Черная книга.

Глава 7. Тайна букв и забвение тайны.

К тому времени, как для горожан настало время ужина и смолкли сердитые свистки полицейского-регулировщика, доносившиеся с площади Нишанташи, Галип уже так долго рассматривал фотографии, что лица соотечественников перестали вызывать в нем всякое сочувствие; печаль, тоска и горечь утихли, слезы на щеках высохли. Не могли эти лица пробудить в нем более ни радости, ни волнения: он будто потерял всякую надежду и ничего уже не ждал от жизни. На фотографии он теперь смотрел с безразличием и апатией человека, утратившего все воспоминания, а вместе с ними – и будущее; в дальнем уголке сознания шевелилось и росло беззвучное оцепенение, грозящее охватить все его существо. Но он все продолжал рассматривать фотографии, даже за ужином (хлеб, сыр и спитой чай он принес с кухни), роняя на них крошки. Деловитый дневной шум за окном стих, пришло время ночных звуков. Теперь можно было услышать, как урчит мотор холодильника, как в лавке на другом конце улицы опускаются жалюзи и смеется, разговаривая с кем-то, Аладдин. Порой Галип внимательно прислушивался к какому-нибудь звуку, например к торопливому стуку каблучков по тротуару, а иногда, с невольным ужасом и изумлением, которое уже успело его утомить, подолгу вглядывался в какое-нибудь лицо, забывая обо всем, даже о безмолвии, потихоньку захватывающем его душу.

Тогда-то он и начал размышлять о связи между тайнами букв и значением лиц, не столько желая понять смысл черточек, нарисованных Джелялем на фотографиях, сколько потому, что хотел быть похожим на героев детективных романов Рюйи. «Чтобы стать таким, как эти герои, способные в любой момент обнаружить среди окружающих их вещей улики, – устало думал Галип, – достаточно поверить, что все предметы скрывают от тебя какую-то тайну». Он сходил в коридор, принес из шкафа коробку, в которой Джеляль хранил книги и брошюры про хуруфизм, а также вырезки из газет и журналов и тысячи фотографий и рисунков, связанных с этой темой, и принялся их изучать.

Он увидел лица, нарисованные арабскими буквами: глаза из «вав» и «айн», брови из «за» и «ра», носы из «алиф»; каждую букву Джеляль аккуратно подписывал, словно старательный ученик, только начинающий учить старый алфавит. В книге, иллюстрированной литографиями, Галип обнаружил плачущие глаза из букв «вав» и «джим»; точка от «джим» превратилась в слезу, стекающую на нижний край страницы. Он заметил, что в чертах лица человека, изображенного на старой, неотретушированной черно-белой фотографии, легко читались те же самые буквы; под фотографией Джеляль разборчивым почерком написал имя одного из шейхов бекташи. Галип узрел каллиграфические надписи, говорящие о том, что любовь приносит страдание, и начертанные буквами картины: галеры, качающиеся в бурном море; страшные молнии, устремленные с небес на землю, словно гневные взгляды; лица, вплетенные в ветви деревьев; бороды, каждая из которых была отдельной буквой. Увидел бледные лица с вымаранными глазами, праведников, в уголках губ которых притаились обозначенные буквами следы греха, и грешников, чье страшное будущее было начертано в морщинах на лбу. Увидел повешенных бандитов и премьер-министров в белых одеждах смертников и с приговором на шее, задумчиво глядящих вниз, на землю, до которой не доставали их ноги. Изучил выцветшие снимки, приложенные к письмам читателей, которые посчитали подведенные глаза знаменитой киноактрисы признаком ее распутства; другие читатели сообщали, что находят в своих лицах сходство с султанами, военачальниками, Рудольфом Валентино[151] или Муссолини, и прикладывали к письмам снабженные буквами фотографии, свои собственные и тех знаменитостей, на которых считали себя похожими. Он пробежал глазами пространные отклики читателей, расшифровавших тайное послание из статьи Джеляля о букве «h» и ее особом значении как последней буквы в слове «Аллах»; эти по нескольку месяцев или даже лет искали скрытую симметрию в словах «утро», «лицо» и «солнце» и теперь желали доказать, что возиться с буквами – все равно что поклоняться идолам; в их письмах тоже содержалась тайная игра букв, не укрывшаяся от Джеляля. Затем Галип взялся разглядывать усеянные арабскими и латинскими буквами репродукции миниатюр с изображением основателя секты хуруфитов Фазлуллаха Астрабади, вкладыши с портретами кинозвезд и футболистов из купленных в лавке Аладдина пачек вафель и разноцветной жвачки, твердой, как резиновая подошва, а также присланные Джелялю читателями фотографии убийц, преступников и шейхов. Фотографии, фотографии, сотни, тысячи, десятки тысяч испещренных буквами фотографий соотечественников, приходивших Джелялю из самых разных уголков Анатолии: из пыльных провинциальных городков, где летом земля трескается от жары, а зимой все пути на четыре месяца заметает снегом, так что туда заглядывают одни лишь голодные волки; из живущих контрабандой деревень на границе с Сирией, где половина мужчин хромает после встречи с миной; из горных сел, по сорок лет ждущих, что к ним проложат дорогу; из баров и ночных клубов больших городов; из подпольных скотобоен, разместившихся в пещерах; из кофеен, где собираются контрабандисты, промышляющие сигаретами и гашишем; из кабинетов «администрации» безлюдных железнодорожных станций; из гостиниц, в которых ночуют погонщики скота; из публичных домов Согуколука[152]. Галип увидел тысячи снимков, сделанных старыми «лейками»: аппарат на треноге, украшенный амулетом от сглаза, устанавливали перед каким-нибудь государственным учреждением (например, администрацией губернатора или приемной суда), и фотограф начинал колдовать над ним, словно алхимик или знахарь над своими колбами, потом залезал под черное покрывало и делал снимок. При взгляде на эти фотографии легко было понять, что человек, смотрящий в объектив, начинает обостренно, почти физически ощущать время, поскольку неосознанно испытывает страх смерти и желает бессмертия. Галип сразу заметил, что это потаенное желание тесно связано с несчастьем и унижением проигравшего, знаки которых он уже привык видеть на лицах и картах. Словно годы счастья, конец которым положило великое поражение, были погребены под пеплом и пылью вулканического извержения, и теперь для того, чтобы обнажить забытый, скрытый, загадочный смысл воспоминаний, Галипу требовалось прочитать и разгадать их знаки, застывшие на лицах.

Некоторые фотографии, как становилось понятно из надписей на оборотной стороне, Джелялю прислали в пятидесятые годы, когда помимо кроссвордов, кинорецензий и рубрики «Хочешь – верь, хочешь – нет» он занимался еще одной, носившей название «Лицо и личность». Другие были получены позже, после того как Джеляль в одной из своих статей написал: «Мы хотели бы увидеть фотографии наших читателей и опубликовать некоторые из них в этой колонке». Третьи, очевидно, пришли в ответ на письма Джеляля, о содержании которых Галип мог только гадать. Люди смотрели в объектив так, словно вспоминали эпизод из далекого прошлого или заметили где-то на горизонте слабую зеленоватую вспышку далекой молнии; так, будто привычным взглядом наблюдают, как медленно тонет в мрачном болоте их собственное будущее; так, будто они потеряли память и уверены, что она никогда больше к ним не вернется. Чувствуя нарастающее в глубине сознания безмолвное оцепенение, сродни тому, что застыло в выражении этих лиц, Галип догадался, почему Джеляль столько лет заполнял их буквами – лица, взгляды, фотографии, вырезки… Но когда он пытался использовать эту причину как ключ к истории его отношений с Джелялем и Рюйей, как способ найти выход из призрачной квартиры и понять, что ждет его в будущем, им тут же завладевала апатия, та же, что читалась на лицах с фотографий, а разум, вместо того чтобы устанавливать логические связи между событиями, только и мог, что блуждать в тумане смыслов, теснящихся между лицами и буквами. Так он медленно начал погружаться в кошмар, о котором читал на лицах.

Литографированные книги и полные опечаток брошюры рассказали Галипу о жизни Фазлуллаха, основателя и пророка секты хуруфитов. Тот родился в 1339 году в Хорасане[153], в городе Астрабад[154], что находится в тридцати километрах от Каспийского моря. В восемнадцать лет обратился к суфизму, совершил хадж и стал мюридом шейха по имени Хасан. Читая о том, как Фазлуллах странствовал, обретая опыт, по городам Азербайджана и Ирана, и о его беседах с шейхами Тебриза, Ширвана и Баку, Галип чувствовал непреодолимое желание тоже, выражаясь словами из этих книг, «начать свою жизнь заново». События жизни и обстоятельства смерти Фазлуллаха, в точности предсказанные им самим, казались Галипу вполне естественными для любого человека, решившего начать столь желанную для него новую жизнь. Сперва Фазлуллах прославился как толкователь сновидений. Однажды он увидел во сне себя самого и пророка Сулеймана[155]: они спали под деревом, на котором сидели и смотрели на них два удода; сны Фазлуллаха и Сулеймана перемешались, и две птицы слились в одну. В другой раз Фазлуллах увидел, как в пещеру, где он заночевал, пришел некий дервиш; вскоре этот дервиш действительно явился и рассказал, что тоже видел Фазлуллаха во сне: они сидели в пещере, вместе листая книгу, и видели в буквах свои лица, а посмотрев друг на друга, увидели в своих лицах буквы из книги.

Фазлуллах учил, что звук есть разделительная черта между бытием и небытием, ибо свой звук имеется у всякой вещи, перешедшей из небытия в реальный мир: чтобы удостовериться в этом, достаточно ударить друг о друга даже самые «беззвучные» предметы. Высшей же, наиболее развитой формой звука, несомненно, является слово, волшебное и священное, а оно состоит из букв. Буквы – знаки, выражающие суть и смысл бытия и представляющие собой земной образ Всевышнего, – можно без всякого труда увидеть на лице человека. На лице каждого из нас от рождения есть семь линий: две брови, четыре линии ресниц и линия между лбом и волосами. По мере взросления к ним прибавляется «поздняя» линия носа, и букв становится четырнадцать; если же учесть отдельно два их образа – умозрительный и реальный, более наполненный поэзией, – то становится понятно, что отнюдь не случайно слова Мухаммеда переданы в Коране при помощи именно двадцати восьми букв. Для того чтобы получить тридцать две буквы фарси, языка, на котором Фазлуллах говорил и на котором написал свою знаменитую «Книгу о вечности», нужно внимательнее рассмотреть линии волос и подбородка и разделить их надвое. Прочитав об этом, Галип понял, почему на некоторых фотографиях ли́ца и волосы разделены проведенной посредине линией – в случае с волосами это напоминало прямой пробор набриолиненных американских киноактеров тридцатых годов. Все это выглядело так просто и в какой-то момент показалось Галипу таким милым и наивно-детским, что ему снова стала понятна тяга Джеляля к играм с буквами.

В точности как Он из статьи Джеляля, Фазлуллах объявил себя Спасителем, пророком, Мессией, которого ждали иудеи и к сошествию которого с небес готовились христиане, Махди, о котором говорил Мухаммед. Собрав вокруг себя в Исфахане семерых учеников, уверовавших в него, он начал проповедовать свое учение. Переходя из города в город, Фазлуллах рассказывал тем, кто его слушал, что понять смысл мира с первого взгляда невозможно, ибо мир противится этому; мир преисполнен тайн, и, чтобы проникнуть в них, нужно постичь загадки букв. Читая об этом, Галип чувствовал, как на душе становится легко и спокойно, как будто он получил простое доказательство того, что и его собственный мир преисполнен тайн, как ему всегда хотелось. Он догадывался, что умиротворение это связано именно с простотой доказательства: если верно, что мир преисполнен тайн, то верно и то, что кофейные чашки на столе, пепельница, нож для разрезания книг и даже покоящаяся рядом с ножом, словно сонный краб, его собственная рука указывают на существование другого, потаенного мира, которому принадлежат. Рюйя – там, в том мире, а он, Галип, – на его пороге, и скоро, очень скоро буквы, раскрыв свою тайну, помогут ему туда проникнуть.

Для этого нужно было посвятить еще немного времени внимательному чтению. Галип перечитал рассказ о жизни и смерти Фазлуллаха и понял, что тот увидел свою смерть во сне и позже принял ее так, словно продолжал видеть сон. Он был обвинен в ереси на том основании, что поклонялся не Аллаху, а буквам, людям и идолам, провозгласил себя Махди и верил не в истинный, всем доступный смысл Корана, а в свои собственные измышления, кои называл потаенным, скрытым смыслом священной книги. Его схватили, предали суду и повесили.

После казни Фазлуллаха и его ближайших последователей хуруфитам стало опасно оставаться в Иране, и они, следуя примеру поэта Насими, одного из учеников Фазлуллаха, перебрались в Анатолию. Насими погрузил книги своего учителя и другие хуруфитские рукописи в зеленый сундук, приобретший впоследствии легендарную славу среди адептов секты, и отправился в странствие по анатолийским городам. В маленьких медресе, где по углам дремали пауки, и в убогих текке, где шустрых ящериц водилось больше, чем дервишей, он обрел новых учеников. Проповедуя им, что не только Коран, но и весь наш мир исполнен тайн, он для подтверждения своих слов использовал примеры игры слов и букв, основанные на принципах весьма любимой им игры в шахматы. В одном из своих двустиший Насими уподобил линию и родинку на лице любимой букве и точке, букву и точку – губке и жемчужине на дне моря, себя – ныряльщику, что жертвует жизнью ради этой жемчужины, стремящегося к гибели ныряльщика – влюбленному, что жаждет приблизиться к Богу. Завершая круг, Бога поэт уподобил своей возлюбленной, за что был схвачен в Алеппо и подвергнут долгому суду. Затем его казнили, содрав с живого кожу, труп выставили на всеобщее обозрение, после чего разрубили на семь частей и всем в назидание похоронили в семи разных городах, где он нашел себе учеников и где знали наизусть его стихи.

Благодаря Насими учение хуруфитов быстро распространилось среди последователей тариката бекташи в государстве, которым правили потомки Османа, а через пятнадцать лет после взятия Стамбула им заинтересовался султан Мехмет Завоеватель. Султан читал сочинения Фазлуллаха, рассуждал о непознанности мира, о вопросах, скрытых в буквах, и о загадках древнего Константинополя, вид на который открывался из окон дворца, где он не так давно поселился; размышлял о том, каким образом любая труба, купол или дерево могут оказаться ключом к тайнам иного, подземного мира. Проведав об этом, улемы[156] из окружения султана составили заговор, в результате которого хуруфиты, коих султан мог бы приблизить к себе, были схвачены и сожжены заживо.

В маленькой книжечке, которая, если верить надписи, сделанной от руки на последней странице, была тайно отпечатана в начале Второй мировой войны в городке Хорасан, что близ Эрзурума, Галип увидел рисунок, изображающий казнь хуруфитов после неудачного покушения на Баязида II, сына Завоевателя: одним рубили головы, иных жгли на костре. Рисунок на другой странице, выполненный в той же по-детски наивной манере, показывал, как сжигают хуруфитов, не подчинившихся приказу Сулеймана Великолепного отправиться в ссылку; на лицах несчастных застыло то же самое выражение ужаса. В пляшущих вокруг их тел языках пламени, как и на предыдущем рисунке, читались буквы «алиф» и «лям» из слова «Аллах», но, что еще более странно, из глаз людей, которые горели в огне, составленном из арабских букв, текли слезы, похожие на латинские «о», «u» и «с». Таким образом, Галип встретился с первым откликом хуруфитов на реформу алфавита 1928 года, когда на смену арабской письменности пришла латинская, но, поскольку в тот момент его ум все еще был занят поиском ключа к загадке, которую надо во что бы то ни стало разгадать, он не придал значения увиденному и продолжил читать найденные в коробке материалы.

Галип проштудировал немало страниц о главном свойстве Аллаха: Он есть «скрытая сокровищница», тайна, и нет ничего важнее, как найти путь к постижению этой тайны, понять, что она отражается в мире, осознать, что ее можно увидеть везде, в каждой вещи, в каждом предмете, в каждом человеке. Мир – это море взаимосвязей; соленый вкус всякой его капли ведет к тайне. Глаза Галипа давно устали и покраснели, но, читая эти строки, он знал, что непременно разгадает загадки моря.

Признаки тайны есть везде и во всем, а значит, то же можно сказать и о самой тайне. Чем больше Галип читал, тем отчетливее понимал, что окружающие его предметы обладают вторым значением, так же как и поэтические образы: лицо любимой, жемчужина, роза, соловей, сосуд с вином, золотой локон, ночь, пламя, и, будучи самими собой, одновременно являются знаками, указывающими на тайну, к постижению которой он шаг за шагом приближается. Шторы, освещенные тусклой лампой, старые кресла, пропитанные воспоминаниями о Рюйе, тени на стенах, страшная телефонная трубка были так перегружены историями и значениями, что Галип, как порой в детстве, не мог отделаться от ощущения, будто его исподволь вовлекают в жуткую игру, в которой каждый человек подражает кому-то другому, каждая вещь подражает какой-то другой вещи. И поскольку он верил, как в детстве, что сможет спастись, если сумеет стать другим человеком, то продолжал продвигаться вперед, хотя им и владело смутное ощущение опасности. «Если тебе страшно, я включу свет», – говорил, бывало, Галип, когда они с Рюйей играли в темноте и он понимал, что ей так же боязно, как и ему. «Не включай!» – просила храбрая Рюйя, которой нравилось и играть, и испытывать страх. Галип продолжал читать.

В начале XVII века некоторые хуруфиты поселились в отдаленных заброшенных деревнях, жители которых бежали от притеснений пашей, кадиев, имамов и разбойников во время борьбы с восстаниями джеляли[157], которые перевернули вверх дном всю Анатолию. Пытаясь продраться сквозь архаичный язык длинного стихотворения, живописующего благодатную, исполненную смысла жизнь в тех деревнях, Галип снова вспоминал счастливые моменты своего детства, связанные с Рюйей.

В те давние блаженные времена смысл и действие составляли единое целое. В те райские дни вещи, которыми мы наполняли свои дома, были точно такими же, какими мы рисовали их в своем воображении. В те прекрасные годы всякий знал: любое орудие или вещь, что он берет в руки, будь то кинжал или перо, есть продолжение не только его тела, но и души. В те времена поэту стоило лишь написать слово «дерево», и все в точности представляли себе дерево; всем было ведомо, что поэтическое слово, то есть дерево из стихотворения, обозначает настоящее дерево, растущее в саду, и для этого нет нужды напоказ изощряться в поэтическом мастерстве, пускаясь в перечисление ветвей и листьев. В те времена все хорошо знали, что слова и обозначаемые ими предметы очень близки друг к другу, а потому по утрам, когда на затерянную в горах призрачную деревушку опускался туман, предметы и обозначающие их слова перемешивались. В те туманные утра люди, проснувшись, не могли отличить сон от яви, поэзию от жизни, людей от их имен. В те времена жизнь и истории были настолько реальны, что никому не приходило в голову выяснять, где – жизнь, а где – истории. Сны проживали, жизнь толковали. В те времена лица людей были, как и все вокруг, наполнены смыслом, и даже неграмотные, которым «а» казалась похожей на шляпу, а «алиф» – на палку, все равно могли понимать ясно различимые на лицах буквы. Читая о тех далеких счастливых днях, когда люди не знали, что такое время (поэт писал о похожем на апельсин солнце, что, замерев, висит по вечерам на горизонте, о застывшем пепельно-стекольном море, по которому плывут, не трогаясь с места, галеоны, чьи паруса раздувает неподвижный ветер), Галип дошел до описания белоснежных мечетей и минаретов, вырастающих, словно мираж, на берегу моря, чтобы никогда не исчезнуть, и тут понял, что Стамбул тоже был мечтой и реальностью хуруфитов, о которых начиная с XVII века и до наших дней известно очень мало. Галип читал о том, как столетиями над куполами Стамбула между белыми минаретами, трижды опоясанными балконами, парили, стремясь к горизонту и не двигаясь с места, аисты, альбатросы, фениксы и симурги[158].

И о том также, что каждая прогулка по стамбульским улочкам, ни одна из которых не пересекает другие под прямым углом, и невозможно угадать, где они пересекутся, напоминала праздничное путешествие в бесконечность, веселое и головокружительное. А еще о том, что, когда после этих прогулок путник прослеживал пальцем по карте свой извилистый маршрут, перед ним возникали картины, благодаря которым он мгновенно постигал тайну жизни и букв, начертанных на его лице. Наконец, о том, как в жаркие лунные ночи забрасывали в колодец ведра и поднимали их полными не только холодной, как лед, воды, но также звезд и тайн; о том, как до утра взахлеб читали стихи о смысле символов и о символах смысла. И стало ему понятно, во-первых, что хуруфизм некогда переживал свой золотой век в том числе и в Стамбуле, а во-вторых, что годы его собственного счастья с Рюйей давно остались в прошлом. Впрочем, этот счастливый золотой век, когда тайны были доступны всем, по всей видимости, продлился недолго. Ибо вскоре, как прочитал Галип, тайны стали делаться все более и более запутанными, и кое-кто, подобно хуруфитам из покинутых деревень, в надежде поглубже упрятать их суть, взялся готовить эликсиры из крови, яиц, шерсти и испражнений животных, а другие принялись рыть ходы под своими домами в укромных уголках Стамбула, дабы скрыть секреты в подземельях. Этим повезло больше всего. Третьи участвовали в янычарских бунтах, были схвачены и повешены на деревьях, и, когда на их шеях сжимались промасленные петли, буквы на искаженных лицах тоже искажались. Ашыки[159], приходившие со своими сазами в текке на окраинах, чтобы шепотом поведать тайны хуруфитов, натыкались на стену непонимания. Все это говорило о том, что и в далеких заброшенных деревнях, и в укромных уголках и на таинственных улочках Стамбула золотой век хуруфитов оборвался быстро и трагически.

Добравшись до последней страницы книги стихов, края которой погрызли мыши, а на страницах кое-где появились зеленоватые пятнышки плесени, источавшие приятный запах влажной бумаги, Галип прочитал, что более подробные сведения по этой теме можно найти в другой брошюре. Из напечатанного мелким шрифтом длинного корявого предложения, которое хорасанский наборщик впихнул между последней строкой стихотворения и выходными данными, явствовало, что речь идет о работе под названием «Тайна букв и забвение тайны», седьмой брошюре той же серии, опубликованной там же, в городке Хорасан близ Эрзурума, написанной Ф. М. Учунджу[160] и получившей высокую оценку стамбульского журналиста Селима Качмаза.

В сознании Галипа, одурманенном усталостью (слишком мало он спал в последнее время), мечтами о Рюйе и играми слов и букв, всплыли рассказы Джеляля о первых годах работы в газете, когда его интерес к этим самым играм не шел дальше тайных посланий друзьям, родственникам и любимым женщинам, которые он вставлял в гороскопы и рубрику «Хочешь – верь, хочешь – нет». Галип начал поспешно перебирать бумаги, газеты и журналы в поисках брошюры. Перевернув архив Джеляля вверх дном, он в конце концов нашел то, что искал, там, где не ожидал найти, – в одной из коробок с вырезками из газет начала шестидесятых, неопубликованными полемическими статьями и всякими странными фотографиями. К тому времени было уже за полночь, и на улице воцарилась безнадежная, наводящая ужас тишина, словно в дни чрезвычайного положения, когда в городе объявляли комендантский час.

Работа «Тайна букв и забвение тайны» оказалась не брошюрой, а книгой в двести двадцать страниц, и опубликовали ее, как часто бывает с такого рода сочинениями, позже, чем указывалось в объявлении, причем на другом конце страны, в 1962 году в Гордесе[161] (тот факт, что там в то время уже существовала типография, удивил Галипа). Рисунок на пожелтевшей обложке, отпечатанный дешевой типографской краской с некачественного клише, изображал уходящую в бесконечную даль дорогу, усаженную по обе стороны каштанами, и за каждым деревом стояли буквы, страшные буквы, от одного взгляда на которые бросало в дрожь.

На первый взгляд книга напоминала выходившие тогда во множестве сочинения военных-идеалистов, носившие названия вроде «Почему мы уже два столетия не можем догнать Запад?» или «Как нам пойти по пути прогресса?». И посвящение на первой странице было характерным для подобных изданий, которые авторы печатали на собственные деньги в маленьких анатолийских городках: «Курсант военного училища! Кто спасет Родину, если не ты?» Однако, едва начав листать страницы, Галип понял, что перед ним произведение совсем иного рода. Он встал с кресла, пересел за письменный стол Джеляля и, уперев локти по обе стороны книги, начал внимательно читать.

Книга «Тайна букв и забвение тайны» состояла из трех глав, причем заглавия первых двух входили в ее название. Первая глава «Тайна букв» начиналась с рассказа о жизни основателя хуруфизма Фазлуллаха Астрабади. Ф. М. Учунджу не очень интересовала религиозная сторона дела, о Фазлуллахе он говорил не как о суфии и мистике, а скорее как о философе-рационалисте, лингвисте и математике. Это был не только и не столько пророк, Махди, мученик, праведник и святой, сколько глубокий, гениальный мыслитель, но мыслил он очень «по-нашему». Поэтому объяснять идеи Фазлуллаха влиянием Плотина[162], пифагорейцев, пантеистов или каббалистов, как это делают на Западе, значит убивать его, вооружившись той самой западной философией, против которой выступал он всю свою жизнь. Фазлуллах был абсолютно восточным человеком.

По мнению Ф. М. Учунджу, Восток и Запад являли собой две противоположные половины мироздания, непохожие настолько, насколько не похожи друг на друга добро и зло, черное и белое, ангел и шайтан. Пусть мечтатели грезят о том, чтобы эти два мира жили в согласии, – в реальности это совершенно невозможно. Один из миров всегда торжествовал победу и господствовал, а другой был рабом. В качестве иллюстрации вечной борьбы двух близнецов в книге приводилось множество исторических примеров: от разрубленного мечом Александра Македонского гордиева узла («то есть шифра», пояснял автор) до Крестовых походов; от двойного смысла цифр и букв на волшебных часах, посланных Гарун аль-Рашидом Карлу Великому, до перехода Ганнибала через Альпы; от завоевания мусульманами Андалусии (целая страница посвящалась перечислению колонн Кордовской мечети) до взятия Стамбула султаном Мехметом Завоевателем (который, кстати, тоже был хуруфитом); от падения Хазарского каганата до поражения османов сначала под Доппио (Белой крепостью), а затем близ Венеции.

Ф. М. Учунджу утверждал, что все эти исторические факты указывают на важную истину, о которой в иносказательной форме писал в свое время Фазлуллах: периоды господства Запада и Востока сменяли друг друга не случайно, а подчиняясь определенной закономерности. Верх одерживал тот из миров, который в данный исторический период видел вселенную полной тайн, загадок и скрытого смысла. Тот же мир, которому все мнилось простым, однозначным и лишенным тайн, был неизбежно обречен на рабство.

Вторую главу Ф. М. Учунджу посвятил подробному исследованию обстоятельств забвения тайны. Что бы мы ни взяли в качестве ее воплощения: понятие идеи в древнегреческой философии, Божество христиан-неоплатоников, нирвану индусов, птицу симург Аттара, «возлюбленного» Мевляны, «скрытую сокровищницу» хуруфитов, ноумены Канта или преступника из детективного романа, – тайна всегда выступает в качестве невидимого центра мира. А стало быть, делал вывод Ф. М. Учунджу, теряя представление о тайне, цивилизация лишается центра, основы своего мировоззрения.

Далее шло несколько страниц, смысл которых остался для Галипа малопонятным. Там говорилось о том, почему Мевляне пришлось убить своего «возлюбленного» Шамса Тебризи, почему он затем отправился в Дамаск, чтобы сберечь тайну, порожденную этим убийством, почему блужданий и поисков в этом городе оказалось недостаточно для укрепления тайны; перечислялись также те места Дамаска, которые Мевляна посетил, пытаясь найти «центр» своего рушащегося мировоззрения. Автор книги утверждал, что совершить преступление, которое невозможно раскрыть, или внезапно исчезнуть неведомо куда – отличный способ возродить утраченную тайну.

Затем Ф. М. Учунджу переходил к самой главной для хуруфитов теме – к буквам и лицам. Выдвинув, как и Фазлуллах в «Книге о вечности», тезис о том, что невидимый Бог проявляет себя в человеческих лицах, он пустился в долгое описание линий, заметных на лице, сопоставляя их с буквами арабского алфавита. После нескольких страниц, посвященных по-детски наивному разбору стихотворений поэтов-хуруфитов (Насими, Рафии, Мисали, Багдадлы Рухи, Гюль Баба), автор подводил итог: во времена счастья и побед лица всех людей Востока были исполнены смысла, равно как и мир, в котором они жили. Этим смыслом мы были обязаны хуруфитам, которые видели тайну в мире и буквы на наших лицах. С забвением хуруфизма из нашего мира исчезла тайна, не стало и букв на лицах. Наши лица стали пусты, ничего уже нельзя было прочесть в них, как прежде; брови, глаза, нос, взгляд, выражение лица – все утратило смысл. Галипу хотелось вскочить из-за стола и посмотреть на свое отражение в зеркале, но он продолжал внимательно читать.

Именно из-за этой пустоты ли́ца турецких, арабских и индийских кинозвезд наводят на мысли об обратной стороне Луны; из-за нее искусство фотографии породило такие мрачные, жуткие результаты, когда его предметом стал человек. Из-за этой пустоты люди, заполняющие улицы Стамбула, Дамаска и Каира, похожи друг на друга, словно воющие по ночам от тоски призраки; она причиной тому, что мужчины с одинаково сдвинутыми бровями носят одинаковые усы, а женщины в одинаковых платках одинаково глядят себе под ноги, когда идут по грязным тротуарам. А значит, необходимо сделать вот что: создать новую систему, которая позволит видеть на наших лицах латинские буквы и вновь наполнит пустоту смыслом. Вторая глава завершалась обнадеживающим обещанием, что эта задача уже решена, о чем и пойдет речь в третьей главе, носящей название «Обретение тайны».

Галипу понравился этот Ф. М. Учунджу, любящий с детской непосредственностью играть двойными значениями слов. Было в нем что-то напоминающее Джеляля.