Черная книга.

Глава 13. Я не сумасшедший, я всего лишь твой преданный читатель.

Уснув в среду вечером после двух суток без сна, Галип проснулся в четверг утром еще до рассвета. Впрочем, нельзя сказать, что он проснулся в полном смысле этого слова. Много позже, пытаясь заново осознать все, что с ним произошло и о чем он передумал, он вспомнит, что с четырех часов, когда встал, и до семи, когда вернулся в постель после утреннего азана, он находился в «чудесной сказочной стране между сном и бодрствованием», о которой так часто писал Джеляль.

Подобно многим людям, которые ложатся спать после долгого утомительного дня не у себя дома, а потом внезапно просыпаются, Галип не сразу понял, где, в какой квартире и в чьей постели он находится и как сюда попал, однако не стал напрягать память, чтобы все это вспомнить, предпочитая оставаться в чарующем недоумении.

Поэтому, обнаружив коробку, в которой Джеляль хранил принадлежности для переодеваний, на том же месте, где оставил ее, ложась спать, то есть рядом с письменным столом, Галип без всякого удивления стал еще раз перебирать уже знакомые вещи. В коробке лежали: шляпа-котелок и султанский тюрбан, кафтаны, трости, сапоги, шелковые рубашки с въевшимися пятнами, накладные бороды самых разных цветов и размеров, парики, карманные часы, пустые оправы для очков, серпуши[188], фески, шелковые кушаки, кинжалы, янычарские знаки различия, браслеты и еще великое множество всяких штуковин, которые можно приобрести в Бейоглу, в лавке знаменитого Эрол-бея, снабжающего костюмами и прочим реквизитом турецких режиссеров исторических фильмов. Словно пытаясь выудить из глубин памяти давным-давно забытое воспоминание, Галип попробовал представить Джеляля, разгуливающего в диковинных нарядах по ночному Бейоглу. Однако эти сцены, подобно голубоватым крышам, скромным улицам и призрачным людям, которые только что снились Галипу и еще не выветрились окончательно из сознания, казались ему пришедшими из «страны между сном и бодрствованием»: они были одновременно и таинственными, и будничными, не вполне понятными, но не то чтобы совсем непостижимыми. Во сне он расхаживал по кварталу, который находился одновременно в Дамаске, Стамбуле и у стены Карсской крепости, и очень легко, совсем не напрягаясь, находил дом, который искал, – словно простое слово в кроссворде из воскресного приложения.

Поскольку сон еще не выветрился у Галипа из головы, он ужасно обрадовался, увидев на столе тетрадь с записанными в ней адресами, словно столкнулся со знаком, оставленным некой искусной тайной силой, или обнаружил следы игривого Бога, предпочитающего прятаться, будто ребенок. Радуясь, что живет в этом мире, Галип с улыбкой на губах стал читать адреса и написанные напротив них предложения. Кто знает, сколько восторженных поклонников Джеляля по всей Анатолии и во всех уголках Стамбула ждали дня, когда прочитают одну из этих фраз в его колонке? Некоторые, может быть, уже и прочитали. Борясь с сонным туманом в голове, Галип попытался вспомнить, встречал ли раньше, много лет назад, эти предложения в статьях Джеляля. Некоторые ему точно не попадались, но зато он не раз слышал их от самого Джеляля, например: «Удивительное в чуде – это его обыкновенность, а обыкновенное становится обыкновенным благодаря заключенному в нем чуду». Были в тетради и сентенции, которых Галип не читал у Джеляля и не слышал от него, но которые все равно знал, как, например, суждение, изреченное два столетия назад Шейхом Галипом в рассказе о годах ученичества Хюсюн и Ашка: «Тайна есть шах, служи ей усердно».

Наконец, встречались в тетради фразы, которых Галип нигде не слышал и не читал – по крайней мере, не мог припомнить, – но они все равно казались ему знакомыми, как будто он натыкался на них в статьях Джеляля и в других местах. Например, вот такое предложение, призванное послужить знаком для Фахреттина Далкырана из Бешикташа: «В тот день свободы и светопреставления, когда многие мечтали до смерти забить своих учителей или, что проще, с наслаждением умертвить отцов, бей-эфенди нигде не было видно: будучи человеком достаточно благоразумным, чтобы понимать, что брат-близнец, встречи с которым он, тревожась и любопытствуя, ждал столько лет, может явиться к нему лишь в облике смерти, бей-эфенди уже давно укрылся в доме, местонахождение которого никто не знал». Кто был этот бей-эфенди?

Незадолго до рассвета Галип, повинуясь внутреннему голосу, включил телефон в розетку, умылся, утолил голод тем, что нашел в холодильнике, и вскоре после утреннего азана снова лег в кровать Джеляля. Еще не совсем уснув, пребывая в стране между сном и бодрствованием, он оказался вместе с Рюйей (оба они были детьми) в лодке на Босфоре. С ними не было ни мамы, ни тети, ни даже лодочника, и Галип чувствовал себя наедине с Рюйей как-то неуверенно.

Разбудил его телефонный звонок. Направляясь к аппарату, Галип сказал себе, что это, конечно, звонит не Рюйя, а обладатель все того же знакомого голоса. Но голос в трубке оказался женским, и Галип растерялся.

– Джеляль? Джеляль, это ты? – Не очень молодой и совершенно незнакомый женский голос.

– Да.

– Дорогой мой, где ты, где же ты? Я так долго тебя ищу, ищу повсюду! – Последнее слово женщина жалобно простонала, а потом начала всхлипывать.

– Я не узнаю вашего голоса, – сказал Галип.

– «Вашего голоса»! – передразнила его женщина. – «Вашего голоса»! Он мне говорит «вашего голоса», я для него теперь «ваш голос»! – Помолчав немного, она произнесла тоном игрока, уверенного в своих картах, интригующе-доверительно, будто делится тайной, и в то же время с ноткой высокомерия: – Я – Эмине.

Это имя не вызвало у Галипа никаких ассоциаций.

– Ясно.

– Ясно? И больше тебе сказать нечего?

– Столько лет прошло… – пробормотал Галип.

– Да, дорогой мой, столько лет, и вот наконец… Знаешь, что со мной было, когда я увидела в твоей колонке обращение ко мне? Я двадцать лет ждала этого дня. И вот наконец прочла эти слова! Знаешь, что со мной было? Мне хотелось кричать на весь мир, чтобы все на свете услышали. Я словно обезумела, не могла удержать себя в руках, рыдала. Ты знаешь, Мехмета отправили в отставку за то, что он был замешан в попытке переворота. Но у него постоянно какие-то дела, каждый день он уходит из дому. Едва он вышел, я тоже выскочила на улицу и побежала в Куртулуш, в наш переулок, но там ничего не было, ничего! Все изменилось, все стало иным. Наш дом снесли. Я разрыдалась прямо посреди переулка. Меня пожалели, дали стакан воды. Я вернулась домой, сразу собрала чемодан и убежала, пока Мехмет не пришел. Дорогой мой, милый Джеляль, скажи скорее, как мне тебя найти. Я уже семь дней брожу по городу, ночую в гостиницах и у дальних родственников, которым стыжусь в глаза смотреть. Я сто раз звонила в редакцию, там говорят: «Не знаем, где он». Звонила твоим родственникам – то же самое. Набирала этот номер – никто не отвечал. Я почти ничего не взяла с собой, не хотела. Мехмет повсюду меня ищет. Я оставила ему коротенькую записку, в которой ничего не объяснила. Он не знает, почему я ушла. И никто не знает, я никому не говорила о моей любви, о нашей любви, о моей тайне, о том единственном, чем могу гордиться в жизни. Что со мной будет? Мне страшно. Я теперь одна! Меня уже ничто не держит. Теперь тебе не придется расстраиваться, что твой пухленький зайчик торопится домой, чтобы успеть к ужину до прихода мужа. Сыновья выросли, один в Германии, другой в армии служит. Я отдам тебе всю свою жизнь, все свое время, всю себя! Я буду гладить твою одежду, наводить порядок на столе, за которым ты пишешь свои волшебные статьи, буду менять наволочки. Мне так хочется увидеть твой дом, твои вещи, твои книги – ведь в той квартирке, где мы встречались, даже шкафа не было. Где ты, дорогой? Как тебя найти? Почему ты не зашифровал в статье свой адрес? Скажи мне его. Ты ведь тоже думал обо мне, все эти годы думал обо мне, правда? Мы снова будем вместе, одни, в нашем маленьком каменном домике, и вечернее солнце снова, пробиваясь сквозь листья липы, будет падать на наши лица, на чайные стаканчики и на наши руки, которые так хорошо знают друг друга. Хотя нет, этого дома нет уже, его снесли, и нет больше ни соседей-армян, ни тех старых лавок… Неужели ты не знал об этом? Или специально хотел, чтобы я пошла туда и плакала? Почему ты не написал об этом в статье? Ты способен написать все, что угодно, мог бы написать и об этом. Ну не молчи же, поговори со мной, поговори, будто не было этих двадцати лет! Потеют ли по-прежнему твои руки, когда ты смущаешься? Появляется ли во сне на твоем лице невинное детское выражение, как раньше? Скажи… Скажи мне «милая моя»! Как тебя найти?

– Ханым-эфенди, – осторожно произнес Галип, – ханым-эфенди, я все забыл. Произошла какая-то ошибка, я уже много дней не даю в газету новый материал. Они печатают мои статьи тридцатилетней давности. Понимаете?

– Нет.

– Я вовсе не собирался зашифровывать в своем тексте никаких знаков – ни для вас, ни для кого бы то ни было. Я больше не пишу колонку. В газете печатают мои старые статьи. То предложение, которое вы сочли обращением к вам, я написал тридцать лет назад.

– Неправда! – крикнула женщина. – Неправда, ты меня любишь! Ты очень сильно меня любил. В своих статьях ты все время писал обо мне. Когда ты рассказывал о самых красивых уголках Стамбула, то описывал улицу, где стоял наш домик, наш Куртулуш, нашу маленькую комнатку, из окон которой были видны липы, а не обычную съемную квартиру для свиданий. Когда ты писал о луноликой красавице Мевляны, ты имел в виду не литературную героиню, а свою луноликую любовь – меня… Ты говорил о моих вишневых губах, о моих бровях полумесяцем; я вдохновила тебя на это. Я знаю, что когда американцы полетели на Луну и ты писал о темных пятнах на лунной поверхности, то имел в виду родинки на моей щеке. Не отрицай этого, милый. «Пугающая бездна темных колодцев» – это о моих глазах, спасибо тебе за эти слова, я заплакала, когда их прочитала. «Я вернулся в тот дом», – написал ты, и я поняла, что речь идет, конечно же, о нашем двухэтажном домике, но тебе пришлось превратить его в шестиэтажный дом с лифтом и поместить его в Нишанташи, чтобы никто не догадался о нашей запретной, тайной любви. Ведь именно там, в том доме в Куртулуше, мы встречались с тобой восемнадцать лет назад. Ровно пять раз. Пожалуйста, не отрицай, я знаю, что ты любишь меня.

– Ханым-эфенди, все это было очень давно, как вы и сами изволили сказать… Я уже ничего не помню, я все постепенно забываю.

– Джеляль, любимый мой, дорогой мой Джеляль, неужели это говоришь мне ты? Не могу поверить. Может быть, тебя кто-то насильно там удерживает, не дает говорить того, что хочется? С тобой точно никого нет? Скажи мне только одно, скажи, что все эти долгие годы любил меня, и мне будет достаточно. Я ждала восемнадцать лет, подожду еще. Скажи мне только один раз, всего один разик, что ты меня любишь. Ладно, хорошо, скажи хотя бы, что любил меня тогда, скажи: «Я любил», и я больше не буду тебе звонить!

– Я любил.

– Скажи мне «дорогая».

– Дорогая…

– Ах нет, не так! От души!

– Ханым-эфенди, прошу вас… Пусть прошлое останется в прошлом. Я постарел, да и вы, должно быть, уже не очень молоды. Я совсем не тот человек, которого вы себе представляете. Прошу вас, давайте поскорее забудем эту ошибку, эту неприятную шутку, которую сыграла с нами судьба по моему недосмотру.

– Господи, что же теперь будет со мной?

– Вы вернетесь домой, к мужу. Он простит вас, если любит. Придумайте что-нибудь, и если он вас любит, то сразу поверит. Не мучайте больше мужа, своего верного мужа, и скорее возвращайтесь домой.

– Мне бы хоть раз снова тебя увидеть!

– Я уже не тот человек, что восемнадцать лет назад, ханым-эфенди.

– Нет, ты тот же самый. Я читаю твои статьи. Я все про тебя знаю. Я очень-очень много о тебе думала. Скажи мне, ведь день избавления уже близок, правда? Кто Он будет, наш Спаситель? Я тоже Его жду. Он – это ты, я знаю. И многие другие знают. Тайна заключена в тебе. Ты явишься не на белом коне, а в белом «кадиллаке». Все видят сны об этом. Джеляль, милый мой Джеляль, я так сильно тебя любила! Пожалуйста, позволь мне хоть разок увидеть тебя, пусть издалека, в каком-нибудь парке, например в Мачке. Приходи в парк Мачка в пять часов.

– Ханым-эфенди, прошу меня извинить, я кладу трубку. Но прежде позвольте старому затворнику, порвавшему связи с миром и недостойному вашей любви сейчас, как был он недостоин ее в прошлом, задать вам один вопрос. Скажите, пожалуйста, откуда вы узнали этот телефонный номер? Есть ли у вас какие-нибудь мои адреса? Это для меня очень важно.

– Если я скажу, ты разрешишь мне хоть один разок посмотреть на тебя?

Наступило молчание.

– Разрешу.

Снова молчание.

– Сначала дай мне свой адрес, – лукаво сказала женщина. – Столько лет прошло… По правде говоря, я тебе не доверяю.

Галип задумался. На другом конце провода было слышно взволнованное дыхание женщины, а может быть, и двух женщин – такое тяжелое, что в голове возникал образ усталого паровоза. На заднем плане из радиоприемника едва различимо доносилась музыка – та, что в радиопередачах называют «турецкой народной»; она говорила о любви, разлуке и страданиях, но Галипу напомнила о последних годах и последних сигаретах Бабушки и Дедушки. Галип попытался представить себе комнату, в дальнем углу которой стоит огромный старый радиоприемник, а в ближнем с телефонной трубкой в руках сидит в потертом кресле заплаканная, задыхающаяся от волнения пожилая женщина, но вместо этого перед его внутренним взором возникла комната двумя этажами ниже, в которой когда-то сидели в креслах и курили Бабушка и Дедушка; он и Рюйя играли там в «невидимку». Помолчав еще немного, Галип произнес:

– Адреса, которые…

Но тут женщина изо всех сил закричала:

– Нет-нет, не говори! Он тоже слушает! Он здесь, он заставляет меня говорить! Джеляль, милый, не говори свой адрес, он найдет тебя и убьет! Ох, ох!

Вслед за финальным воплем Галип, изо всех сил прижав трубку к уху, услышал какой-то шум, металлический стук и странный скрежет, – похоже, возле телефона шла драка. Потом раздался страшный грохот – не то выстрелили из пистолета, не то упала на пол телефонная трубка, и тут же наступила тишина, но тишина не абсолютная. До Галипа доносился звучащий из радиоприемника голос Бехийе Аксой: «Ах ты, озорник, озорник, озорник!» – и где-то, тоже далеко, еле слышно плакала женщина. Кто-то задышал в трубку, но кто – непонятно. Так продолжалось очень долго. По радио заиграла новая песня, а женский плач и дыхание в трубке оставались неизменными.

– Алло! – проговорил Галип, когда нервы были уже на пределе. – Алло! Алло!

– Да я это, я, – ответил наконец мужской голос, тот самый, к которому Галип уже успел привыкнуть за несколько дней. Звучал он невозмутимо и хладнокровно, как будто человек на другом конце провода хотел успокоить Галипа и покончить со всей этой неприятной историей. – Вчера Эмине во всем мне призналась. Я нашел ее и привел домой. Джеляль-эфенди, я тебя презираю и ненавижу, и я с тобой поквитаюсь! – изрек голос и, словно арбитр, объявляющий неприятный, никому не доставивший удовольствия результат чересчур затянувшейся игры, бесстрастно прибавил: – Я тебя убью.

Наступила тишина.

– Выслушай же и меня, – начал Галип с профессиональной адвокатской интонацией. – Та статья напечатана по ошибке. Это старая публикация.

– Брось, брось, – перебил Мехмет. (Какая же у него фамилия?) – Я недавно уже наслушался таких историй. Я убью тебя не за это, хотя одним этим ты уже заслужил смерть. А знаешь за что? – Вопрос был задан не для того, чтобы получить от Джеляля (или Галипа) ответ. Он, очевидно, был заготовлен уже давно. Галип привычно слушал. – Не за то, что ты предал военных, которые хотели поставить на ноги эту убогую страну. И не за то, что впоследствии высмеял отважных офицеров, которые замыслили благородное дело во имя родины – дело, провалившееся из-за тебя, – и пострадали за это. Начитавшись твоих подстрекательских статей, бескорыстные патриоты рисковали жизнью, открывали тебе свои замыслы, делились планами переворота и относились к тебе с таким восхищением, уважением и доверием, что допускали в свои дома. А ты коварно отравлял их своими гнусными фантазиями, которые измыслил, посиживая в кресле. Но я убью тебя не за это. И не за то, что в дни, когда все думали лишь о перевороте, ты соблазнил мою бедную жену, у которой тогда был непростой период в жизни. Нет, я убью тебя за то, что ты соблазнил и обманул всех нас, всю страну. За то, что, обернув свои жалкие фантазии, дурацкие вымыслы и наглую ложь в оболочку из милого шутовства, трогательных подробностей и убедительных рассуждений, ты заставил поверить в них всех нас, и в первую очередь – меня. Это продолжалось много-много лет, но теперь наконец у меня открылись глаза. Пусть и у других они откроются. Недавно я рассказывал тебе о мелочном торговце из Карса. Ты посмеялся и забыл о нем. Я отомщу и за него. За ту неделю, что я рыскал по городу, надеясь напасть на твой след, мне стало понятно: это единственное, что я должен сделать. Ибо и мне, и нашему народу необходимо забыть все, чему ты нас научил. Ты сам написал, что в первую же осень после похорон любого нашего писателя мы отпускаем его в вечный сон в бездонном колодце забвения.

– Со всем этим я полностью согласен, – вставил Галип. – Разве я не говорил тебе, что после нескольких статей, которые я написал на днях, чтобы избавиться от последних крошек, завалявшихся в моей изрядно опустевшей памяти, я окончательно и бесповоротно оставлю журналистику? Кстати, как тебе понравилась моя сегодняшняя колонка?

– Ах ты, подлая тварь! Ты хоть знаешь, что такое ответственность, что такое верность, честность и самоотверженность? Говорят тебе что-нибудь эти слова? Или ты умеешь только издеваться над читателями да потехи ради подавать через газету знаки обманутой тобой несчастной женщине? Знаешь ли ты, что такое братство?

Галип уже намеревался ответить: «Знаю!» – не столько потому, что хотел вступиться за Джеляля, сколько потому, что ему понравился последний вопрос, однако Мехмет на другом конце телефонного провода (что же это за Мехмет такой?) обрушил на него долгий и горестный поток отборной брани.

– Замолчи, хватит уже, – сказал он, когда запас ругательств и оскорблений истощился.

Тихие рыдания смолкли, и Галип понял, что сказано это было жене. Послышался ее голос, но слов разобрать не удалось. Потом выключили радио.

– Ты знал, что она дочь моего дяди, и потому писал ехидные, мерзкие статейки о любви между родственниками, – продолжил человек, называющий себя Мехметом, – дерзко издевался над внутрисемейными браками, хотя и знал, что в этой стране половина населения замужем за тетиными сыновьями, а другая жената на дядиных дочках. Нет, Джеляль-эфенди, я взял эту женщину в жены не потому, что у меня не было возможности познакомиться с другими, не потому, что я испытываю страх перед всеми женщинами, кроме родственниц, и не потому, что я не верил, будто меня сможет искренне полюбить кто-нибудь, кроме мамы, ее сестер, сестер отца и их дочерей, а потому, что я любил ее. Ты можешь представить себе, что это такое – любить девушку, которую знаешь с детства, с которой вместе играл? Можешь ты себе представить, что это такое – любить одну, только одну женщину всю свою жизнь? Я любил эту женщину, которая сейчас плачет из-за тебя, пятьдесят лет. Я люблю ее с детства. Слышал? Люблю! Люблю до сих пор. Ты вообще знаешь, что это значит – любить? Знаешь ли, каково это – с грустью и нежностью смотреть на человека, благодаря которому ты становишься целым, словно видишь во сне самого себя со стороны? Знаешь ты, что такое любовь? Были ли эти слова для тебя хоть когда-нибудь чем-то большим, чем материал для жалких статеек, которые ты строчил на потребу своим недалеким читателям, заранее готовым верить любым твоим сказкам? Мне тебя жаль, я тебя презираю. Смог ли ты сделать в своей жизни хоть что-нибудь стоящее или только играл словами и жонглировал фразами? Отвечай!

– Дорогой друг, – возразил Галип, – это же была моя профессия.

– Профессия! – взревел голос на другом конце телефонного провода. – Ты обманул, обвел вокруг пальца и унизил нас всех! Я так тебе верил, что каждый раз соглашался с тобой, прочитав очередную напыщенную статью, в которой безжалостно доказывалось, что вся моя жизнь – череда неудач, глупостей и обманов, кошмарный ад, воплощение всего самого банального, пошлого и ничтожного. Более того, мне даже в голову не приходило, что меня унижают. Я гордился, что лично знаком с человеком, который так благородно мыслит и остро пишет, и даже когда-то был с ним в одной лодке, которая, правда, затонула, – я про переворот. Я так восхищался тобой, подлец ты этакий, что, когда убожество моей жизни ты объяснял моей собственной трусостью и трусостью всей нации, я начинал с тоской в сердце размышлять о том, почему стал трусом, почему мне так привычно быть трусом и какая ошибка привела к этому. А ты – теперь-то я знаю, что ты куда трусливей меня! – ты казался мне образцом смелости. Я так тебе поклонялся, что по сто раз перечитывал статьи, где ты перебирал самые обычные, ничем не примечательные воспоминания своей молодости. Или описывал пропахшую жареным луком темную лестницу в доме, где прошло твое детство. Или делился дурацким «метафизическим опытом», снами про ведьм и призраков. И сам я читал, надеясь найти скрытые в этой писанине чудеса, и жене давал читать. По вечерам мы с ней часами обсуждали твои сочинения. И под конец я начинал думать, что единственное, во что можно верить, – это то, что в них скрыт тайный смысл, и мне даже удавалось убедить себя, что я понял этот смысл, хотя понимать было ровным счетом нечего.

– Никогда не стремился приобретать таких почитателей, – вставил Галип.

– Врешь! Ты пытался завлечь в свои сети мне подобных с тех самых пор, как заделался журналистом. Ты отвечал на их письма, просил прислать фотографии, изучал их почерк, делал вид, будто сообщаешь им волшебные слова и тайные фразы…

– Все это было ради революции. Ради того, чтобы приблизить Судный день, приход Махди, спасение…

– А потом? После того, как ты от всего этого отрекся?

– Ну, благодаря этому они, в конце концов, хоть во что-то могли верить.

– Они верили тебе, и ты наслаждался этим. Послушай, я так восхищался тобой, что, прочитав очередную блестящую статью, не мог усидеть в кресле, начинал ходить взад-вперед по комнате или выскакивал на улицу, из глаз у меня текли слезы. Я думал о тебе. Шутка ли сказать: я так много думал о тебе, так часто тебя представлял, что в какой-то момент граница между твоей личностью и моей начинала теряться в тумане моего воображения. Нет, я никогда не терял рассудок настолько, чтобы возомнить, будто твои статьи написал я. Не забывай, я не сумасшедший, а всего лишь твой преданный читатель. Но мне казалось, что все эти великолепные фразы, блестящие находки и глубокие мысли – странным и на первый взгляд необъяснимым образом – родились не без моего участия. Как будто ты не смог бы сотворить эти чудеса, если бы меня не было. Не пойми неправильно: я сейчас не имею в виду те мои идеи, которыми ты много лет без зазрения совести пользовался, даже не подумав хоть раз спросить на это разрешения. Я говорю не о тех своих мыслях, на которые меня навело изучение хуруфизма, и не об открытиях, сделанных в третьей части книги, издать которую мне стоило таких трудов. Они и так твои. Вот что я пытаюсь объяснить: у меня было такое чувство, будто мы вместе думаем об одном и том же, будто в твоем успехе есть доля и моей заслуги. Понимаешь?

– Понимаю. Я и сам писал кое-что в этом духе…

– Писал, причем именно в той самой статье, которую вновь напечатали по злосчастной ошибке. Но ты не понимаешь. Если бы понял, то сразу бы со мной согласился. Вот за что я убью тебя, вот по этой самой причине! За то, что ты никогда ничего не понимал, но делал вид, будто понимаешь все на свете; за то, что, не будучи по-настоящему близок никому из нас, ты ухитрялся влезать к нам в души, да так, что являлся по ночам во сне. Желая удостовериться, что внес свой вклад в создание этих блестящих статей, я много лет подряд, проглотив очередную твою колонку, пытался вспомнить, как в счастливые годы нашей дружбы мы вместе размышляли или говорили на тему, схожую с той, что была в ней затронута. Я так много об этом думал, так часто рисовал тебя в своем воображении, что, встречаясь с каким-нибудь твоим поклонником и слыша от него невероятные похвалы в твой адрес, не мог избавиться от чувства, будто всё это говорят обо мне, будто я не менее знаменит, чем ты. Бесчисленные слухи о твоей таинственной и загадочной жизни словно бы доказывали, что и я личность незаурядная, что частица твоего божественного волшебства коснулась и меня, что я такой же легендарный человек, как ты. Я не мог справиться с волнением; из-за тебя я становился другим человеком. Когда это все начиналось, я, бывало, увидев на пароходе городских линий двух пассажиров с газетами в руках и услышав, что они беседуют о тебе, с трудом подавлял в себе желание во весь голос крикнуть: «А я знаком с Джелялем Саликом, и даже весьма близко!» – чтобы насладиться их изумлением и восторгом, а потом поговорить о наших с тобой общих тайнах. В последующие годы это желание только усилилось. Едва я замечал читающих тебя или говорящих о тебе людей, как во мне сразу же возникало желание сказать: «Господа, а ведь вы сейчас находитесь очень близко от Джеляля Салика! Да будет вам известно, что Джеляль Салик – это я!» Мысль об этом была такой головокружительной и сногсшибательной, что стоило мне вообразить, как я произношу эти слова, – и сердце каждый раз начинало бешено колотиться, а на лбу выступали капли пота. Вообразив удивление и восторг на лицах этих людей, я едва в обморок не падал от удовольствия. И если ни разу так и не выкрикнул вслух этих слов, то не потому, что считал такое поведение нелепым или постыдным, – вполне достаточно было лишь представить себе, как я это делаю. Понятно?

– Понятно.

– Читая твои статьи, я чувствовал себя таким же умным, как ты. Я был уверен, что рукоплещут не только тебе, но и мне. Ведь мы же были вместе, и гораздо выше серой массы простых людей. Я очень хорошо тебя понимал. Как и ты, я презирал толпу, что ходит в кино, на футбол, на ярмарки и прочие увеселения. Я не сомневался, что эти бедолаги никогда не станут настоящими людьми, вечно будут делать одни и те же глупости и обольщаться одними и теми же сказками. Я полагал, что, какими бы невинными, несчастными и обездоленными они ни выглядели, это не только жертвы, но и преступники – или, по меньшей мере, соучастники преступления. Тебе тоже надоели шарлатаны, которых они принимали как спасителей, и их премьер-министры, не способные ни на что, кроме глупостей. Тебя тоже утомили их военные перевороты и их демократия, их пытки и их кинофильмы. Поэтому я любил тебя. Много лет подряд я, прочитав очередную твою колонку, взволнованно говорил себе: «Да, вот за что я люблю Джеляля Салика!» – и на глазах у меня выступали слезы. До вчерашнего дня, когда я, разливаясь соловьем, доказал тебе, что помню все твои старые статьи, мог ли ты вообразить, что у тебя есть такой читатель?

– Вряд ли. Хотя…

– Тогда слушай. В тяжкие моменты моей горькой жизни, в неприятных обстоятельствах, которые столь обычны в нашем треклятом мире, – когда, например, мне прищемил палец дверью долмуша какой-то неотесанный чурбан или когда я, заполняя необходимые бумаги, чтобы выпросить небольшую прибавку к пенсии, вынужден был выслушивать поучения ничтожного чиновника – словом, каждый раз, когда чувствовал себя особенно жалким, я внезапно, словно за спасательный круг, хватался за мысль: «А что бы Джеляль Салик сделал на моем месте? Что бы он сказал? Поступаю ли я так же, как поступил бы он?» В последние лет двадцать я стал буквально одержим последним вопросом. Когда на свадьбе родственника, чтобы не портить людям праздник, я плясал вместе со всеми халай[189] или когда, зайдя от нечего делать в соседнюю кофейню поиграть в карты, выигрывал и принимался довольно посмеиваться, меня вдруг пронзала мысль: «А стал бы Джеляль Салик так себя вести?» И этого было достаточно, чтобы испортить мне весь вечер – да что там, всю жизнь. «Что бы сейчас сделал Джеляль Салик? Что он сейчас делает? О чем он сейчас думает?» – вот какими вопросами я вечно задавался. Но это еще было бы ничего. Наступило время, когда у меня в голове возник новый вопрос: «Интересно, что Джеляль Салик думает обо мне?» В конце концов мне удалось, рассудив здраво, убедить себя, что ты уже много лет не вспоминаешь меня и вовсе обо мне не думаешь. Тогда вопрос видоизменился и стал звучать так: «Что бы, интересно, подумал обо мне Джеляль Салик, если бы увидел меня в этой ситуации?» Что бы сказал Джеляль Салик, если бы увидел, как я после завтрака курю, еще не сняв пижамы? Что подумал бы Джеляль Салик, если бы услышал, как я отчитываю проходимца, который вздумал приставать на пароходе к сидящей рядом замужней женщине в короткой юбке? Что почувствовал бы Джеляль Салик, если бы узнал, что я вырезаю все его статьи и храню их в скоросшивателях фирмы «Онка»? Что сказал бы Джеляль Салик, если бы узнал мое мнение о нем и вообще все мои мысли о жизни?

– Дорогой читатель и друг, – вставил Галип, – скажи мне, почему же ты за столько лет ни разу мне не позвонил или не попытался со мной встретиться?

– Думаешь, мне этого не хотелось? Еще как! Но мне было страшно. Не пойми меня превратно: я боялся вовсе не того, что окажусь рядом с тобой глуп и мелок. Не того, что начну, как обычно бывает в подобных случаях, осыпать тебя льстивыми похвалами. Не того, что стану воспринимать самые обычные твои слова как перлы мудрости. И не того, наконец, что буду подхихикивать в самых неудачных местах, по ошибке решив, что тебе именно этого и хочется. Я тысячи раз во всех подробностях представлял себе все эти ситуации, но…

– Ты слишком умен для того, чтобы вести себя таким образом, – промолвил Галип с теплотой в голосе.

– Знаешь, чего я на самом деле боялся? Вот мы с тобой встретимся, я со всей искренностью выскажу тебе мое восхищение, а потом нам просто нечего будет больше сказать друг другу – ни тебе, ни мне.

– Но, как видишь, ты ошибся. Смотри, как мы замечательно беседуем.

Наступила тишина.

– Я убью тебя, – произнес наконец голос в трубке. – Я тебя убью! По твоей вине я никогда не мог быть самим собой.

– Человек и не может быть самим собой.

– Ты много об этом писал, но не можешь чувствовать это так, как я, не можешь понять эту истину так же глубоко… Как мог ты дойти до этой истины и писать о ней, по-настоящему ее не постигая, – вот в чем заключается «тайна», о которой ты говорил. Ибо человек не может открыть эту истину, не став самим собой. Если же он ее открыл, значит, он не мог быть самим собой. Одно противоречит другому. Улавливаешь?

– Я одновременно являюсь и самим собой, и другим человеком.

– Нет, ты и сам не до конца веришь в то, что говоришь, – возразил голос на другом конце провода. – Вот потому ты и умрешь. Это как в твоих статьях: ты убеждаешь, но сам не веришь, и именно потому тебе удается быть убедительным. Но когда те, кого тебе удалось в чем-нибудь убедить, понимают, что сам ты в это не веришь, их охватывает страх.

– Страх?

– Я боюсь того, что ты называешь тайной, неужели непонятно? Я боюсь неопределенности, лицемерной игры, которую ты ведешь в своих статьях, мрачного обличия букв. Многие годы, читая твою колонку, я ощущал, будто нахожусь одновременно и там, где читаю, в кресле или за столом, и совсем в другом месте, рядом с автором, рассказывающим свои истории. Знаешь ли ты, что это такое – догадываться, что тебя заставили поверить в то, во что не верит рассказчик? Подозревать, что тот, кто тебя убеждает, сам не верит в истинность своих слов? Я не жалуюсь, что из-за тебя не смог стать самим собой. Моя бедная, убогая, банальная жизнь обогатилась, я вышел из своего скучного полумрака и стал тобой – но вот насчет того, что за личность этот загадочный «ты», я вовсе не уверен. Я знаю, не зная. Можно ли назвать это знанием? Когда женщина, с которой я прожил в браке тридцать лет, пропала невесть куда, оставив на столе ничего толком не объяснившую коротенькую записку, я ведь знал, куда ушла, – но словно бы не знал, что я это знаю. Поэтому, болтаясь по городу, будто поварешка в котле, я искал не тебя, а ее. Однако при этом, опять-таки не отдавая себе в этом отчета, я искал и тебя тоже, ибо с самого начала, с того первого дня, когда принялся улица за улицей обходить Стамбул в попытках раскрыть тайну, в моей голове крутился страшный вопрос: «А вот интересно, что сказал бы Джеляль Салик, если бы узнал, что от меня ни с того ни с сего ушла жена?» Я решил, что эта ситуация как раз из тех, которые интересуют Джеляля Салика. Мне захотелось все тебе рассказать. Я думал, что вот она наконец – та самая тема, которую я столько лет искал и не мог найти, та тема, которую можно обсудить с тобой. Эта мысль так меня взволновала, что я впервые за многие годы набрался смелости тебе позвонить. Но тебя нигде не было, нигде! Я знал, но не знал. В свое время я раздобыл немало твоих телефонных номеров: вдруг когда-нибудь соберусь позвонить. Ни по одному тебя застать не удалось. Я звонил твоим родственникам: тете, которая очень тебя любит, сильно привязанной к тебе мачехе, отцу, старательно делающему вид, будто он не интересуется твоими делами, дяде. Все охотно о тебе говорили, но тебя у них не было. Я отправился в редакцию «Миллийет» – безрезультатно. В редакцию заходили и другие разыскивающие тебя люди, в том числе твой племянник и муж твоей сестры Галип – он хотел свести тебя со съемочной группой английского телевидения. Прислушавшись к внутреннему голосу, я пошел за ним. Этот похожий на лунатика мечтательный молодой человек, думал я, знает, где находится Джеляль. Уж он-то наверняка знает, и притом знает, что знает! Я следовал за ним по Стамбулу, словно тень: он – впереди, а я – немного поодаль. Мы шагали по улицам и мостам, заходили в деловые центры, старые лавчонки, пассажи со стеклянными крышами и грязные кинотеатры, обошли весь Капалычарши, заглядывали в бедные районы с немощеными переулками, в темные уголки и никому неведомые кварталы, туда, где сплошная грязь, вонь и слякоть. Цели у нашего пути, казалось, не было: мы просто шли и шли. Шли так, словно знаем весь Стамбул, но все, что видели, казалось нам незнакомым. Я потерял его, снова нашел и снова потерял, нашел еще раз, опять потерял, и в конце концов он сам явился в тот же ночной клуб, что и я. За столом, где мы сидели, все рассказывали истории. Я люблю это дело, но обычно меня никто не слушает. А на этот раз мне повезло. И вот посреди рассказа, когда любопытные и нетерпеливые слушатели пытались по выражению моего лица понять, чем закончится история, а я, как обычно в подобных случаях, боялся, что это им удастся, мне вдруг стало ясно, что жена моя сбежала к тебе. «Оказывается, я знал, что она ушла к Джелялю», – думал я. Знал, но не отдавал себе отчета, что знаю. Чтобы понять это, нужно было определенное состояние души; его-то, как выяснилось, я и искал. Открылась дверь в мою собственную душу, и я наконец-то смог попасть внутрь этого нового для меня мира. Впервые мне удалось, как я желал столько лет, быть одновременно и самим собой, и другим человеком. С одной стороны, мне хотелось солгать, сказав, что я прочел свою историю в газете, а с другой – я ощущал, что в конце концов смог обрести спокойствие, которого так долго жаждал. Но это проклятое спокойствие слишком походило на то чувство, приближение которого я с ужасом ощущал, бродя по улицам Стамбула, проходя мимо грязных лавок, вглядываясь в печальные лица встречных и читая твои старые статьи в надежде, что они помогут тебя найти. Тем не менее я рассказал свою историю до конца и понял, куда сбежала моя жена. А еще раньше, слушая рассказы официанта, фотографа и долговязого писателя, я осознал ужасную истину: всю жизнь меня обманывали, всю жизнь водили за нос! О Аллах! Тебе что-нибудь говорят эти слова?

– Говорят.

– Тогда слушай. Вот в чем, по моему мнению, заключается та истина, или, как ты ее называл, «тайна», над разгадкой которой мы столько лет по твоей милости бились: никто – как ты знал, не зная, и писал, не понимая, о чем пишешь, – никто в этой стране не может быть самим собой! В стране проигравших и униженных быть кем-то – значит быть кем-то другим. Я – кто-то другой, и тогда я существую! Но как быть, если тот, на чьем месте ты хотел бы оказаться, и сам тоже кто-то другой? Вот что я имел в виду, когда говорил, что меня обманывали и водили за нос. Ибо тот человек, которого я читал и которому верил, не украл бы жену у того, кто так слепо ему поклонялся. В ту полночь в клубе мне хотелось крикнуть собравшимся за столом любителям историй, проституткам, официантам, фотографам и обманутым мужьям: «Эй, проигравшие! Эй, униженные! Эй, про́клятые, всеми забытые, ничтожные! Не бойтесь! Никто не может быть самим собой, никто! Это относится и к тем счастливцам, на чьем месте вам так хотелось бы оказаться. Короли, султаны, звезды, знаменитости, миллионеры… Избавьтесь от них! И тогда вы сами найдете ту историю, что они преподносили вам как тайну. Убейте их! Творите свою тайну сами! Сами разгадывайте свои загадки! Понимаешь? Я убью тебя не из животной злобы и жажды мести, как большинство обманутых мужей, а потому, что не хочу входить в новый мир, в который ты меня завлекаешь. И тогда у всего Стамбула, у всех букв, у всех знаков и лиц из твоих статей появится настоящая тайна. «Убит Джеляль Салик!» – напишут газеты. «Загадочное преступление!» Таинственное это убийство никогда не будет раскрыто. Возможно, в нашем и без того бессмысленном мире станет еще меньше смысла; возможно, в Стамбуле начнется смута вроде той, что ты описывал в статьях о Судном дне и приходе Махди, но и я, и многие другие обретут утерянную тайну. Ибо загадку этого преступления никто не сможет разгадать. Это будет то самое обретение тайны, предрекавшееся мной в скромной книге, которую ты довольно хорошо понял и помог напечатать!

– Не будет ничего подобного, – возразил Галип. – Ты можешь совершить сколь угодно таинственное преступление, а они, все эти самодовольные глупцы, униженные и никому не интересные люди, сразу же совместными усилиями сочинят историю, доказывающую, что никакой тайны здесь нет, а сочинив, тут же в нее поверят. Меня еще не успеют похоронить, а всякий уже будет убежден, что я пал жертвой самого обычного, скучного заговора, ставящего под угрозу наше национальное единство, или же что мое убийство явилось закономерным итогом многолетней истории любви и ревности. Оказывается, скажут они, убийца был орудием в руках наркоторговцев и военных, готовящих переворот. Оказывается, преступление совершено по заказу последователей тариката накшбанди и клики сутенеров. Оказывается, в этом грязном деле замешаны внуки последнего султана и те мерзавцы, что жгут наши флаги. Оказывается, тут не обошлось без тех, кто замышляет покуситься на нашу демократию и республиканский строй и готовит новый крестовый поход!

– Тело знаменитого журналиста, жертвы загадочного преступления, найдено в центре Стамбула на грязном тротуаре, среди мусора, отбросов, дохлых собак и билетов государственной лотереи… Как иначе донести до этих ничтожеств, что тайна все еще живет среди нас в скрытом обличии? Та самая тайна, которая, казалось, навеки ушла в прошлое, в глубины памяти, на берег забвения… Как еще напомнить им, что эту тайну необходимо найти?

– Опираясь на свой тридцатилетний опыт работы в журналистике, – парировал Галип, – я могу сказать, что ничего они не вспомнят, ничего. И с какой стати ты так уверен, что все сойдет гладко, даже если тебе удастся меня найти? Скорее всего, ты промахнешься и без всякого толку просто меня ранишь. Затем ты угодишь в полицейский участок, где тебя хорошенько изобьют, – про пытки лучше промолчу, а я, в противоположность твоим надеждам, стану героем и буду вынужден терпеливо выслушивать глупости от премьер-министра, явившегося в больницу пожелать мне скорейшего выздоровления. Впустую это все, будь уверен, впустую! Никто уже не хочет верить, что в мире есть тайна, которую невозможно постичь.

– Кто же докажет мне, что вся моя жизнь не была обманом и злой шуткой?

– Я! Слушай…

– Бишнов? Нет, спасибо, не надо…

– Поверь мне: я был убежден в истинности написанного мной так же сильно, как и ты.

– Хорошо, я поверю! – заорал Мехмет. – Я готов поверить, чтобы моя жизнь сохранила смысл. Но что будет с подмастерьем одеяльщика, который пытается прочесть утерянный смысл своей жизни с помощью шифра, который ты ему всучил? Что будет с мечтательными девственницами, ожидающими из Германии своих женихов, которые никогда не вернутся и не позовут их к себе? Лишь благодаря твоим статьям воображению этих бедняжек рисовались все чудеса обещанной тобой райской жизни: новая мебель, соковыжималки, люстры с украшениями в виде рыбок и кружевное постельное белье. Что будет с вышедшими на пенсию автобусными кондукторами, узревшими с помощью метода из твоих статей на собственных лицах планировку квартир, в которых они поселятся в раю? Со служащими кадастрового управления и сборщиками денег за газ, которые, вдохновившись твоими писаниями, вычислили день, когда по булыжным мостовым пройдет Махди, явившийся спасти эту несчастную страну и нас всех? Что станется с продавцами бубликов, старьевщиками и нищими – как видишь, я и теперь не могу избавиться от твоих словечек, – с нашим мелочным торговцем из Карса и с бедолагами читателями, которые благодаря тебе поймут, что взыскуемая ими сказочная птица есть они сами?

– Забудь! – оборвал Галип, испугавшись, что голос в трубке по привычке чересчур увлечется перечислением. – Забудь о них, обо всех забудь, не думай! Подумай лучше о последних османских султанах, бродивших по городу в одежде простолюдинов. Подумай о бандитах Бейоглу, которые, собираясь разделаться со своими жертвами, из приверженности традициям сначала подвергали их пыткам, чтобы выведать, не осталось ли у них припрятанных денег или золотишка, а то и какой-нибудь тайны, причем пытали исключительно старинными, дедовскими способами. Подумай о вырезанных из журналов «Хайят», «Сес», «Пазар», «Йеди Гюн», «Йельпазе», «Пери», «Ревю», «Хафта» иллюстрациях с изображением мечетей, мостов, танцовщиц, турецких королев красоты и футболистов, что развешаны по стенам двух с половиной тысяч парикмахерских. Подумай о том, почему ретушеры, раскрашивая черно-белые оригиналы этих иллюстраций, всегда красят небо в цвет берлинской лазури, а грязную нашу землю – в цвет английской лужайки. Подумай о словарях турецкого языка, которые требуется проштудировать, чтобы найти сотни тысяч слов для описания тысячи запахов, что можно почуять на наших узких, темных и страшных лестницах, и десятков тысяч разнообразных сочетаний этих запахов.

– Ах ты, бессовестный писака!

– Подумай о том, почему первый пароход, который турки купили в Англии, назывался «Свифт». Какая тайна здесь скрыта? Подумай о том, как любил симметрию и порядок каллиграф-левша, который интересовался гаданием на кофейной гуще. Он оставил после себя рукописную книгу – там на трехстах страницах зарисованы блюдца с тысячами кофейных узоров и все чашки, из которых на блюдца была вылита гуща, а по краям рисунков изящным почерком написано, о чем поведало гадание.

– Нет, на этот раз ты меня не проведешь.

– Подумай о сотнях тысяч колодцев, что вырыли в нашем городе за две с половиной тысячи лет. Когда строили многоэтажные дома, для укрепления фундамента колодцы засыпа́ли камнями и заливали бетоном, погребая под ним обитающих в глубине скорпионов, лягушек и сверчков, а вместе с ними – ликийские, фригийские, римские, византийские и османские золотые монеты, рубины, алмазы, кресты, запрещенные иконы, книги, брошюры, карты с указанием мест, где зарыты клады, и черепа несчастных жертв…

– Ты снова о трупе Шамса Тебризи, что ли?

– …Неведомых преступлений. Подумай о нагромождении железа и бетона над этими колодцами, о квартирах, подъездах, пожилых консьержах, о паркете, в щелях которого черно, как под ногтями у грязнули, о грустных матерях и сердитых отцах, о шкафах с незакрывающимися дверцами, о сестрах, родных и единокровных…

– Ты превращаешься в Шамса Тебризи? Даджаль – это ты? Или ты – Махди?

– …О человеке, женившемся на единокровной сестре своего двоюродного брата, о гидравлическом лифте и о зеркале в нем…

– Да-да, ты обо все этом уже писал.

– …О тайных уголках, которые дети, обнаружив, используют для своих игр, о постельных покрывалах из приданого, о шелковой ткани, которую прапрадедушка в бытность губернатором Дамаска приобрел у торговца из Китая и к которой до сих пор никто так и не посмел притронуться. Подумай…

– Пытаешься навешать мне лапшу на уши?

– …Обо всех тайнах нашей жизни. Подумай о том, почему в былые времена острую бритву, которой палач отделял голову казненного от тела, чтобы выставить для острастки на всеобщее обозрение, называли «шифр». Подумай о мудрости отставного полковника, который, решив переименовать шахматные фигуры по образцу большой турецкой семьи, назвал короля «матерью», ферзя – «отцом», слона – «дядей», коня – «тетей», а вот пешек – не «детьми», а «шакалами».

– Знаешь, с тех пор как ты нас предал, я видел тебя всего один раз, в странном наряде. Видимо, в облике Мехмета Завоевателя, султана-хуруфита…

– Представь себе бесконечно спокойного человека, который самым обычным вечером сидит за столом и разгадывает то загадки литературы дивана, то кроссворды из газет. Кроме страниц и букв, освещенных настольной лампой, все остальное скрыто тьмой – пепельница, шторы, настенные часы, время, воспоминания, боль, печаль, обман, гнев, неудачи. В таинственных пустотах, которые обходят буквы, направляясь слева направо и сверху вниз, ты почувствуешь привкус невесомости. Подумай о том, что сравнить это ощущение можно только с игрой в смену облика, ловушками которой невозможно насытиться.

– Послушай, друг, – сказал голос в трубке с неожиданным для Галипа деловитым спокойствием, – давай забудем обо всех ловушках, об играх, о буквах и об их двойниках. Все это мы прошли и оставили позади. Да, я приготовил тебе ловушку, но она не сработала. Я сейчас скажу начистоту. Не было ни твоего телефона в справочнике, ни заговора с целью военного переворота, ни досье. Мы тебя любим, все время думаем о тебе, мы оба твои поклонники – честно, поклонники! Вся наша жизнь прошла с тобой, с тобой пройдет и ее остаток. Давай забудем все, что лучше предать забвению. Мы придем к тебе вечером вместе с Эмине, сделаем вид, будто ничего не случилось, будем беседовать, словно ничего не произошло. Ты будешь говорить, как говоришь сейчас, час за часом. Пожалуйста, соглашайся! Поверь мне, я сделаю все, что ты хочешь, принесу все, что тебе будет угодно!

Галип надолго задумался.

– Назови мне все мои телефоны и адреса, которые у тебя есть, – потребовал он наконец.

– Конечно, сейчас назову, но забыть уже не смогу.

– Давай говори.

Мехмет вышел в другую комнату за тетрадью, а трубку взяла его жена.

– Верь ему, – прошептала она. – На этот раз он в самом деле раскаивается, искренне. Он очень тебя любит. Одно время он хотел совершить ужасную глупость, но давно уже передумал. Теперь если он что плохое и сделает, то единственно мне. Тебе ничего не сделает. Он трус, можешь мне поверить. Хвала Аллаху, все наладилось. Вечером я надену клетчатую юбку, которая тебе так нравилась. Дорогой мой, мы с ним сделаем все, что ты захочешь, все! Вот еще что я тебе скажу: чтобы стать похожим на тебя, он не только переодевался в хуруфита Мехмета Завоевателя, но и с помощью букв, которые увидел на лицах всех твоих родственников… – Послышались шаги мужа, и женщина замолчала.

Когда ее муж взял трубку, Галип заставил его несколько раз повторить все телефоны и адреса Джеляля и тщательно записал их на последнюю страницу книги, которую взял с ближайшей полки («Характеры» Лабрюйера[190]). После этого он собирался сказать, что передумал, что не хочет встречаться с супругами, что у него нет времени на беседы с кем бы то ни было из назойливых почитателей. Но в последний момент его посетила другая идея. Впоследствии, вспоминая события той ночи, он скажет себе: «Должно быть, я поддался любопытству. Мне захотелось увидеть эту пару, хотя бы издалека. Возможно также, что мне хотелось, отыскав Джеляля и Рюйю по какому-нибудь из адресов и номеров, не только поведать им невероятную историю про телефонные разговоры, но и рассказать, как выглядели супруги, как держались, во что были одеты».

– Свой адрес я вам не дам, – отрезал он. – Но мы можем встретиться где-нибудь на стороне. Например, в Нишанташи, перед лавкой Аладдина, в девять часов.

Даже такое предложение до того обрадовало чету, что Галипу стало не по себе от потока благодарностей, обрушившихся на него из телефонной трубки. Может быть, Джеляль-бею принести вечером миндальный кекс, или пирожные из кондитерской «Омюр», или – поскольку сидеть и беседовать они будут долго – орехи, фисташки и большую бутылку коньяка?

– Я принесу свою коллекцию фотографий. И снимки лицеисток тоже захвачу! – весело крикнул усталый муж, и его странный, даже несколько жутковатый смех подсказал Галипу, что открытая бутылка коньяка уже давно стоит на столе между супругами.

Еще раз повторив время и место встречи, собеседники повесили трубки.