, звони, если что, – сказал Галип и продиктовал Искендеру номер, написанный на телефонном аппарате.

Потом он набрал номер тети Хале и, изменив голос, представился верным читателем и поклонником Джеляль-бея, желающим выразить мэтру восхищение его сегодняшней статьей, а в голове мелькали мысли о том, не обратились ли родственники, долго не получавшие известий от него и Рюйи, в полицию. Или родня все еще ждет их возвращения из Измира? Может быть, Рюйя зашла к ним и все рассказала? Не давал ли знать о себе Джеляль? Тетя Хале говорила, что Джеляля у нее нет, советовала позвонить в редакцию, и в ее рассудительных словах не было ничего способного внести ясность в эти вопросы. В двадцать минут третьего Галип начал звонить по семи номерам, записанным на последней странице «Характеров» Лабрюйера.

Отвечали ему совершенно незнакомые люди: болтливый мальчишка; грубый мужчина с визгливым голосом; хозяин закусочной; два торговца недвижимостью, которых нисколько не интересовало, кому раньше принадлежали эти номера; пожилая портниха, утверждавшая, что ее номер уже сорок лет как не менялся, и молодожены, обычно поздно вечером возвращающиеся домой. Когда Галип дозвонился до всех них и окончательно повесил трубку, было уже семь часов. Сражаясь с телефоном, он успел заглянуть в шкаф из черного дерева и там, на нижней полке, на дне коробки с открытками, которые раньше без особого интереса перебирал, обнаружил десять фотографий.

Фотография, снятая во время прогулки по набережной Босфора, в Эмиргане, в кафе под знаменитой огромной чинарой: дядя Мелих в костюме и галстуке, красавица тетя Сузан, в молодости очень похожая на Рюйю, какой-то незнакомец – не то один из странных приятелей Джеляля, не то имам местной мечети – и одиннадцатилетняя Рюйя. Все внимательно смотрят в объектив фотоаппарата, который, очевидно, держит Джеляль…

Рюйя, в платье с бретельками, которое она носила летом после второго класса, и Васыф показывают двухмесячному Угольку, котенку тети Хале, рыбок в аквариуме, а Эсма-ханым, прищурившись, курит и поправляет платок, не зная, попала она в кадр или нет…

Снимок, сделанный зимним днем на Шекер-байрам[193] в первый год первого замужества Рюйи, когда она, революционно настроенная и независимая, редко навещала родственников, но в тот раз неожиданно явилась к семейному застолью (одна, без мужа). На фотографии она, разомлевшая от сытного угощения, сладко спит на Бабушкиной кровати, подтянув ноги к животу и уткнувшись носом в подушку, – точно в такой же позе Галип видел ее в последний раз, семь суток и одиннадцать часов назад…

Все семейство вместе с консьержем Исмаилом и Камер-ханым позирует у дверей Шехрикальпа. Маленькая Рюйя, с ленточкой в волосах, сидя на руках у Джеляля, смотрит на уличную собаку, которой, конечно, уже давно нет на свете…

Тетя Сузан, Эсма-ханым и Рюйя стоят в толпе, выстроившейся по обе стороны проспекта Тешвикийе от женского лицея до самой лавки Аладдина, чтобы приветствовать Шарля де Голля, – на фотографии, правда, самого президента Франции нет, виден только бампер его автомобиля…

Рюйя присела за трюмо своей матери, заставленное пудреницами, баночками крема «Пертев», флаконами с розовой водой, одеколоном и духами, пилочками и заколками, склонила свою короткостриженую голову между створками зеркала, и вместо одной Рюйи стало три, пять, девять, семнадцать, тридцать три…

Рюйя, в ситцевом платье без рукавов (здесь ей пятнадцать лет), не знает, что ее фотографируют. Освещенная ярким солнцем, бьющим из открытого окна, она склонилась над газетой с отсутствующим выражением лица, которое каждый раз заставляло Галипа чувствовать себя лишним рядом с ней, теребит волосы и вписывает слова в кроссворд карандашом с обгрызенным ластиком. Рядом на столе – пиалка с каленым горохом…

Рюйя весело смеется, сидя в этой самой комнате, где Галип провел столько часов, рядом с этим самым телефоном, по которому он только что говорил, в этом самом кресле, в котором он сидит сейчас. Судя по тому что на шее у нее кулон с изображением хеттского солнца[194], который Галип подарил ей на последний день рождения, снимок сделан, самое раннее, пять месяцев назад…

Рюйя, расстроенная очередной ссорой родителей (во время прогулок отношения они выясняли всегда особенно бурно), с кислой миной сидит на открытой террасе какого-то неопознанного Галипом ресторана…

Рюйя на пляже в Кильосе[195] (в тот год она как раз окончила лицей) стоит на фоне пенистого моря, по-хозяйски положив изящную руку на раму чьего-то чужого велосипеда. На ней бикини, оставившее открытым шрам после удаления аппендикса, две одинаковые родинки размером с чечевичное зерно между шрамом и пупком и еле заметную тень от ребер на шелковистой коже. В руках у нее журнал, название которого Галип не смог разобрать, но не потому, что снимок нечеткий, а из-за слез, застилающих ему глаза. Рюйя хочет выглядеть веселой, но улыбается той самой грустной улыбкой, тайну которой ее муж никогда не мог разгадать.

Теперь, заплакав, Галип оказался внутри этой тайны. Он словно бы очутился в знакомом месте, не ведая того, что оно ему знакомо, листал страницы книги, которую когда-то уже читал, но забыл об этом, и потому вчитывался в текст с прежним волнением. С одной стороны, он знал, что уже испытывал раньше это ощущение беды и утраты, с другой – понимал, что такую сильную боль человек может испытать лишь один раз в жизни. Он не сомневался, что это горькое сознание заблуждения и обмана – нечто совершенно особенное, уготовленное ему одному, и никому другому, и в то же время внутренний голос говорил, что все это – результат чьего-то заранее продуманного плана, в котором он, Галип, служил подобием фигуры на шахматной доске.

Не стирая слез с фотографий Рюйи, Галип неподвижно сидел в кресле. Заложило нос, было трудно дышать. С площади Нишанташи доносился шум пятничного вечера: гудели моторы переполненных автобусов; сигналили машины, попавшие в пробку; издавал нервные трели свисток полицейского-регулировщика; неслась музыка из динамиков, установленных перед лавками с кассетами и пластинками; сливались в невнятный гул голоса и шаги заполонивших тротуары прохожих. С уличными звуками резонировали не только оконные стекла, но и все вещи в квартире, издавая еле уловимое потрескивание. Обратив на него внимание, Галип вспомнил, что мебель и прочие предметы обстановки существуют и в общем для всех, и одновременно в своем собственном мире, в своем собственном времени. «Я был обманут», – сказал он вслух и повторил эти слова столько раз, что они освободились от смысла и боли, превратившись в ничего не означающие звуки и буквы.

Галип представил себе, что находится не здесь, а дома, вместе с Рюйей. Пятничным вечером они пойдут куда-нибудь поужинать, а после отправятся в кинотеатр «Конак», на обратном пути купят завтрашние газеты и дома погрузятся в чтение. Затем ему привиделся призрачный человек, который говорил: «Мне уже столько лет известно, кто ты такой, а ты меня даже не узнаёшь». Через некоторое время Галип вспомнил, кем был этот призрачный человек, и понял, что тот многие годы следил за ним. Потом оказалось, что следил он не за Галипом, а за Рюйей. Несколько раз Галип сам тайком наблюдал за Рюйей и Джелялем, чувствуя неожиданный для себя самого страх: «Как будто я умер и издалека с грустью смотрю, как жизнь продолжается без меня». Он сел за стол, быстро отстучал на машинке статью, начинающуюся с этих слов, и поставил внизу страницы подпись Джеляля. Он был уверен, что кто-то наблюдает за ним; если не человек, то хотя бы какой-то глаз.

Шум с площади Нишанташи постепенно уступал место слитым в общий гул голосам телевизоров из соседних домов. Услышав музыку из заставки восьмичасовых новостей, Галип понял, что весь Стамбул собрался сейчас у голубых экранов и шесть миллионов человек, сидя за накрытым столом, ужинают и смотрят телевизор. Ему захотелось мастурбировать. Потом стало не по себе от неусыпного взгляда наблюдающего за ним глаза, и так сильно захотелось быть самим собой, только самим собой, и никем другим, что он едва сдерживал желание крушить все вокруг. Будь прокляты те, кто довел его до такого! Он уже представил, как выдернет телефон из розетки и вышвырнет его в окно, как аппарат зазвонил.

Это был Искендер. Он переговорил с английскими телевизионщиками, те очень обрадовались и будут ждать Джеляля для съемки сегодня вечером в одном из номеров отеля «Пера-Палас». Так Джеляля точно удалось разыскать?

– Да-да-да! – выпалил Галип, сам удивившись раздражению в своем голосе. – Джеляль готов. Он сделает несколько очень важных заявлений. В десять часов мы будем в «Пера-Паласе».

Повесив трубку, Галип отдался во власть странного волнения, и непонятно было, чего в нем больше, в этом волнении: радости или страха, тревоги или спокойствия, жажды мести или братской любви. Он начал поспешно рыться среди тетрадей, старых статей и газетных вырезок, сам не зная, что ищет. Доказательства того, что на его лице есть буквы? Но буквы были и без того видны совершенно отчетливо, равно как и заключенный в них смысл. Или логическую зацепку, которая поможет выбрать историю для рассказа? Но он сейчас был не способен поверить во что-либо, кроме собственного гнева и волнения. Может быть, он искал пример, который убедительно покажет, как прекрасна тайна? Но Галип знал, что слушателей убеждает лишь искренняя убежденность рассказчика. Он порылся в шкафах, быстро перелистал тетрадь с адресами, прочитал по слогам «ключевые фразы», бросил взгляд на карты, перебрал фотографии лиц, не задержавшись ни на одной. Затем собрался было заглянуть в коробку с реквизитом, но тут заметил, что на часах уже без трех минут девять, обругал себя – так и опоздать недолго – и стремглав бросился на улицу.

В две минуты десятого он дошел до многоэтажного дома напротив лавки Аладдина и укрылся в темном углублении подъезда. Никого, похожего на лысого рассказчика и женщину, которая могла быть его женой, на проспекте не было. Галип злился на них за то, что продиктованные ему телефонные номера оказались неверными. В конце концов, кто кого обманывает, кто кого водит за нос?

Сквозь заполненную товарами витрину было непросто разобрать, что́ происходит внутри лавки Аладдина, пусть и хорошо освещенной. За игрушечными ружьями, подвешенными на бечевке, за резиновыми мячами в сетках, масками орангутанга и Франкенштейна, настольными играми, бутылками ракы и ликера, разноцветными модными и спортивными журналами и куклами в коробках время от времени проглядывала фигура Аладдина, который то выпрямлялся, то вновь нагибался, пересчитывая нераспроданные газеты, приготовленные для возврата. Больше в лавке никого не было. Жена Аладдина, днем стоявшая за прилавком, сейчас, должно быть, уже поджидала возвращения мужа дома, на кухне. Внутрь зашел какой-то человек, Аладдин вернулся за прилавок, и тут же перед лавкой показались новые посетители, при виде которых у Галипа екнуло сердце: пожилая супружеская пара. Через некоторое время первый, странновато одетый покупатель вышел, а следом за ним лавку покинули и супруги. Муж взял жену под руку, в другой руке у него была большая бутылка. Галип сразу понял, что это не те, кого он ждет: слишком уж погружены в свой собственный мир. Потом порог лавки переступил господин в пальто с меховым воротником и завел с Аладдином разговор. Галип от нечего делать попытался представить себе, о чем они беседуют.

Теперь никто из появлявшихся со стороны площади Нишанташи или мечети, а также шагавших по улице, ведущей к парку Ыхламур, не мог привлечь внимание Галипа. То были всего лишь погруженные в свои мысли прохожие да продавцы из ближайших лавок, спешащие по делам, не накинув пальто, одинокие фигуры, почти слившиеся со свинцово-синей ночной темнотой. В какой-то момент улица совсем опустела, и Галипу показалось, будто он слышит, как на противоположной стороне потрескивает неоновая лампа у вывески лавки, в витрине которой выставлены швейные машинки. Перед полицейским участком стоял на посту караульный с автоматом, и больше вокруг не попадалось никого. Глядя на черные голые ветви каштана, на стволе которого Аладдин с помощью резинок от трусов и прищепок развесил иллюстрированные журналы, Галип ощутил, как в душу вползает страх. Он чувствовал, что за ним следят, что его присутствие обнаружено и он в опасности. Послышался шум: на перекрестке чуть было не столкнулись «додж-54», ехавший со стороны парка Ыхламур, и старый муниципальный автобус «шкода», направлявшийся к площади Нишанташи. Пассажиры автобуса, придя в себя после резкого торможения, уставились в окна на другую сторону улицы. Автобус остановился самое большее в метре от Галипа, и он вдруг встретился глазами с человеком лет шестидесяти, который, очевидно, нисколько не заинтересовался происшествием. В тусклом свете ламп автобусного салона лицо его выглядело усталым и изнуренным; во взгляде читалась глубокая печаль. Встречались ли они когда-нибудь раньше? Кто он, ушедший на покой адвокат или доживающий жизнь школьный учитель? Галип и незнакомец, не таясь, открыто смотрели друг на друга – город научил их пользоваться такими неожиданными моментами – и думали, наверное, примерно об одном и том же. Но вот автобус тронулся с места, и они расстались, чтобы, возможно, никогда больше друг друга не увидеть. Сквозь облако выхлопных газов Галип заметил какое-то движение на противоположной стороне улицы: у дверей лавки Аладдина задержались, закуривая сигареты, два молодых человека, студенты, поджидающие третьего своего товарища, чтобы пойти в кино. В лавке стало оживленно: трое мужчин листали журналы да ночной сторож зашел погреться. На углу внезапно показался, толкая тележку, продавец апельсинов с огромными усами – хотя, может быть, он уже давно там стоял, просто Галип не заметил? Со стороны мечети появилась пара, женщина несла пакет, но потом Галип понял, что это люди молодые, а на руках у мужчины – маленький ребенок, которого сначала не удалось разглядеть в темноте. В тот же момент в маленькой кондитерской в двух шагах от Галипа погас свет, и на улицу, зябко кутаясь в старое пальто, вышла ее хозяйка, пожилая гречанка. Вежливо улыбнувшись Галипу, она с грохотом опустила жалюзи. И опять тротуары и лавка Аладдина опустели. Со стороны женского лицея прошел, медленно толкая впереди себя детскую коляску, дурачок из соседнего квартала, в желто-синей форме: он воображал себя знаменитым футболистом, а в коляске, чьи колеса издавали приятное, совсем не режущее уши поскрипывание, лежали газеты, которыми он торговал перед кинотеатром «Инджи». Подул ветер, не очень сильный, но Галипу все равно стало холодно. Двадцать минут десятого. «Пропущу еще трех человек и пойду», – сказал себе Галип. Теперь уже не было видно ни Аладдина в лавке, ни полицейского, который должен стоять у дверей участка. В доме напротив отворилась дверь, выходящая на маленький балкончик, и Галип увидел красный огонек сигареты; потом сигарета полетела вниз, а дверь закрылась. Металлический свет рекламных панно и неоновых ламп отражался в слегка влажных тротуарах, на которых то там, то здесь валялись обрывки бумаги, окурки, полиэтиленовые пакеты и прочий мусор. Квартал, где Галип жил с самого рождения, улица, где все мельчайшие перемены он год за годом наблюдал своими глазами, дома с проступающими сквозь неприятную ночную синеву трубами вдруг показались ему такими же чужими и далекими, как динозавры, нарисованные в детской книжке. Потом он почувствовал себя человеком с глазами-рентгенами, каким хотел быть в детстве: он видел скрытый смысл мира. Буквы реклам и вывесок ковровой лавки, закусочной и кондитерской, торты, пирожные, швейные машинки и газеты в витринах, собственно говоря, всегда указывали на этот второй смысл. Да только горемыки, бродящие по улицам, словно во сне, забыли все, что знали о том мире, тайна которого была им некогда ведома. И теперь им приходится ограничиваться первым смыслом, что лежит на поверхности. Все равно как если бы человек забыл, что такое любовь, братство, героизм, и довольствовался бы тем, что видит в снятых про них кинофильмах. Галип дошел до площади Тешвикийе и поймал такси.

Проезжая мимо лавки Аладдина, Галип представил себе, что лысый человек, как он сам только что, прячется в каком-нибудь уголке и поджидает Джеляля. В какой-то момент ему показалось – или не показалось? – что рядом с витриной, где под неоновыми лампами выставлены завораживающе-жуткие манекены, склонившиеся над швейными машинками, промелькнула черная тень странно одетого человека. На площади Нишанташи Галип попросил таксиста остановиться и купил завтрашний номер «Миллийет». Читая свою статью так, будто автором ее был Джеляль, – с удивлением и любопытством, – Галип одновременно пытался представить себе, как Джеляль пробегает глазами чужой текст, напечатанный в его собственной колонке под его собственными именем и фотографией. Какой будет его реакция? Ответа на этот вопрос у Галипа никак не находилось. В нем нарастал гнев – и против Джеляля, и против Рюйи. Хотелось крикнуть: «Вы еще и не такое увидите!» Но он сам не мог понять, чего хочет – мести или похвалы. К тому же где-то в уголке сознания теплилась надежда, что он встретится с ними в «Пера-Паласе». Когда такси пробиралось по кривым улочкам Тарлабаши мимо темных гостиниц и под завязку набитых мужчинами жалких кофеен с голыми стенами, Галип почувствовал, что весь Стамбул чего-то ждет. Потом он удивился, какими же развалюхами выглядят встречные машины, автобусы и грузовики, словно впервые обратил на это внимание.

В холле «Пера-Паласа» было тепло и светло. Искендер нашелся в просторном зале справа от входа: вместе с несколькими туристами он, усевшись на старинный диван, наблюдал, как турецкая киногруппа снимает в интерьерах отеля, ничуть не изменившихся с конца XIX века, исторический фильм. В хорошо освещенном зале царил дух непринужденного дружелюбия и веселья.

– Джеляля нет, он не смог прийти, – начал объяснять Галип. – У него появились очень важные секретные дела, из-за которых он и скрывается. По той же причине он попросил меня выступить вместо него. Я досконально знаю все, что должен сказать. Так что вместо него буду я.

– Не знаю, согласятся ли они.

– Ты скажешь им, что я – Джеляль Салик, – чуть ли не выкрикнул Галип с удивившим его самого раздражением.

– Почему?

– Потому что самое важное – рассказ, а не рассказчик. А нам сейчас есть что рассказать.

– Но они же тебя знают. Тогда в ночном клубе ты даже целую историю им рассказал.

– Знают? – переспросил Галип, усаживаясь на диван. – Ты выбрал неверное слово. Они меня всего лишь видели. Кроме того, сегодня я совсем другой. Они не знают ни того человека, которого видели в ночном клубе, ни того, которого увидят сегодня. И вообще, все турки для них наверняка на одно лицо.

– Даже если мы скажем, что в ночном клубе они видели не тебя, – продолжал сомневаться Искендер, – они же точно знают, что Джеляль Салик старше.

– Да что им вообще известно о Джеляле? Кто-то сказал им, что есть, мол, такой знаменитый журналист, возьмите у него интервью, для передачи о Турции пригодится. Они и записали имя в блокнот. А сколько ему лет и как он выглядит, наверняка даже не спросили.

Из угла, где снимали исторический фильм, послышался смех. Они посмотрели в ту сторону.

– Над чем смеются? – спросил Галип.

– Я не понял, – ответил Искендер, но улыбнулся так, будто все-таки догадался, в чем дело.

– Никто из нас не может быть самим собой, – прошептал Галип, словно делясь великой тайной. – Разве тебе никогда не приходило в голову, что каждый видит тебя другим? Неужели ты настолько уверен, что ты – это ты? А если да, то уверен ли ты в том, кто таков этот человек, уверенный в том, что ты – это ты? Что нужно этим людям? Кого они ищут? Разве не иностранца, которого можно показать после ужина английским телезрителям, чтобы те посочувствовали его бедам, покручинились над его печалями и заинтересовались его историей? Моя история как раз очень подходит для этой цели. К тому же показывать мое лицо нет никакой необходимости. Пусть во время съемки оно будет в тени. Знаменитый и загадочный турецкий журналист, пожелавший остаться неназванным из страха перед властями, политическими террористами и замышляющими переворот военными, да еще и мусульманин – не забывай, это самое интересное – ответил на вопросы Би-би-си! Так ведь еще лучше, разве нет?

– Ну хорошо, – сдался Искендер. – Я позвоню им наверх, они уже ждут.

Он ушел, а Галип продолжил наблюдать за съемками. Бородатый османский паша в феске и новеньком блестящем мундире, перевязанном лентами и увешанном орденами и медалями, разговаривал с покорной дочерью, которая внимательно слушала любимого отца, но лицо ее было повернуто не к нему, а к включенной камере, за которой в почтительном молчании стояли, наблюдая за происходящим, официанты и посыльные.

– Помощи ждать неоткуда, у нас не осталось ни сил, ни надежды, и все, все против нас, весь мир ополчился против Турции! – говорил паша. – Видит Аллах, мы вынуждены сдать и эту крепость…

– Но, дорогой отец, посмотрите, у нас же есть еще… – И девушка показала какую-то книгу, не столько паше, сколько зрителям, но Галип все равно не разобрал, что это. Он только понял, что не Коран, отчего стало еще интереснее, но и второй дубль ситуацию не прояснил.

И позже, когда они с Искендером поднялись на старинном лифте и вошли в номер 212, он не мог избавиться от чувства досады, какое бывает, когда никак не получается вспомнить хорошо знакомое имя.

Английские журналисты, которых он видел в ночном клубе в Бейоглу, все были здесь. Мужчины, не выпуская из рук стаканы с ракы, настраивали камеру и освещение, а женщина читала журнал. Когда дверь открылась, она подняла голову.

– Перед вами наш знаменитый журналист Джеляль Салик собственной персоной! – провозгласил Искендер на английском.

Галип, словно прилежный ученик, тут же в уме перевел эту фразу на турецкий и поморщился.

– Очень приятно, – одновременно, словно герои комикса, отозвались все трое.

– Но разве мы раньше не встречались? – прибавила женщина.

– Спрашивает, не встречались ли вы раньше, – перевел Искендер.

– Где? – осведомился Галип.

Искендер перевел.

– В том клубе, – напомнила женщина.

– Я уже много лет не хожу в клубы, не имею такой привычки, – убежденно произнес Галип. – Даже не могу припомнить, чтобы хоть раз в жизни побывал в каком-нибудь клубе. Я нахожу, что, проводя досуг в такого рода многолюдных заведениях, повредил бы тем самым напряженной творческой деятельности и неустанной работе мысли, которые требуют уединения и душевного здоровья. Не способствует желанию вести ночную жизнь и принявший небывалый размах политический терроризм. Однако мне известно, что не только в Стамбуле, но и во всех уголках моей страны есть люди, которые – и я не могу осуждать их за это – считают себя Джелялем Саликом, представляются Джелялем Саликом. Более того, бродя ночами в чужой одежде по окраинным кварталам, где свила гнездо нищета, в самом средоточии покрытой мраком, не познаваемой разумом, таинственной жизни, я сам, дрожа от страха, встречал тех несчастных, что способны перевоплощаться в «меня» настолько убедительно, что жуть берет. Я даже подружился кое с кем из них. Стамбул – это целая страна. Огромная, непостижимая.

Пока Искендер переводил, Галип смотрел в открытое окно на Золотой Рог и тусклые огни исторической части города. Мечеть Селима Грозного, по всей видимости, хотели иллюминировать на радость туристам, но, как обычно бывает в таких случаях, часть лампочек украли, и мечеть приобрела вид странной и страшной каменной груды, похожей на черный рот однозубого старика. Когда Искендер замолчал, женщина вежливо, но с озорным огоньком в глазах извинилась за ошибку и сказала, что перепутала господина Салика с высоким писателем в очках, который в ту ночь в клубе рассказал одну весьма интересную историю. Не похоже было, что она поверила Галипу. Очевидно, она решила принять странную ситуацию за любопытное проявление турецких национальных особенностей, придерживаясь, как это свойственно образованным людям с широкими взглядами при столкновении с незнакомой культурой, принципа «не понимаю, но уважаю». Галип почувствовал симпатию к сообразительной веселой женщине, которая не стала прерывать игру, хотя и заметила, что карты крапленые. Может быть, она немного похожа на Рюйю?

Когда установили осветительные приборы, камеру, микрофон и Галип уселся в кресло, которое из-за черных кабелей походило на электрический стул, англичане заметили, что он нервничает. Один из мужчин, улыбнувшись, вручил ему стакан, налил ракы и учтиво поинтересовался, сколько добавить воды. Женщина, тоже с улыбкой – они все постоянно улыбались, – вставила в проигрывающее устройство кассету и с игривым видом, словно собиралась включить порнофильм, нажала кнопку. На маленьком переносном экранчике замелькали кадры, снятые в Турции за восемь дней. Смотрели их с несколько ироничным видом, словно это и в самом деле был порнофильм, но молча, и нельзя сказать, что без интереса. Веселый нищий-акробат, демонстрирующий свои переломанные руки и вывернутые в суставах ноги; бурный митинг и интервью пламенного политического лидера после него; два старика играют в нарды; съемки в мейхане и ночном клубе; владелец ковровой лавки с гордостью демонстрирует свой товар; кочевое племя ведет верблюдов в гору; мчащийся в клубах дыма паровоз; дети из кварталов геджеконду машут руками камере; женщины в чаршафах рассматривают апельсины на прилавке зеленщика; прикрытый газетами труп жертвы политического убийства; пожилой носильщик перевозит на телеге рояль…

– Я знаю этого носильщика! – внезапно вспомнил Галип. – Двадцать три года назад он перевозил наши вещи из дома Шехрикальп на задворки.

Все весело и в то же время серьезно смотрели, как телега с роялем заезжает в сад перед старинным зданием, а пожилой носильщик так же весело и серьезно улыбался в камеру.

– Рояль шехзаде вернулся назад, – сказал Галип. Произнося эти слова, он не мог понять, чьим голосом говорит, каким человеком стал, но был уверен, что все идет именно так, как надо. – Когда-то на месте, где сейчас стоит это здание, находился охотничий домик, в котором жил Шехзаде, наследник престола. Я расскажу вам о нем!

Все уже было готово для съемки. Искендер еще раз повторил, что знаменитый журналист собирается сделать заявление исторической важности. Англичанка взволнованным голосом произнесла несколько вводных слов, умело вписав предстоящее интервью в широкий контекст таких тем, как жизнь последних султанов Османской империи, деятельность подпольной Коммунистической партии Турции, неизвестное и загадочное наследие Ататюрка, турецкое исламистское движение, политический терроризм и вероятность военного переворота.

– Когда-то давно в нашем городе жил Шехзаде, который открыл, что самое важное в жизни – умение быть самим собой, – начал рассказывать Галип.

Он так явственно ощущал в себе ярость Шехзаде, что видел себя другим человеком. Кем именно? Говоря о детстве своего героя, он чувствовал, что его новая личность – это мальчик по имени Галип, которым он был когда-то давным-давно. Рассказывая, как Шехзаде боролся с книгами, представил себя автором одной из них, а повествуя об одинокой жизни престолонаследника в охотничьем домике – героем одной из его историй. Когда речь зашла о том, как Шехзаде диктовал Писцу свои мысли, Галип словно бы превратился в человека, в чью голову эти мысли пришли. Он излагал историю Шехзаде так, будто это была одна из историй Джеляля, и чувствовал себя одним из его персонажей. Дойдя до последних месяцев наследника престола, он подумал: «Джеляль рассказал бы все это точно так же». Слушатели этого не понимали. Галип злился на них за это и оттого говорил с горячностью, вынуждавшей англичан ловить каждое его слово с таким видом, будто они знают турецкий. Завершив рассказ о последних днях Шехзаде, он без всякой паузы начал историю заново с прежней верой в то, о чем говорит: «Когда-то давно в нашем городе жил Шехзаде, который открыл, что самое важное в жизни – умение быть самим собой…» Четыре часа спустя, вернувшись в Шехрикальп, Галип подумает, что, когда он произносил эти слова в первый раз, Джеляль еще был жив, а когда произнес их снова, труп Джеляля, прикрытый газетами, уже лежал прямо напротив полицейского участка Тешвикийе, неподалеку от лавки Аладдина. Рассказывая историю во второй раз, он особо выделял те места, на которые не обратил надлежащего внимания в первый, а начав сызнова в третий раз, ясно понял, что опять и опять может превращаться в нового человека. «Я, как и Шехзаде, рассказываю для того, чтобы стать самим собой», – хотелось воскликнуть Галипу. Он злился на людей, которые не желают смириться с тем, что он чувствует себя самим собой, верил, что тайну, сплетенную с городом и жизнью, можно раскрыть только так – рассказывая истории, и глубоко переживал ощущение смерти и белизны в конце рассказа. Когда он закончил повествование в третий раз, наступила тишина, но недолгая: английские журналисты и Искендер горячо зааплодировали Галипу, словно благодарные зрители – талантливому артисту после великолепного представления.