Черная книга.

Глава 1. Квартира-призрак.

Телефон зазвонил секунды через три после того, как открылась дверь, но Галипу с перепугу показалось, что дверь и звонок соединены, как в гангстерских фильмах, что это не телефонный звонок, а сигнал тревоги. Когда прозвенело в третий раз, Галип подумал, что сейчас столкнется в темном коридоре с Джелялем, спешащим поднять трубку; на четвертом звонке он решил, что дома никого нет, а на пятом – что все-таки есть, поскольку так долго звонят, только если твердо уверены, что хозяева на месте. Когда трезвон разнесся в шестой раз, Галип уже на ощупь искал выключатель, одновременно пытаясь вспомнить, где что находится в призрачной квартире, которую последний раз он посетил пятнадцать лет назад. Однако, наткнувшись в полной темноте на какую-то мебель, он осознал всю тщетность своих усилий и бросился к телефону, натыкаясь на невидимые предметы и опрокидывая их. Когда он наконец нащупал трубку, тело само собой опустилось в невидимое кресло.

– Алло!

– Все-таки вы ответили! – произнес незнакомый голос.

– Да.

– Джеляль-бей, я уже много дней вас разыскиваю. Прошу прощения, что побеспокоил в такой поздний час. Мне как можно быстрее необходимо с вами увидеться.

– Я не узнаю вашего голоса.

– Как-то раз, много лет назад, мы познакомились на балу в честь Дня Республики. Я представился вам, Джеляль-бей, но, по всей вероятности, сейчас вы уже об этом не вспомните. Впоследствии я отправил вам два письма, подписанные вымышленными именами, которые с тех пор забыл. Одно из них касалось гипотезы, способной пролить свет на тайну смерти султана Абдул-Хамида, темой другого послужило «сундучное убийство»[128]. Я намекнул вам, что в этом деле был замешан полицейский агент, который впоследствии исчез, и вы, благодаря своему проницательному уму, разобрались в этом деле и посвятили ему ряд статей.

– Допустим, так.

– А теперь передо мной лежит другое досье.

– Отнесите его в редакцию.

– Я знаю, что вы уже давно там не появляетесь. К тому же я не уверен, насколько могу доверять вашим коллегам. Тема очень острая.

– Ну хорошо, тогда оставьте у консьержа.

– Я не знаю вашего адреса. Справочная служба дает номера телефонов, но адресов не сообщает. А этот телефон вы, должно быть, зарегистрировали на другое имя. В телефонном справочнике вообще нет ни одного Джеляля Салика. Зато есть Джеляледдин Руми – очевидно, псевдоним.

– Значит, тот, кто дал вам мой телефон, не дал адреса?

– Именно так.

– И кто это был?

– Один наш общий знакомый. Об этом я тоже хочу рассказать при встрече. Я столько дней пытаюсь вас найти! Испробовал все способы, какие только можно придумать. Звонил вашим родным. Поговорил с вашей тетей, которая очень вас любит. Бродил по вашим любимым местам, о которых вы писали, по улицам Куртулуша и Джихангира, приходил к кинотеатру «Конак» в надежде вас встретить. В отеле «Пера-Палас» познакомился со съемочной группой английского телевидения. Оказалось, они тоже хотят увидеться с вами и разыскивают вас, как и я. Вы об этом знали?

– Какова тема вашего досье?

– Не хочу говорить об этом по телефону. Назовите ваш адрес, и я сразу приеду, время еще раннее. Вы же в Нишанташи?

– Да, – хладнокровно признал Галип. – Но подобные темы меня больше не интересуют.

– Что?!

– Если бы ты внимательно читал мои статьи, то понял бы, что я больше не интересуюсь подобными темами.

– Нет-нет, это как раз такая тема, которая должна вас заинтересовать! И английским журналистам про нее можно рассказать. Назовите адрес!

– Извини, – произнес Галип с веселостью, его самого удивившей, – но я больше не общаюсь с любителями литературы, – и спокойно повесил трубку.

Рука сама нашла в темноте выключатель настольной лампы. Изумление и ужас, которые он испытал, когда комната наполнилась тусклым оранжевым светом, навсегда останутся в его памяти кошмарным миражом.

Комната оказалась обставлена в точности как двадцать пять лет назад, когда здесь жил холостой журналист Джеляль. Все было абсолютно таким же, как тогда, четверть века назад: мебель, шторы, те же лампы на прежнем месте, цвета, тени, запахи. Новые вещи словно бы играли с Галипом в игру, притворяясь старыми и пытаясь убедить его, что минувших двадцати пяти лет просто не было. Однако, приглядевшись внимательнее, он почувствовал, что готов поверить: это не игра, и время, прошедшее со времен его детства, действительно каким-то волшебным образом исчезло. Среди вещей, внезапно явившихся из опасной тьмы, не было новых. Новыми они казались потому, что предстали перед ним такими, какими он видел их, запомнил и забыл в последний раз, – а ведь он думал, что они должны были постареть, поломаться и даже, может быть, исчезнуть навсегда. Старый стол, грязная пепельница, выцветшие шторы, усталые кресла словно бы не пожелали смириться с участью, которую уготовала им память Галипа, и однажды (очевидно, в тот день, когда из Измира приехал дядя Мелих с семьей), восстав против придуманной для них судьбы, нашли способ создать свой собственный мир. Тщательно оглядев комнату, Галип окончательно убедился, что все в ней точно так, как было сорок лет назад, когда юноша Джеляль жил здесь с матерью, и двадцать пять лет назад, когда молодой журналист Джеляль жил здесь один, и по спине у него пробежал холодок.

Стол орехового дерева с ножками, похожими на львиные лапы, стоял на том же расстоянии от окна, занавешенного теми же светло-зелеными шторами. На спинке кресла, покрытого той же накидкой (свирепые гончие с тем же азартом, что и двадцать пять лет назад, преследовали несчастных ланей среди деревьев с фиолетовыми листьями), виднелось то же похожее на человеческую тень пятно, оставленное сальными или набриолиненными затылками. Из-за пыльного стекла с медного блюда все так же терпеливо смотрел английский сеттер. Те же сломанные часы над батареей, чашки, ножницы для ногтей… Все эти предметы предстали перед Галипом в оранжевом свете настольной лампы такими же, какими были в тот день, когда он увидел их в последний раз, чтобы никогда больше не вспоминать. «Некоторые вещи мы просто забыли, а о других не помним даже того, что они нами забыты. Такие вещи нужно найти заново!» – написал Джеляль в одной из своих недавних статей. После того как здесь вместо Джеляля поселилась семья Рюйи, предметы обстановки постепенно меняли расположение, ветшали и ломались, их меняли на новые, а старые уходили в небытие, не оставляя следа, – это Галип, по крайней мере, помнил. Когда снова зазвонил телефон, он все еще сидел, не сняв пальто, в старом кресле. Поднимая такую знакомую трубку, он не усомнился, что сможет подражать голосу Джеляля, и ему даже в голову не пришло, что совсем недавно он уже делал это.

Звонил тот же самый человек. На этот раз по просьбе Галипа он все-таки представился: Махир Икинджи[129]. Имя это ни о чем не говорило Галипу, в памяти не всплыло никакого лица или воспоминания.

– Готовится военный переворот. За этим стоит маленькая группа военных, религиозная организация, новый тарикат. Они верят в пришествие Махди, верят, что время пришло. И руководствуются твоими статьями.

– Я никогда не занимался подобными глупостями.

– Занимался, Джеляль-бей, занимался. Просто не помнишь – то ли потому, что тебе отказывает память, как ты пишешь, то ли потому, что не хочешь вспоминать. Просмотри свои старые статьи, перечитай их – и вспомнишь.

– Не вспомню.

– Нет, вспомнишь. Ведь, насколько я тебя знаю, ты не такой человек, что будет спокойно сидеть в кресле, узнав о готовящемся военном перевороте.

– Не такой… Да я теперь вообще не такой, как раньше.

– Я мигом к тебе приеду. Напомню о прошлом, об утраченных воспоминаниях. Ты поймешь, что я прав, и возьмешься за это дело, засучив рукава.

– Даже если бы мне и хотелось им заняться, я не смогу с тобой встретиться.

– А я смогу.

– Если узнаешь адрес. Я совсем не выхожу на улицу.

– Послушай, в телефонном справочнике Стамбула триста десять тысяч номеров. Зная первую цифру, я смогу их быстро перебрать – по пять тысяч номеров в час. Самое позднее через пять дней я отыщу твой адрес и узнаю твой псевдоним, который меня очень интересует.

– Напрасные усилия! – парировал Галип, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. – Этого номера нет в справочнике.

– Ты обожаешь псевдонимы. Я читаю тебя много лет и знаю, как ты любишь все эти штучки: вымышленные имена, маленькие хитрости, чужие личины. Вместо того чтобы написать заявление об изъятии своего номера из справочника, ты наверняка придумал себе новое имя. Я уже успел проверить и некоторые из твоих любимых псевдонимов, и кое-какие свои предположения.

– А именно?

Собеседник начал перечислять. Выслушав его, Галип положил трубку, вытащил вилку телефона из розетки, а потом, сообразив, что не сможет удержать все имена в памяти, достал из кармана пальто бумагу и записал их в столбик. Мысль о том, что на свете существует настолько преданный Джелялю читатель, который знает и помнит его статьи лучше, чем он, Галип, оказалась такой неожиданной и так его поразила, что на миг он утратил чувство реальности. Он не мог не проникнуться неким подобием братского чувства, пусть и чуждого симпатии, к этому внимательному читателю. Если бы удалось побеседовать с ним, то наверняка и это кресло, и вся потусторонняя комната наполнились бы более глубоким смыслом.

Что до кресла, то Галип всегда любил в нем сидеть. До переезда сюда семьи Рюйи он, бывало, тайком (родителям это не очень нравилось) пробирался с Бабушкиного этажа в холостяцкую квартиру Джеляля, и, пока воскресным днем после обеда все слушали футбольный радиорепортаж (даже Васыф кивал, будто слушал), он, шестилетний мальчик, сидел в этом кресле и с восхищением наблюдал, как Джеляль с сигаретой во рту барабанит пальцами по пишущей машинке, сочиняя продолжение романа о храбром герое, которое лень писать его именитому коллеге. Позже, когда Джеляля еще не вынудили переехать и он жил здесь с семьей Отца, Галип, теперь уже с разрешения родителей, поднимался наверх – не столько ради рассказов дядюшки об Африке, сколько из желания увидеть тетю Сузан и Рюйю (он тогда только еще начинал понимать, что Рюйя так же невероятно красива, как ее мама) – и садился в это же кресло напротив Джеляля, который весело подмигивал ему, потешаясь над рассказами дяди Мелиха. Впоследствии, после того как Джеляль неожиданно съехал, в те дни, когда Бабушка то и дело начинала плакать из-за ссор между дядей Мелихом и Отцом, родственники частенько собирались у нее на этаже, чтобы вдоволь поругаться из-за имущественных прав, акций и доле́й собственности в доме. В разгар перебранки кто-нибудь говорил: «Отправьте детей наверх!», и они с Рюйей оказывались наедине друг с другом здесь, среди немых вещей. Рюйя сидела в кресле, болтая не достающими до пола ногами, а Галип благоговейно смотрел на нее. С тех пор прошло двадцать пять лет.

Галип долго сидел, не двигаясь, в кресле. Потом, надеясь обнаружить какие-нибудь указания на то, где скрываются Джеляль и Рюйя, приступил к внимательному осмотру других комнат квартиры-призрака, где Джеляль овеществил воспоминания своего детства и юности. Занятый поисками, он напоминал не столько сыщика поневоле, пытающегося отыскать следы пропавшей жены, сколько страстного коллекционера, который с волнением, восторгом и любовью осматривает первый в мире музей, посвященный предмету его увлечения. За два часа разысканий в призрачных комнатах и коридорах, успев с любопытством порыться и в шкафах, Галип обнаружил следующее.

На журнальном столике, который он опрокинул, когда бросился в темноте к телефону, стояли две чашки. Следовательно, Джеляль приводил сюда других людей. К сожалению, хрупкие чашки разбились, и распробовать на вкус тонкий осадок на донышке (Рюйя всегда пила очень сладкий кофе) уже не представлялось возможным. Судя по дате самого старого из лежащих под дверью номеров «Миллийет», Джеляль наведался на квартиру в день исчезновения Рюйи. Номер газеты за ту самую дату лежал рядом со старой пишущей машинкой «ремингтон». Причем в опубликованной там статье «Когда отступят воды Босфора» зеленой шариковой ручкой всегдашним порывистым почерком Джеляля были исправлены опечатки. В шкафах – что в спальне, что у входной двери – не отыскалось ничего указывающего на то, что Джеляль куда-то надолго уехал. Армейская пижама в синюю полоску, обувь со свежими следами грязи, темно-синее пальто, которое он часто носил в это время года, зимний жилет, огромное количество нижнего белья (в одной из старых статей Джеляль писал, что мужчины, чье детство и юность прошли в бедности, разбогатев в среднем возрасте, не могут удержаться от покупки безумного количества трусов и маек, которых им не сносить за всю оставшуюся жизнь), пакет с носками, предназначенными для стирки, – все выглядело так, будто хозяин может в любой момент вернуться с работы.

Отдельные мелочи, вроде простыни на кровати или полотенца, возможно, и не позволяли в полной мере оценить, насколько точно воссоздан прежний облик квартиры, но представлялось совершенно очевидным, что во внутренних комнатах, так же как и в гостиной, соблюден принцип «квартиры-призрака». В комнате, когда-то служившей спальней маленькой Рюйе, были такие же, как тогда, детские голубые обои, и там же лежали швейные принадлежности матери Джеляля вместе с фотографиями моделей, европейскими тканями и выкройками, которые оставили богатые заказчицы из Нишанташи и Шишли. Визуальный ряд дополняли, помогая воскресить прошлое и пробуждая ассоциации, живущие в уголках запахи. То обстоятельство, что запахи могут существовать лишь вместе с предметами, которые они окружают, Галип понял, когда подошел к милому диванчику, на котором в детстве спала Рюйя, и ощутил смесь запахов старинного мыла «Пуро» и одеколона «Йорги Томатис», которым пользовался дядя Мелих, – такой уже давно нигде не продавали. Но в комнате не было шкафчика, где лежали бы книжки с картинками, раскраски, цветные карандаши, куклы, шпильки и конфеты, которые Рюйе присылали родственники из Измира и покупали в Бейоглу или в лавке Аладдина родители. А на столике рядом с диванчиком не нашлось ни самого мыла «Пуро», ни бутылочек одеколона «Пе-ре-жа», ни мятной жвачки.

Призрачные эти декорации не позволяли судить с определенностюь, часто ли бывает и много ли проводит здесь времени Джеляль. Расставленные тут и там – казалось бы, в случайных местах – старые пепельницы, набитые окурками сигарет «Йени-Харман» и «Гелинджик», чистые тарелки в кухонном буфете, открытый тюбик зубной пасты «Ипана», так безжалостно сдавленный, что Галипу сразу вспомнилось, как Джеляль раскритиковал эту пасту в одной из своих давнишних статей, – все это по здравом размышлении можно было счесть элементом музейной экспозиции, с болезненной тщательностью продуманной и находящейся под постоянным контролем. Дальнейшие размышления заставляли заподозрить, что автор этой идеальной реконструкции вполне осознанно включил в нее и пыль на дне круглых плафонов люстры, и тени от этих плафонов на выцветших обоях – тени, которые двадцать пять лет назад воображение двух живущих в Стамбуле детей превращало то в африканские джунгли, то в среднеазиатские пустыни, то в ведьм, шайтанов и волков из сказок, что рассказывали им тетя и Бабушка. (В горле у Галипа стоял комок.) Так что ни лужица воды под неплотно прикрытой балконной дверью, ни свинцово-серая пыль, шелковистыми завитками лежащая на плинтусах, ни скрип паркета, рассохшегося от жара старой батареи, не могли подсказать, живут в этой квартире постоянно или нет. Роскошные настенные часы, висящие напротив кухонной двери (тетя Хале любила с гордостью рассказывать о том, что точно такие же отмечают веселым звоном каждый час в доме известного старого богача Джевдет-бея), не шли, словно были специально остановлены, как те часы, что указывают время смерти Ататюрка в его бесчисленных, разбросанных по всей стране музеях, обустроенных с такой же болезненной тщательностью. Но здесь часы показывали тридцать пять минут десятого, и Галип не смог догадаться, что́ это значит, о чьей смерти они говорят.

Прошлое оглушило Галипа, навалилось на него, словно вурдалак; вещи, что давным-давно стали ненужными, были проданы старьевщику и уехали, покачиваясь на его телеге, в неведомые дали, теперь торжествовали победу – их печаль и унижение были отомщены. Отчасти придя в себя (на это ушло немало времени), Галип вернулся в коридор, к единственному новому предмету обстановки – застекленному деревянному шкафу, стоящему вдоль длинной стены между кухней и ванной. В ходе поисков, продлившихся не так уж долго, он обнаружил еще кое-что на полках, где царил все тот же болезненно-идеальный порядок: вырезки новостных заметок и репортажей начинающего корреспондента Джеляля; вырезки всех статей, когда-либо написанных в поддержку Джеляля или против него; все статьи и фельетоны, опубликованные Джелялем под различными псевдонимами; все статьи Джеляля, вышедшие под его собственным именем; вырезки всех подготовленных им рубрик: «Хочешь – верь, хочешь – нет», «Толкование сновидений», «Этот день в истории», «Невероятные происшествия», «Определяем характер по почерку», «Лицо и личность», «Кроссворды и ребусы» и тому подобных; все интервью Джеляля; черновики статей, по различным причинам не опубликованных; вырезки самых разных газетных статей и фотографий за много-много лет; тетради с записями снов, фантазий, всяких разных подробностей, которые нужно запомнить, и прочими заметками личного характера; тысячи писем от читателей в коробках из-под обуви, сухофруктов и засахаренных каштанов; вырезки приключенческих романов с продолжением, которые полностью или частично писал Джеляль (всегда под псевдонимом); копии сотен написанных Джелялем писем; сотни всяких странных журналов, брошюр, книг, выпускных и армейских альбомов; коробки с вырезанными из газет и журналов фотографиями человеческих лиц; порнографические открытки; изображения причудливых зверей и насекомых; две большие коробки с публикациями о хуруфизме; старые билеты – автобусные, на футбол, в кино – с написанными на них буквами, значками и символами; альбомы с приклеенными и неприклеенными фотографиями; свидетельства о премиях, врученных Джелялю различными журналистскими организациями; вышедшие из употребления турецкие и русские банкноты; записные книжки с телефонами и адресами.

Обнаружив три записные книжки с адресами, Галип тут же вернулся в гостиную, сел в кресло и стал внимательно их изучать. Потратив на это сорок минут, он выяснил, что с людьми, чьи имена фигурируют в книжках, Джеляль общался в пятидесятые – шестидесятые годы, и решил, что Рюйю и Джеляля он у этих людей не найдет, тем более что и дома́, в которых они когда-то жили, по большей части наверняка пошли под снос. Завершив осмотр содержимого застекленного шкафа, Галип начал читать письма, которые приходили Джелялю в начале семидесятых, и его колонки того же периода, надеясь отыскать упомянутое Махиром Икинджи письмо о «сундучном убийстве» и статьи Джеляля на эту тему.

В свое время Галип интересовался политическим убийством, которое газеты назвали «сундучным», – интересовался потому, что среди замешанных в нем лиц было несколько его лицейских знакомых. Джеляля оно занимало по другой причине. Он говорил, что в Турции все, что ни возьми, сплошь повторение и подражание. Вот и в этом случае горячие молодые люди, объединившиеся в подпольную революционную группировку, в точности, во всех подробностях, сами того не ведая, разыграли историю, описанную в романе Достоевского «Бесы». Просматривая письма того времени, Галип вспомнил несколько вечеров, когда Джеляль рассуждал на эту тему. То были тусклые, холодные, унылые дни, которые стоило забыть навсегда – и он их забыл. Рюйя была замужем за «хорошим парнем», к которому Галип испытывал смешанные чувства – не знал, то ли уважать его, то ли презирать (его имя он тоже забыл). Поддавшись тоскливому любопытству, которого очень стыдился впоследствии, Галип пытался собирать сплетни, которые ходили о новобрачных, но узнавал не столько о том, хорошо или плохо складывается их семейная жизнь, сколько о последних политических новостях. Одним зимним вечером, когда Васыф умиротворенно кормил золотых рыбок (красных вальговок и вуалехвостов, чьим хвостам изрядно повредило близкородственное скрещивание), а тетя Хале, поглядывая в телевизор, разгадывала кроссворд из «Миллийет», в своей холодной спальне, устремив последний взгляд в холодный потолок, скоропостижно умерла Бабушка. Рюйя пришла на похороны в невзрачном пальто и еще более невзрачном платке, одна (и к лучшему, как сказал не скрывавший неприязни к зятю-провинциалу дядя Мелих, выразив тайную мысль Галипа), и исчезла, как только тело предали земле. Через несколько дней после похорон, когда родственники вечером собрались на одном из этажей, Джеляль спросил у Галипа, что тот знает о «сундучном убийстве», но Галип не смог ответить на вопрос, который интересовал двоюродного брата больше всего: читал ли кто-нибудь из замешанных в преступлении молодых людей, с которыми Галип был знаком, роман русского писателя?

«Ведь все убийства, – сказал Джеляль в тот вечер, – повторяют друг друга, как и все книги. Поэтому я не публикую книг под своим именем». На следующий вечер, в поздний час, когда они остались наедине после ужина с родственниками, Джеляль продолжил развивать свою мысль, заметив, что даже в самых плохих преступлениях все-таки есть что-то оригинальное, чего не сыщешь в самых плохих книгах. Рассуждение уводило Джеляля все глубже и глубже – впоследствии Галип не раз будет наблюдать за этим процессом, похожим на увлекательное путешествие. «Стало быть, безусловным, полным подражанием являются не преступления, а книги. Больше всего нам нравится не просто подражание, а подражание подражанию, потому и вызывают такой интерес, с одной стороны, книги про убийства, а с другой – убийства, позаимствованные из книг. Ведь человек способен нанести удар дубинкой по голове своей жертвы только в том случае, если может представить себя кем-то другим. Сознавать себя убийцей невыносимо для каждого. Подлинное творчество, как правило, становится возможным в момент гнева, ослепляющего и заставляющего забыть обо всем на свете, но и тут мы пользуемся орудиями, о которых когда-то узнали от других: ножом, пистолетом, ядом, стилистическими приемами, литературными жанрами, стихотворными размерами. Когда полуграмотный деревенский убийца говорит: „Я был не в себе, господин судья!“, он, в сущности, выражает ту несомненную истину, что убийство со всеми его особенностями, обстоятельствами и ритуалами есть деяние, которому человек учится у других, знакомясь с мифами, легендами, рассказами, воспоминаниями, статьями – короче, с литературой. Даже самое непродуманное убийство – скажем, убийство из внезапно вспыхнувшей ревности, когда человек и убивать-то не хотел, – есть неосознанное подражание, подражание литературе. Подумываю написать об этом статью. Что скажешь?» Так и не написал.

Глубоко за полночь, когда Галип читал найденные в шкафу старые статьи, лампочки в люстре начали медленно гаснуть, словно в театре перед началом представления; потом мотор холодильника издал усталый печальный стон, будто старый, набитый тяжестями грузовик, переключающий скорость на крутом скользком подъеме, – и стало темно. «Скоро включат», – подумал Галип, привыкший, как все стамбульцы, к отключениям электроэнергии, и еще долго неподвижно сидел в кресле с набитыми вырезками папками на коленях, прислушиваясь к давным-давно забытым звукам дома. Постукивало что-то в батареях, поскрипывали паркетные дощечки, стонала вода в трубах, сдавленно тикали где-то часы, молчали стены, а из проема между домами доносился странный жутковатый гул. Прошло довольно много времени, прежде чем Галип встал и на ощупь добрался до спальни. Переодеваясь в пижаму Джеляля, он вдруг представил себе, как тихо ложится среди мрака в пустую постель герой истории, которую рассказывал в ночном клубе грустный писатель. Галип лег в постель, но заснуть сразу не получилось.