Русский легион Царьграда.

Часть третья. Путь к вере.

Глава первая.

Десять долгих лет минуло с той поры, как русские воины, покинув Киев, прибыли в Царьград. Многие из них вернулись в края родные, многие сложили свои буйны головы на полях бранных, служа за серебро и злато ромейскому царю Василию. Те же, что остались в живых на земле чужой, прошли через битвы с мятежниками, болгарами, иверами и воинами Фатимидов. Прошли через болезни, лишения, изнуряющую жару, холод, пронизывающий ветер, преодолевая бурные реки, дремучие леса, непреодолимые горы, минуя разрушенные города и разоренные села, через раны и смерть, теряя в кровавых битвах своих соратников. Погиб под Хрисополем Рагнар, где-то в застенках темниц базилевса пропал Стефан, пал в битве с болгарами славный ярл Карл Сигурдсон, умер от неведомой хвори тысячник Ставр Милутич, насилу спасли от смерти раненного стрелою Орма. Они шли, и было их шесть тысяч, великий киевский князь Владимир постоянно пополнял их число. Вот и сейчас, пройдя город Мелитену, они приблизились к границе Сирии.

– Слыхивал ли? К нам новые воины из Руси прибыли вместо тех, что полегли в последней битве с агарянами, – сказал Злат, обращаясь к Мечеславу.

– Что молвят? Что там у нас деется? – спросил Мечеслав.

– Да что молвят… Киев-град строится, все краше становится, а после того как Перуна в Днепр низвергли да люд киевский окрестили, стали там храмы христианские во множестве возводить. Одно неладно: печенеги покою не дают, города да веси наши разоряют, людей в полон уводят. Только ныне тяжко им стало Русь зорить: Владимир на рубежах валы насыпал, стены поставил, да городцы, острожки построил, а перед ними засеки, заставы, засады да дозоры наши. Но сколь печенегов не бьют, все одно они на Русь нагоном ходят.

– Думу я думаю, а не пора ли нам на родину подаваться? Сестру я так и не отыскал, что мне здесь? Да и ты, чаю, добра скопил немало. А? Кликнем с собою Орма, да и вернемся. Намедни мне во сне привиделось, я в избе нашей за столом сижу и слушаю, как за оконцем девки песни поют. Так поют, что аж сердце сжимается, а возле матушка стоит, меня угощает да приговаривает: «Возьми вот, Мечеславушка, хлебушка, отведай, давно ты его не едывал, давненько нас не проведывал». Взял я хлебец свежеиспеченный, разломил, а от него такой дух добрый пошел, что почуял я, будто явь это, а не сон, вот тут-то я, друже, и проснулся. Эх, на родной сторонушке и помирать легче! – задумчиво промолвил Мечеслав.

Годы потерь, переживаний и тяжкой ратной службы пали на лицо тридцатидвухлетнего Мечеслава первыми морщинами, а на тело – многочисленными шрамами. Южное солнце и ветры задубили кожу, сделали ее более темной, и если б не русая бородка и волосы, то трудно было бы признать в нем северного воина.

– Помирать нам ни к чему, а вот на Русь уходить пора. Серебра и злата мы немало скопили, на земле Царьградской не последними людьми ходим, а на Руси еще бо́льшими станем! А?! – сказал Злат, заглядывая Мечеславу в глаза.

– Да, пора! Утомился я. А как подумаю, что нет у меня там никогошеньки, ни родовичей, ни избы… Эх! – с грустью в голосе произнес Мечеслав.

– Не печалуйся, друже, избу поставишь, девицу себе сыщешь, а коли нет, так Таиську, танцовщицу свою, с собой заберешь, – сказал, посмеиваясь, Злат, но, заметив суровый взгляд соратника, осекся.

Мечеслав не испытывал к Таисии любви, но все же она была желаннее других женщин и во время их нечастых встреч хоть немного согревала грубеющее год от года сердце воина.

– Что-то Орм запропастился. – Мечеслав снял с пояса подаренный Сахаманом небольшой кожаный бурдючок, украшенный медными бляшками, отпил из него глоток воды. Утолив жажду, он с тоскою подумал: «Это все, что осталось у меня от Сахамана, да еще кривой нож и кошель с монетами, оставленные у знакомого купца в Царьграде, кои надобно по возвращении на Русь передать Аяне, если она еще жива». Можно было передать их через купцов, но сердце противилось этому, не мог отдать их чужому человеку, мало ли… Чувствовал, сам должен вручить. Он скажет Аяне, что Сахаман погиб, как воин. Но не скажет, что кто-то из своих убил его подло, в спину. До сих пор Сахаман оставался не отомщенным, от этой мысли сердце Мечеслава постоянно кровоточило. Он вновь вспомнил, как все это было.

* * *

Это случилось через два года после битвы под Авидосом, во время похода базилевса Василия на болгар. Император стремился отомстить им за страх, пережитый в горах Фракии, где болгары в самом начале его царствования нанесли ему тяжкое поражение, и Божественному пришлось спасать свою жизнь позорным бегством. Что ж, тогда он был молод, неопытен и зависим, теперь же, возмужав, одержав несколько побед над мятежниками внутри страны и обретя уверенность, решил расправиться с давними врагами империи. Под его рукой было сильное, опытное и победоносное войско, в Македонии ему удалось разбить болгар и даже взять в плен их царя Романа. Мечеслав видел, как его с поникшей головой привели к византийскому императору. Василий приказал ослепить на глазах Романа сто человек, а сто первому оставить один глаз, чтобы он мог сопроводить слепцов к полководцу болгарскому Самуилу, который, не желая покоряться базилевсу, опять собирал войско против него. Василий повелел передать ему, что в следующий раз он ослепит всех болгар, взятых в плен. Один из христианских священнослужителей попытался воспрепятствовать жестокому наказанию, укорив Василия в том, что среди болгар есть христиане и грешно так обращаться со своими единоверцами. Император ответил, будет ли лучше для ромеев, если болгары перережут их всех, как свиней? После таких слов священник сник, не зная, что ответить. Василий внимательно всмотрелся в лицо того, кто пытался оспорить его приказ, и, грозно сверкнув очами, сказал:

– Я знаю тебя! Ты состоишь в родстве с братьями Мелиссинами, что были с Вардой Фокой. Может, и ты был заодно с ними? Может, и тебя следует ослепить вместе с болгарами?!

Священник вздрогнул и ответил выдающим волнение голосом:

– Нет. Я служу Богу.

– Служить Богу значит служить мне, так как я есть избранный Богом повелитель! Запомни это. Я дарю тебе жизнь. А теперь уберите его с глаз моих! – приказал Василий. Мечеслав и еще двое воинов, подчиняясь приказу, увели слугу божьего подальше от гневных очей императора. Мечеслав до сих пор помнил лицо этого священника, который в слезах молился на коленях, слыша крики ослепляемых.

Тогда ни Мечеслав, ни священник не знали, что Василий сдержит свое слово и через двадцать три года, в 1014 году от Рождества Христова, безжалостно ослепит пятнадцать тысяч плененных болгар. Божественный уйдет в вечность и останется в памяти людской под именем Василия Болгаробойцы.

А вечером после первого ослепления болгар в лагере базилевса шумно праздновали победу. Мечеслав, Орм, Злат и Торопша молча ужинали у костра. К ним подошел молодой ратник из вновь прибывших руссов, сказал:

– Там вас спрашивает какой-то конный воин, говорит, Сахаманом зовут.

– Так приведи его! – горячо воскликнул Орм.

Вскоре, ведя под уздцы коня, появился Сахаман. Друзья обнялись, порадовались встрече, присели у костра, налили в чары вина.

– Здрав будь, брат Сахаман! Давненько мы не виделись. Сказывай, где бывал? Что видывал? Смотрю я, и не катафракт ты уже, – спрашивал Орм.

– Да что молвить? Видывал то же, что и вы, а из катафрактов сам ушел. Вершник я вольный, быстрый, скушно мне в общем строю скакать да таскать на себе и на коне бронь железную. Чую, неповоротлив стал, не по мне это… Ныне я у старого знакомца, что меня под Авидосом от смерти спас, конным лучником служу. К вам же, други, явился, чтобы попрощаться.

– Это что же, видать, опять тебя далече отсылают? – спросил Мечеслав.

– Да нет, погостил я у царя ромейского, хватит… Три года, на которые Аяне зарок давал, истекли, пора на Русь возвращаться. Путь на родину и плату у старшого возыму, соберусь и еще раз наведаюсь к вам, тогда и решим, может, кто и из вас со мной надумает?

– Что ж, друже, пусть будет добрым твой путь, – поднял Орм чашу с вином.

Друзья, дружно выпив за добрую дорогу и здравие Сахамана, продолжили разговор.

– Быть нам с тобою в пути али нет, о том будем думу думать, а пока прими от меня, – сказал Орм, доставая из калиты мешочек с монетами.

– И от меня тоже! – сказал Мечеслав, протягивая свой кошель.

– Зачем вы! Не надобно мне! – проговорил смущенно Сахаман.

– То не тебе, то невесте твоей Аяне в подарок, да и в пути, если что, сгодится. И не перечь! – пресек Орм попытку Сахамана отказаться. – И еще вот, – он снова залез в калиту, достал тряпицу, развернул. Осторожно, словно боясь сломать грубыми пальцами, взял золотую нагрудную подвеску в виде ящерки с зелеными камешками вместо глаз, протянул Сахаману. – Возьми, я ее у булгарского купца купил для своей… – Не желая бередить душевную рану Мечеслава, Орм не произнес имени Рады. – Бери.

Сахаман принял подарок, вынул из-за пояса кожаный шнур и, соединив два конца, привязал к нему подвеску.

– У сердца хранить буду дар твой, чтобы не потерять, – сказал он, надев украшение на шею.

– Пойду я, вина принесу, – сказал, вставая, Злат. Сахаман посмотрел ему вслед, а затем, переведя взгляд на Орма и Мечеслава, взволнованным голосом произнес:

– Благодарствую, други, за доброту вашу, за дружбу верную!

Вынув из-за пояса нож с изогнутым лезвием и рукоятью, сделанной из рога неизвестного Мечеславу степного животного, протянул его Орму, который с благодарностью принял подарок. Затем, встав, Сахаман подошел к стоящему на привязи коню и, покопавшись в торбе, притороченной к седлу, вынул оттуда небольшой бурдючок, искусно изготовленный из кожи. Подойдя к Мечеславу, он преподнес ему свой дар и, глядя на друзей, сказал:

– Дозвольте вручить вам эти вещи, изготовленные в землях, где я родился, на добрую память обо мне! Пусть послужат они вам, как служили мне!

– А вот и вино! – сказал появившийся Злат. Разлив вино и осушив чаши, друзья стали прощаться. Сахаман вскочил на коня, махнул на прощание рукой и, крикнув:

– Свидимся еще, други! – ускакал.

В полдень, на третий день после посещения Сахаманом лагеря, когда войско базилевса после победы над болгарским царем Романом готовилось вернуться в Константинополь, к Мечеславу подбежал встревоженный воин, приводивший к ним Сахамана.

– Там ваш знакомец! Тот, что гостевал у вас! Только не живой он! – выпалил он запыхавшимся голосом.

Его слова не сразу дошли до сознания Мечеслава и присутствующих при этом воинов.

– Где?! – воскликнул Мечеслав, наконец осознавший, какую страшную весть принес ему этот человек.

– Там, у реки.

– Веди! – Мечеслав направился за ним, веря и не веря.

За последнее время он видел множество смертей, но смерть Сахамана оглушила его, лишив на короткое время воли и самообладания. Выйдя из лагеря, Мечеслав и молодой воин направились к протекавшей неподалеку небольшой быстрой речке, на берегу которой уже собралось несколько десятков воинов. Сахаман лежал на прибрежных камнях, куда его вынесло течение. Мечеслав склонился над телом друга, вглядываясь в лицо, которое уже успели обезобразить смерть и вода, он тешил себя надеждой, что это не Сахаман, но это был он. Подошедший Орм внимательно осмотрел рану:

– Его ударили в спину. Мечом!

«Кто это сделал?! Кто так подло лишил Сахамана жизни?! – метались мысли в голове Мечеслава. – Кошель и оружие при нем, выходит, убили не ради наживы. Ужель из-за коня? Но Сахамана не так-то просто свалить с коня и убить. Только увидев знакомого ратника, он мог сам спешиться и в разговоре с ним повернуться незащищенной спиной. Значит, свои? За что? Я должен найти и покарать злодея!» – думал Мечеслав, но понимал, что времени на это у него нет, войско ромеев уже начало покидать лагерь.

Неожиданно толпа, стоявшая вокруг тела Сахамана, расступилась. Четверо мадьяр, находившихся на службе в одном из отрядов базилевса, и русский воин из недавних наемников-варангов подошли к друзьям, ведя в поводу коня Сахамана.

– Насилу изловили, вдоль берега скакал да ржал, как будто звал кого. Видать, сотоварища вашего конь, – сказал русс. Мадьяры, стоявшие за ним, согласно кивали головами. Мечеслав с подозрением глянул на воинов, приведших коня, теперь он всех подозревал. Вдруг конь, вырвав повод из рук державшего его мадьяра, встал на дыбы, а затем рванулся к телу хозяина. От неожиданности воины подались в стороны. Орм, вовремя почувствовавший опасность, успел оттолкнуть растерявшегося Мечеслава. Только быстрота одного из воинов, вцепившегося в повод, спасла друзей, но все же конь успел сбить с ног Злата. С трудом успокоив коня, мадьяры по просьбе Орма увели его. Мечеслав стоял, неотрывно вглядываясь в лицо павшего друга.

– Пора, Мечеслав. Сахамана нам уже не вернуть! Схоронить его надобно, – тихо проговорил Орм и положил руку на плечо Мечеслава.

Злат и Орм при помощи других воинов подняли тело Сахамана и на плаще понесли к лагерю. Похоронив товарища, друзья вместе с остальным войском двинулись в сторону Адрианополя. В пути, на одном из привалов, Орм сказал Мечеславу:

– Ты на мадьяр да на русса подозренья не держи, я с ромеями, кои видели, как мадьяры коня ловили, речи вел, не виновны они. И вот еще, подарка моего на нем не было… Может, река унесла?

– Или убийца, – добавил Мечеслав.

– Верно… – задумчиво произнес Орм, – а кошель с монетами и нож, подаренный мне Сахаманом, надо вручить его невесте.

Мечеслав, на миг представивший Аяну, ожидающую Сахамана, в бессильном гневе сжал кулаки.

С той поры Мечеслав корил себя за то, что так и не разыскал убийцу своего друга. Отпив еще глоток из сосуда, подаренного Сахаманом, он поднял голову, глянул на ярко светившее в небе солнце. «Оно, наверное, знает, кто лишил жизни Сахамана. Эх, если бы могло оно поведать мне о том!» – подумал он.

* * *

Солнце знало убийцу. Оно видело, как Сахаман скакал, торопясь повидать своих товарищей перед возвращением на Русь. Решив сократить путь, идущий вдоль излучины реки, на другом берегу которой находился лагерь, он слез с коня и, ведя его за собой, направился через заросли кустарника к броду. Войдя в заросли, он заметил, как вдруг насторожился, запрядал ушами и стал жадно втягивать ноздрями воздух его скакун. Значит, где-то неподалеку был либо зверь, либо человек. Сахаман прислушался и уловил приглушенные голоса. Привязав коня к деревцу, он потихоньку подбирался ближе и вскоре уже стал различать ромейскую речь. Один из голосов показался ему знакомым, и этот голос требовал вознаграждения за услугу, имя которой – измена. Сахаман осторожно раздвинул ветви высокого кустарника, увидел предателя и узнал его. В пылу охватившего его гнева он выскочил из зарослей на небольшую поляну, где стояли говорившие.

– Ты?! – крикнул он обладателю знакомого голоса. – Ты, кто назывался братом, ты, кто был нашим другом, ты подлый шакал, ты умрешь! – срывающимся голосом проговорил Сахаман, хватаясь за рукоять хазарской сабли. Но в это время острая боль в спине помутила его сознание, изо рта пошла густая красная кровь, в глазах потемнело. Пронзенный мечом со спины, он замертво упал на землю.

– В реку его! Быстро! – проговорил тот, кто убил Сахамана.

Солнце о многом могло бы поведать Мечеславу. Светило видело, как душегубы волокли тело его друга к реке, как один из них, не совладав с жадностью, срезал кожаный шнур с украшением в виде ящерки, как спешно, боясь быть увиденными, бросили труп в воду, как бежали, заслышав топот копыт коня Сахамана, оборвавшего повод и мчавшегося к месту гибели хозяина. Солнце видело лица убийц, но оно не умело говорить.

* * *

Размышления Мечеслава о прошлом прервал подошедший сзади Орм.

– Видите впереди горы? – сказал он, обращаясь и к Злату. – Нам надо преодолеть их. Тропа через перевал узка, для прохождения тяжела, да и засады на ней могут быть. Решено вперед дружину малую послать, дорогу разведать и закрепиться в сельце, что на той стороне перевала. Там будем оборону держать, пока остальное войско не подойдет. Охотников велено из наших воев набрать. С нами отряд ромеев пойдет и проводники, они путь укажут. Завтра и двинемся.

Утро выдалось пасмурное и ветреное, воины цепочкой взбирались по каменистой тропе. Скалы грозно нависали над ними. Отряд не успел проделать и половины пути, когда начал моросить мелкий дождь. Тропа стала скользкой и еще более опасной.

Ближе к полудню отряд достиг вершины, оставалось только обогнуть скалу, напоминающую контурами голову орла, задранную вверх. Огромная глыба нависала над тропой, проходившей по самому краю пропасти, за этой глыбой был спуск в долину, где, по словам проводников, находилось селение, в котором они должны были закрепиться. Мечеслав неторопливо, сберегая силы и стараясь не смотреть в пропасть, шел по тропе, цепляясь одной рукой за выступы скалы. Впереди, отдуваясь, шагал Злат. Вдруг он качнулся, вниз покатились камни. Мечеслав, падая на тропу, успел ухватить его за руку, другой рукой Злат чудом уцепился за каменистый край обрыва, его погрузневшее за прошедшие годы тело висело над пропастью.

– Держись! – крикнул Мечеслав, чувствуя, что пальцы ослабевают, а сил остается все меньше. Орм, шедший впереди Злата, вовремя успел вернуться и прийти на помощь.

– Стопами! Стопами найди опору! – прокричал варяг, хватая Злата за руку.

Злат с трудом нащупал ногами выступ, оперся на него.

– Тянем! – сказал Орм Мечеславу. Потащили одновременно, но в какой-то миг тяжелое тело товарища их самих потянуло в пропасть. Мечеслав уперся коленями в каменную твердь и начал вставать, пытаясь вытащить Злата. Неожиданно ноги скользнули на влажных камнях; уже падая, он из последних сил рванул Злата на себя. Через мгновение все трое обессиленно сидели на тропе, прислонившись спинами к холодной каменной плоти скалы.

– Ввек не забуду, браты! – прохрипел Злат. – Покаяться должон я пред вами.

– В чем каяться-то? В том, что злата у тебя в мошне да дерьма в брюхе изрядно? То мы чуяли, покуда тебя из пропасти тянули. Подымайся, пора далее следовать, – сказал Орм, вставая.

– Ну что ж, коли так… – промолвил Злат, и они двинулись дальше.

К вечеру передовой отряд, в котором были Орм, Мечеслав, Злат и Торопша, спустился в долину и был сразу же замечен вражеским охранением, расположившимся в одиноко стоящей на краю селения каменной башне. Дюжина всадников, выехавшая навстречу им, пустив несколько стрел, спешно ускакала прочь, не дав боя. В селении остались только жители. Их, беззащитных, начали грабить воины базилевса. Мечеслав, пробегая мимо одного из домов, услышал крик женщины.

– Что вы делаете! Вы же христиане, как и мы! Оставьте ее! Помогите! – донеслись до него слова, произнесенные на греческом языке. Мечеслав вбежал через распахнутые ворота в небольшой дворик и рывком отворил дверь жилища. В тускло освещенной комнате он увидел трех ромейских воинов, двое из которых, повалив на пол юную черноволосую девушку, срывали с нее одежду. Третий удерживал в углу кричащую женщину, приставив к ее горлу лезвие меча.

– Замолчи, или я перережу тебе горло, – шипел ромей.

Мечеслав, бросив на пол щит и меч, подбежал к воинам, пытавшимся изнасиловать девушку. Схватив одного из них за ворот, он отшвырнул его в сторону, тот ошалело, ничего не соображая, с удивлением поглядел на неизвестно откуда взявшегося варанга. Кулак, как таран, врезался в лицо насильника, он со стоном свалился на пол. Второй насильник, вскочив на ноги, пытался напасть на Мечеслава, но, получив удар ногой в живот, отлетел к стене. Их товарищ, оставив женщину, которую стерег, бросился на Мечеслава с мечом. Мечеслав, перехватив его руку на взмахе, чуть присел, взял в захват колено, распрямился и перебросил через себя. Лежавший у стены воин, получивший удар ногой в живот, поднялся и шагнул к Мечеславу, пытаясь продолжить борьбу. Мечеслав быстрым движением поднял с пола свой меч и, приставив острие к его груди, сказал:

– Забирай приятелей и забудь сюда дорогу.

Ромей со словами: «Пойдем, пойдем отсюда, чего связываться с безумными варварами!» – помог подняться своим товарищам. Все трое, постанывая и ворча, покинули жилище.

Девушка, подбежав к женщине, испуганно прижалась к ней, прикрывая разорванной одеждой обнаженное тело. Они так и стояли, обнявшись, настороженно поглядывая на светловолосого воина, не зная, чего от него ожидать. Только теперь Мечеслав обратил внимание на красоту девушки. Из-под тонких черных бровей на него смотрели большие миндалевидные глаза, обрамленные длинными ресницами. С легкой горбинкой нос и красиво очерченные губы придавали благородство ее слегка смугловатому лицу, а черные, цвета воронова крыла, волосы волнами ниспадали на ее плечи. Это была другая, доселе невиданная Мечеславом красота, иная, чем красота не забытой им до сих пор Рады. Немало женщин встречалось на его пути за последние десять лет, но ни к одной из них не испытывал он любви, даже к танцовщице Таисии, которую посещал всякий раз будучи в Константинополе и которая с нетерпением ждала их встреч. Мечеслав не мог объяснить себе всех чувств, нахлынувших на него, не мог разобраться, он лишь стоял и, как завороженный, глядел на девушку. Во дворе послышались шаги. Мечеслав, опомнившись, смущенно отвернулся. Дверь отворилась, в комнату один за другим вошли два варяга.

– Этот дом моя добыча! – сказал строгим голосом Мечеслав. Воины согласно кивнули головами. Один из них, глянув на женщин, ухмыльнулся и с иронией в голосе сказал:

– Что ж, хороша добыча!

Мечеслав сурово глянул на них из-под нахмуренных бровей:

– Увидите Орма, передайте ему, что он найдет меня в этом доме.

– Конечно, скажем, тебе одному с двоими не совладать, – сказал ухмылявшийся воин, и варяги, посмеиваясь, покинули жилище.

– Не бойтесь, вас никто не тронет, – сказал Мечеслав женщинам и вышел из дома, прикрыв за собой дверь. Он сел на скамью, стоящую у стены, устало привалился спиной к прохладным камням строения.

Стемнело. Мечеслав глядел на появившиеся в небе звезды, а перед его глазами вновь и вновь всплывал образ девушки, находившейся в доме. Где-то вдалеке раздавались голоса подвыпивших воинов. Звезды в глазах Мечеслава постепенно стали мутнеть, расплываться, отяжелевшие веки сомкнулись.

Проснулся он оттого, что чья-то рука коснулась его плеча. Мечеслав, чуть приоткрыв глаза, увидел стоящую над ним девушку из дома. «Какой ладный сон!» – подумал он и снова закрыл глаза, но, поняв, что это не сон, вскочил на ноги. С удивлением и восхищением смотрел он на нее, успевшую переодеться в новую одежду.

– Здесь холодно, – тихо сказала она. – Мы разожгли очаг и приготовили еду. Проходите, просим вас.

Они вошли в дом. Женщина, по всей видимости, мать девушки, пригласила его к столу. Мечеслав сел на скамью, положив руки на колени. На столе горела маленькая лампадка и огарок свечи, освещавшие кувшин с вином, чашу и широкое, в половину Мечеславова щита, блюдо, на котором лежали лепешки, две золотистые луковицы, сыр, несколько яблок, кусок ветчины величиной с кулак. На стол была поставлена и глубокая посудина с дымящейся густой похлебкой, от которой исходил дразнящий аромат специй.

– Угощайтесь, – проговорила мать девушки. Мечеслав спросил:

– А почему вы не садитесь?

– Нет, нет, мы сыты! – ответила женщина. Мечеслав, глотая слюну, смотрел на стол голодными глазами, но что-то мешало ему приступить к еде. Его выручил ввалившийся в жилище Орм.

– Вот ты где! Вижу, не худо устроился, – пробасил варяг и, увидев женщин, поздоровался.

– Присаживайтесь к столу, угощайтесь, – пригласила хозяйка.

Орм перекрестился, сел.

– Кушайте! Кушайте! – засуетилась женщина, ставя на стол еще одну чашу и пододвигая еду поближе к воинам.

– Ты, хозяйка, не беспокойся, мы быстро, – сказал Орм по-ромейски и, повернувшись к Мечеславу, добавил на славянском: – Недосуг нам, друже, пиры пировать, поутру далее последуем. Вона, и светать уже начало.

Перекусив, друзья засобирались. Женщина, подойдя к Орму, протянула ему небольшую плетеную из виноградной лозы корзину со съестными припасами. Орм принял, поблагодарил женщину и вышел из дома. Мечеслав пошел за ним, но, не выдержав, остановился у двери и, обернувшись, посмотрел на девушку, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черточку лица и понимая, что никогда больше не увидит ее.

Отряд руссов и варягов в составе перешедшего через перевал ромейского войска покинул селение. Вскоре оно осталось далеко позади, и чем дальше войско удалялось от него, тем крепче в душе Мечеслава зрело чувство, что он оставил там что-то такое, без чего больше не сможет спокойно жить.

Глава вторая.

Войско базилевса шло по пустынным каменистым местам Сирии, где почти не было растительности. Нагретый воздух колыхался, размывая очертания близлежащей местности и чернеющих вдали гор. Жаркое солнце нещадно палило, забирая последние силы, не хватало воды и еды, раз за разом падали на горячий песок обессилевшие люди и кони, оставаясь лежать там навечно. Песок забивал глаза, попадал в рот, противно хрустел на зубах, горло горело, словно обожженное раскаленным железом, обветренные лица были покрыты желтоватой пылью. Воины укутывали головы тканью, укрывались плащами, но это слабо помогало: всепроникающая пыль везде находила себе дорогу. Мечеслав, прихворнувший после прохождения через горы, чувствовал себя еще хуже, он умел бороться с болезнями и жаждой, но все равно одолевала слабость, до безумия хотелось пить.

– Дождя бы, – подумал он, тоскливо глянув на безоблачное небо. Ему вспомнилось, как в далеком славянском селении, где он вырос, радовались дождю, питающему в засуху землю-кормилицу. Вспомнил, как выбегали селяне босые, в одних рубахах, умывались трижды дождевой водой и набирали ее про запас, чтобы после обмывать ею хворых и младенцев.

– Ну и варь! Как в баньке, токмо веника духмяного не хватает. Эх, квасу бы сейчас клюквенного, – облизывая потрескавшиеся губы сухим шершавым языком, сказал Торопша.

– От дрегович, от житель болотный! Может, тебе еще и девицу привести? – подначивая крепыша, сказал хриплым голосом шагающий позади Злат. Из рядов послышался недружный и невеселый смех воинов.

– Нет, девицы ненадобно, и так парко, а с ней последней силушки лишишься! – отмолвил Торопша.

– И головы, – добавил один из воинов, идущих впереди. Начавшийся было разговор затих сам собою, истерзанным жарою людям было не до болтовни.

Впереди на зеленеющих холмах показалось небольшое селение, расположенное на берегу реки. Воины с вожделением поглядывали в сторону спасительного оазиса, мысленно предвкушая обильное питье, еду и прохладу, но оттуда с криками: «Агаряне!» прискакала конная разведка на взмыленных лошадях. Войско, так и не дождавшись долгожданного отдыха, начало спешно строиться в боевой порядок. Сам базилевс, телохранители и тяжелая конница расположились в центре, окруженные со всех сторон пехотой, в строю которой оставались проходы для конницы. На флангах и в тылу мелькали отряды трапезитов и наемной легкой конницы, состоящей из мадьяр, хазар, печенегов, называемых ромеями пацинаками, и других народов, чьи воины с малолетства приучались быть всадниками. Варанги стояли впереди, готовые принять на себя первый удар. Прикрытием им служили немногочисленные отряды легкой пехоты.

Византийцы не успели еще окончательно построиться, когда с близлежащих холмов на них хлынуло разноплеменное воинство арабов. С воем и криками приближалось оно к стоящему молча ромейскому войску, пытаясь справа и слева охватить его боевой порядок. Вскоре с правого фланга донесся шум боя: это трапезиты при помощи франкских, норманнских и германских конников отбивали атаку аль-ансаров – легкой конницы арабов. А на левом фланге легкоконные наемники базилевса отступали, отстреливаясь из луков. В центре ромейские лучники, пращники и метатели дротиков, встретив надвигающуюся лавину тучей стрел, легких копий и камней, скрылись за рядами расступившихся варангов. Наступление противника приостановилось, начальное, пьянящее чувство боевого задора прошло, первые убитые и раненые отрезвили горячие головы. Варанги, пропустив передовые отряды застрельщиков, сомкнули строй. С обеих сторон снова полетели стрелы, дротики и выпущенные из пращей камни. На миг вокруг потемнело от обилия в небе метательных снарядов, заслонивших солнце. Мечеслав, как и остальные воины, прикрылся щитом, несколько человек с криками и стонами упали на песок, их места заняли другие; раненых спешно понесли в обоз к лекарям. Через некоторое время перестрелка закончилась. Противоборствующие стороны стояли друг напротив друга, готовые ринуться в бой, но полководцы почему-то медлили, не решаясь начать битву в центре. Они то ли выжидали чего-то, то ли опасались хитрости противника. Нестройные ряды стоящих напротив арабов с поднятыми вверх копьями напоминали Мечеславу заросли пожелтевшего зимнего камыша, колыхавшегося на ветру.

Неожиданно пехота арабов рванулась вперед и стремительно сократила расстояние перед варангами. Мечеслав крепче сжал копье и по команде наклонил его в сторону противника. Шальная вражеская стрела вонзилась ему в плечо, от неожиданности и боли он выронил копье. Рана, по всей видимости, была не глубокая, наконечник застрял в кольцах кольчужной рубашки, изготовленной на Руси, но почему-то рука стала неметь.

– Дай помогу.

Торопша выдернул стрелу. Мечеслав успел благодарно кивнуть соратнику. В который раз боги отвели от него оперенную смерть! Арабы врезались в ряды варангов. Мечеслав качнулся, выронил из немеющей руки копье и вместе с другими воинами подался на несколько шагов назад. Силой воли заставив себя забыть о ране, выхватил из ножен меч. Руссы и варяги, оправившись от первого удара, сохранили строй и шаг за шагом сами стали теснить арабов, сойдясь с ними в ближнем бою. Мечеслав увидел, как ринулся Торопша к двум вражеским воям, добивающим копьями поверженного варанга, рванулся, чтобы подсобить товарищу, и оказался лицом к лицу с горбоносым воином в тюрбане, кольчуге и широких штанах-шароварах. Араб попытался пронзить копьем славянина, но в тесноте ближнего боя его шансы были малы. Отбив удар копья, Мечеслав, шагнув чуть в сторону, нанес удар, голова, отделившись от туловища, упала в песок. Затем, как это всегда бывало в бою, все закружилось, завертелось и смешалось. Обритый наголо толстый, высокий сарацин с вислыми усами попытался поразить не успевшего прикрыться щитом Мечеслава окованной железом дубиной. Не в силах избежать удара, радимич вскинул навстречу руку с мечом, защищенную наручем. Удар поверг его на землю, оружие выпало. Бритоголовый стремился добить его, но Мечеслав увертывался, принимал удары на щит; он чувствовал – еще немного, и враг одолеет. Тогда в последней надежде рванулся в сторону, откинул щит, выхватил неповрежденной рукой нож, не единожды спасавший ему жизнь. Дубина араба со страшной силой опустилась на то место, где мгновение назад находился Мечеслав. Бритоголовый озадаченно глянул по сторонам. Увидев свою жертву среди толпы сражающихся воинов, он вновь ринулся на него. Без щита и меча Мечеслав довольно легко увернулся от очередного удара, сделал выпад и всадил лезвие ножа по самую рукоятку в незащищенный живот врага. Великан выронил оружие, повалился на Мечеслава, увлекая его за собой. Откинув тяжелое тело, Мечеслав встал, поднял свой оказавшийся неподалеку меч, снова ринулся в бой.

– Аль-мухадтары! – раздались впереди крики. Мечеслав увидел, как справа в строй варангов вклиниваются тяжеловооруженные всадники врага, чьи кони тоже были закованы в доспехи. Но варанги держались, они знали, как справляться с неповоротливыми конниками, попавшими в тесную толпу пеших воинов. Битва становилась все яростней и кровопролитней, воины калечили, ранили, убивали, спасая свою жизнь и отнимая чужую. В жестокой схватке сходились пеший с конным, всадник с всадником, пехотинец с пехотинцем, и лилась кровь, и летала над полем смерть, собирая обильный урожай, посеянный богами войны. Мечеслав, заметив бившихся с конными арабами Орма и Злата, поспешил к ним, но конный арабский воин в низко сидящем на голове шлеме с бармицей, закрывающей лицо, неожиданно налетел на него. Из проделанных в кольчужной сетке смотровых щелей на Мечеслава глянули черные как ночь глаза, будто сама смерть посмотрела ему в очи. Он успел отбить удар меча аль-мухадтара, и тут же был сбит его конем. Падая, он почувствовал удар в голову, в глазах потемнело, шум сражения стал казаться ему каким-то далеким, кто-то наступал на него, падал, но он уже ничего не ощущал, проваливаясь все глубже и глубже в бездну.

На короткое время сознание вернулось к Мечеславу, а с ним пришли невыносимая боль, слабость и внутренний огонь, охвативший все его тело. Мысли разбегались, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Мечеслав попытался открыть отяжелевшие веки, но не смог, сил не хватило даже на это.

– Надобно похоронить его, – будто издалека долетели до него слова Злата.

– Нет! Он жив! Я не позволю ему умереть! – Это был голос Орма.

Мечеслав попытался сказать соратникам, чтобы они оставили его спокойно умирать, но сухой, онемевший язык не подчинился ему. Из груди воина вырвался слабый стон, темнота вновь окутала его.

Глава третья.

Сознание постепенно возвращалось к Мечеславу, он чувствовал чье-то дыхание, прикосновение влажной тряпицы к лицу, кто-то осторожными движениями вытирал пот с его чела, подносил чашу к губам.

– Ну, пей же! Пей! – повторял знакомый голос. Мечеслав открыл глаза и увидел склоненное над ним лицо девушки, которую он однажды вырвал из похотливых рук ромейских воинов.

– Ты?! – с усилием прошептал он.

– Я, – ответила девушка. – Пейте, вам надо пить, – сказала она, поднося чашу к его губам. Мечеслав отпил снадобье. Теплая живительная влага согрела, принесла облегчение и покой. Образ девушки стал неясным, туманным, смежив веки, Мечеслав погрузился в забытье.

Ему показалось, что он задремал только на миг, но когда Мечеслав вновь открыл глаза, над ним уже склонялась мать девушки. При тусклом свете лампадки она, что-то нашептывая, втирала в его обнаженное тело пахучую мазь. Когда врачевание было окончено, к женщине подошла дочь с полотенцем и кувшином с водой. Мечеслав смотрел на нее, и радостная мысль, что это не сон, что он снова в этом дому и сможет видеть эту девушку каждый день, отодвинула на какое-то время боль, заставила учащенно биться сердце.

Женщина вымыла руки, подошла к Мечеславу, прошептала что-то, приложила к его лбу небольшой медный крестик, затем, поднеся распятие к губам раненого воина, сказала:

– Целуй крест святой, и Бог ниспошлет тебе исцеление, а я помолюсь за тебя!

Мечеслав почувствовал губами прохладу металла, которая, как ему показалось, уменьшила его страдания.

* * *

Светлый лучик солнца, проникнув в оконце, упал на лицо. Мечеслав открыл глаза, стал неторопливо осматриваться. Это была та самая комната, в которой он однажды уже побывал. Все тот же закопченный потолок, поддерживаемый деревянными балками, все те же стены с висящими на них связками сухих фруктов, кореньев и трав, от которых исходил пряный аромат, все тот же стол, за которым они с Ормом трапезничали. Все было тем же, вот только он уже не тот полный сил воин, а больной и израненный постоялец, неизвестно как попавший сюда. Мечеслав посмотрел на приоткрытый занавес, отделявший его ложе от остальной комнаты, на стену, по которой сновали солнечные блики, перевел взгляд на окошко, за которым молодое деревце помахивало ему зелеными ветками, словно приветствуя его возвращение к жизни. Он попытался встать, но ослабшее тело не подчинилось ему, закружилась голова… Открылась наружная дверь. Солнечный свет ворвался в помещение, и вместе с ним вошла девушка, которую он так часто вспоминал. Мечеславу казалось, что это она принесла свет в комнату, что это она озарила все вокруг своим появлением, что она и есть солнечный луч, осветивший его темную, полную несчастий и потерь жизнь.

Она подошла, укрыла его покрывалом, села на небольшую скамью перед ним. Он молча смотрел в ее темно-карие глаза, и те же чувства переполняли его, как это было когда-то давно в Киеве, когда он смотрел на Раду.

– Вам уже лучше? – спросила девушка.

– Да, – ответил Мечеслав.

– Это хорошо.

– Как я здесь оказался? – спросил он.

– Ваши друзья привезли вас к нам. Тот, красноволосый, и еще один, большой. Они сказали, что если повезут вас дальше, то вы умрете, поэтому они надеются только на нас. Моя мать, помня, что́ вы сделали для нас, взялась за ваше лечение, она обладает даром исцелять людей. Все селяне ходят к ней, и даже люди из других мест обращаются к ней за помощью. Этот дар передался ей от предков, – девушка улыбнулась. – Вот так вы оказались у нас. Воины, доставившие вас сюда, сказали, что когда они будут возвращаться, то заедут за вами. Они оставили все, что принадлежит вам, – оружие, одежду, доспехи, кошель с монетами.

– Я не знаю, как отблагодарить вас и вашу матушку, я даже не знаю ваших имен, – сказал Мечеслав.

– Вы уже отблагодарили нас, когда выгнали из нашего дома насильников, – сказала она, смущенно опустив глаза. – Матушку мою зовут Минодора, она гречанка с острова Крит, а меня при крещении назвали Фессалоникией, но вы можете называть меня просто Мануш, так зовет меня моя матушка, так называли меня отец и брат.

– А где они сейчас?

– Мой отец происходил из знатного армянского рода. Мой дед прогнал из дома моего отца, когда узнал, что он женился на моей матери, бедной гречанке. Хотя случалось, что даже базилевсы брали в жены женщин незнатного происхождения. Например, Анастасия, дочь харчевника, принявшая имя Феофано, стала женой императора Романа, а затем Никифора Фоки. Деда это не убедило. Он нашел отцу богатую невесту из влиятельного рода, но отец пошел наперекор ему и лишился дома, поддержки семьи и наследства. Тогда он поселился вместе с матерью неподалеку от города Клиат, на озере Ван, построил дом, поступил на службу в войско базилевса и многого добился. Он был большим другом Варды Склира, который высоко ценил его как воина и советника и даже называл его вторым Птолемеем. Но Варда Склир поднял мятеж против Василия и Константина, и наша семья была вынуждена искать спасения в этом селении. Отец погиб в битве где-то под Лампаском, сражаясь на стороне мятежников, а брат был убит на границе в стычке с арабскими всадниками. Их клисура попала в засаду недалеко отсюда, там, за горами, но теперь, когда агарян прогнали еще дальше, жить станет спокойнее, – вела девушка свой рассказ.

«Может быть, там, на полях сражений, воюя на стороне базилевса Василия, я был причиной гибели отца этой девушки и мужа ее матери», – с горечью подумал он.

– Тебе плохо, Мечеслав? – спросила Мануш.

– Нет, хорошо! – ответил, улыбнувшись, он. – А откуда ты знаешь мое имя?

– Так называл тебя твой красноволосый друг, – ответила она.

* * *

Шли дни. Мечеслав, просыпаясь, с нетерпением ждал появления Мануш. Когда она, освободившись от работы по дому и хозяйству, приходила к нему, начинались долгие беседы, сближая их с каждым разом все больше и больше. С увлечением рассказывали они друг другу о своей жизни, о местах, где бывали, о том, что видели и слышали. Мануш с восхищением и интересом слушала рассказы Мечеслава о далекой земле, называемой Русь, о лесах и удивительных животных, их населяющих, о людях, живущих в этих местах, и их обычаях. Он рассказывал ей о древлянах, называемых так, потому что строят они из древа грады свои в лесах дремучих, о полянах, живущих по соседству с полем Диким, где кочуют воинственные печенеги, о дреговичах, живущих на болотах, называемых дрягвами. Поведал Мечеслав и о граде Киеве, в котором живет базилевс руссов Владимир, женившийся на сестре императора Василия Анне. Узнала она из уст славянина о широкой и могучей реке Днепр с ее порогами, через которые люди севера, называемые варягами, а иногда варангами, да и сами славяне перетаскивают по суше, на катках, свои суда и через Понт Эвксинский добираются до Константинополя. Рассказывал он и о самом Царьграде, в котором Мануш никогда не была, о его чудесах, красоте, величии, о великолепных храмах, об ипподроме, о соревнованиях и представлениях, которые там происходят, о жизни в городе и во дворце императоров. Поведал также о других краях, где побывал в походах. Умолчал он только о кровавых сражениях, грабежах, жестокостях и насилии, о лишениях, ранах и смерти.

Мануш приносила ему новости о том, что происходит за пределами комнаты. Она рассказывала ему о погоде, про то, что делается в селении, о том, что созрел виноград и скоро будет сбор урожая, что их коза родила маленького беленького и очень забавного козленка. Сообщила, что войска базилевса снова разбили арабов, и граница империи отодвинулась еще дальше. Говорила и о своей семье, вспоминала времена, когда они были все вместе, война – где-то далеко, все были живы, и было им радостно и весело. Часто с грустью вспоминала она Гектора, щенка, привезенного отцом из Анатолии, со временем выросшего и превратившегося в огромного и сильного пса, к которому она была очень привязана. Ворвавшиеся в селение арабы убили собаку, пытавшуюся защитить двор и хозяев. Рассказывала она и смешные истории, заставляя улыбаться Мечеслава, представлявшего, как хозяйская коза прогнала со двора пришедшего по делу соседа, старика Георгия, или слушая истории о другом их соседе, старом Мардарии. Особенно нравилась Мечеславу одна из них.

Как-то раз Мардарий собрался на рыбалку, о чем известил свою старуху. Взяв снасти, он решил прихватить с собою вина и спустился за ним в погреб. Пробуя вино, Мардарий так увлекся, что после обильных возлияний уснул в пустой винной бочке, возомнив себя Диогеном Синопским. Старуха Мардария, не знавшая, что ее муженек расположился в погребе, спустилась туда, чтобы взять круг сыра. И вот когда она оказалась в погребе, Мардарий захрапел, старуха, услышав рычание, раздававшееся из бочки, от неожиданности завопила. Мардарий пробудился от крика, он был весь в паутине и запутался в рыболовной сети, которой укрывался. Кряхтя, чихая и откашливаясь, он полез из бочки. Увидев, что из нее выползает невиданное существо, издавая страшные звуки, старуха еще больше испугалась. Метнув в него круг сыра и кувшин с кислым молоком, выбежала из погреба и призвала на помощь соседей. Сбежавшимся на крик сельчанам она рассказала о страшном чудовище, поселившемся в их погребе. Соседи, вооружившись тем, что попалось им под руку, собрались у входа в погреб, и когда они были уже готовы ворваться внутрь, перед ними внезапно предстал грязный, запутавшийся в сетке, облепленный паутиной и облитый кислым молоком Мардарий. Лицо старика было в крови от раны на лбу, нанесенной глиняным сосудом, брошенным в него перепуганной старухой. Соседи попятились от страшилища, но затем опомнились, и самый смелый из них, старик Георгий, размахнувшись, со всей своей старческой силой нанес удар по чудовищу, которое повалилось на землю и голосом старого Мардария стало проклинать растерянного Георгия. Старуха, признав в неизвестном существе своего мужа, бросилась к нему, старик же, узнав, кто виновник его бед, кинулся к ней, но уже с палкой, которую вырвал у старика Георгия. Соседи, смеясь, еле успокоили старого Мардария, гонявшегося за женой и грозившего утопить ее в пифосе с вином. Вскоре он, помытый и переодетый в чистое, сидел со своими друзьями за столом, воздавая должное вину, которое так подвело его.

Мечеслав, морщась от боли в груди, заливисто смеялся всякий раз, когда Мануш по его просьбе пересказывала эту историю. Но больше всего ему нравилось, когда она читала ему рукописные тексты стихов Иоанна Геометра, «Илиаду» Гомера и особенно поэму, повествующую о жизни Василия Дигениса Акрита, сына арабского эмира и византийки из знатного рода Дуков. Он долгими часами мог слушать о детстве Дигениса, его подвигах, совершенных в отрочестве, о том, как бежал он со своей возлюбленной Евдокией от ее отца, правителя, убивавшего всякого, кто сватался к ней, как преодолели они многие трудности, убегая от погони, посланной родителем, и как были прощены им. Несколько раз просил он Мануш перечитать ему, как Дигенис Акрит победил дракона и как бился с Максимо, индийским потомком великого Александра, царя македонцев, завоевавшего полмира. Но велико было его разочарование, когда узнал он о том, что герой поэмы ушел из жизни не как воин, сложив голову на поле битвы, а умер, искупавшись в ледяной воде.

Славянского воина, очутившегося волею судеб в Византии, носительнице древних культур Эллады и Рима, удивляло, как люди сумели на этих, теперь уже пожелтевших, листах начертать непонятные знаки и передать через них печаль и радость, ненависть и любовь людей, давно сошедших с лица земли. Мечеслав глядел на Мануш, упиваясь каждым ее словом, каждым жестом, ее смехом и улыбкой, голосом, напоминавшим звонкое журчание ручейка, и любил, любил, любил.

Однажды, слушая чтение Мануш, Мечеслав задремал и почувствовал сквозь дрему, как ее ладонь ласково погладила его щеку, а затем теплые губы девушки на миг прильнули к его губам. Он лежал, пытаясь не шелохнуться, делая вид, что продолжает спать. Он боялся открыть глаза, боялся спугнуть ее чувства, боялся развеять этот чудесный сон. Когда он приподнял веки, Мануш уже не было, и только свет уходящего за горы солнца лился в комнату, придавая всему красноватый оттенок.

На следующее утро Мечеслав начал вставать и ходить, правда, пока при помощи Минодоры и Мануш. Первый раз за много дней Мечеслав вышел из дома. На дворе ласково светило солнце, от легкого ветерка подрагивали листья на фруктовых деревьях, росших здесь же, их ветки, отяжеленные красными, желтыми и оранжевыми плодами, клонились к земле. Год выдался урожайным, земля щедро одарила людей за их труд. Женщины усадили Мечеслава на скамью, стоявшую у стены, ту самую, на которой он когда-то задремал, охраняя этот дом от незваных гостей. Мечеслав с наслаждением подставил лицо теплу солнечных лучей и, вдыхая полной грудью свежий горный воздух, посмотрел на небо. По светло-голубому полю медленно плыли похожие на белых овец кудрявые облака.

– Жить-то как охота, Мануш! – восторженно произнес он на русском.

Не поняв его слов, но услышав среди них свое имя, девушка вопросительно посмотрела на Мечеслава. Мечеслав, указывая на ореховое дерево, перешел на ромейский язык, сказал:

– Принеси мне вон ту толстую ветку, что лежит под деревом, и мой нож.

Мануш принесла ветку и, сбегав в дом, вернулась с ножом и стала с интересом наблюдать за его работой. Мечеслав точными ударами ножа отсек все лишнее с ветки, затем начал быстро и умело обрабатывать ее, будто был он не воином, привыкшим сражаться, а мастером-древоделом. Вскоре он держал в руке резной посох, увенчанный искусно вырезанной из дерева конской головой.

– Красиво! – сказала Мануш, с восхищением посмотрев на изделие Мечеслава.

– Теперь мы не будем отвлекать твою матушку от дел, я смогу опираться на посох, – сказал Мечеслав и при помощи Мануш поднялся со скамьи. Немного прогулявшись по двору, они направились к дому. Мечеслав медленно, часто останавливаясь, шел по дорожке в сопровождении Мануш. А ему казалось, что он не идет, а летит, забыв о ранах, ушибах и боли, потому что рядом шла любимая им. Он чувствовал ее плечо, на которое, жалея Мануш, опирался лишь слегка, стараясь переносить всю тяжесть своего тела на посох. Он слышал ее дыхание, ощущал запах ее волос, прикосновение упругой девичьей груди и был готов всю жизнь ходить вот так с посохом, лишь бы быть всегда с нею, и сожалел о том, что не все в жизни получается так, как хочется.

Минуло еще несколько дней, и Мечеслав, окрепнув, стал ходить сам, без помощи посоха и Мануш. По утрам он выходил по пояс обнаженный во двор и делал упражнения, помогающие ему вернуть силу своему ослабленному телу. Вспоминая, чему учили его старый волхв и Орм, упражнялся с мечом и посохом, поднимал и опускал большой камень, лежащий во дворе, подтягивался, цепляясь за ветку дерева и, перемотав пальцы и всю кисть руки кожаными ремнями, бил кулаками по стволу высохшей яблони. Мануш, просыпаясь рано утром, часто наблюдала из окна за его занятиями. Она видела, как играют, бугрятся, наливаются с каждым днем силой мышцы на его покрытом шрамами теле. После упражнений он обливался холодной водой, насухо вытирался и, одевшись, начинал заниматься работой по хозяйству. Чинил забор, крышу, помогал собирать фрукты, ходил за водой к протекающей неподалеку речке, но чаще всего занимался своим любимым делом, мастеря поделки из дерева. Однажды, когда старик Георгий, живший по соседству, собрался ехать на повозке за покупками в ближайший городок, Мечеслав напросился с ним. Он взял с собой кошель с монетами, меч, суму и направился к повозке. Когда до нее оставалось совсем немного, его окликнула Мануш:

– Мечеслав, постой! – крикнула она. Он остановился, обернулся, увидел подбегавшую к нему девушку.

– Ты вернешься? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Вернусь, – ласково ответил Мечеслав, заметив, как в глазах Мануш вспыхнула неприкрытая радость.

– Доброй дороги, – сказала она и, улыбнувшись, побежала к дому.

Мечеслав смотрел ей вслед, и ему почему-то вдруг очень захотелось остаться.

– Пора ехать, – сказал старик.

– Поехали, – пересиливая себя, сказал Мечеслав, запрыгнув в повозку, запряженную волами. Старик прикрикнул на них, повозка, заскрипев, медленно тронулась.

На следующий день Минодора и Мануш, услышав топот копыт во дворе, вышли из дома и увидели Мечеслава сидящим на тонконогом арабском скакуне вороной масти. Мечеслав слез с коня, привязав его к дереву, поздоровался, затем вышел за ворота и вскоре вернулся, неся большую плетеную корзину, в которой были различные наряды, ткани, благовония и сладости.

– Это все вам, за вашу доброту, – сказал Мечеслав, ставя корзину перед женщинами.

Минодора приложила ладонь к щеке, на глазах у нее заблестели слезы. Уж больно был похож сейчас Мечеслав на ее погибшего сына, такой же веселый и добрый. Мечеслав подошел к ней поближе и поклонился.

– Спасибо, сынок, – Минодора обняла Мечеслава.

– А еще я привел вам помощника, можно ли пригласить его во двор? – спросил Мечеслав.

– Конечно, если это твой друг, – сказала Минодора.

– Надеюсь, что и вам он станет другом и помощником, – сказал Мечеслав и вновь вышел за ворота. Вскоре он вернулся, ведя за собой маленького серого ослика.

– Ой! Какой он хороший! – радостно воскликнула Мануш, подбегая к животному.

– Вот теперь будет на ком возить урожай винограда, – сказал Мечеслав. – Пойдемте, отпразднуем мое возвращение и выздоровление, – добавил он.

Некоторое время спустя Мечеслав, Минодора, Мануш и старый Георгий уже сидели за столом, на котором стояли вино, фрукты и яства, привезенные Мечеславом из города. Георгий рассказывал о том, как они с Мечеславом добирались до города, об услышанных там новостях и увиденных знакомых, о ценах, чрезмерных налогах и корыстолюбивых и наглых практорах, их собирающих. Минодора в свою очередь поведала, что произошло в селении, пока их не было. Мануш и Мечеслав, слушая разговоры, бросали друг на друга быстрые взгляды. Их глаза, излучающие радость, так и тянулись друг к другу, им казалось, что они не виделись вечность. Вдоволь наговорившись, старик Георгий встал, взял чашу, наполненную вином, и сказал:

– Я хочу выпить эту чашу вина за человека, сидящего передо мной. Я знаю его совсем недолго, но понял, что это хороший, смелый и добрый человек, – и, хитро прищурив глаза, отчего морщин на его и без того морщинистом лице стало еще больше, добавил: – Не кажется ли тебе, дорогая Минодора, что этим двум голубкам надо быть вместе?

Лицо Мануш покраснело, она встала из-за стола, выбежала во двор. Мечеслав в смущении опустил голову. Минодора с укором посмотрела на старика.

– Эх, опять я, старый осел, что-то не то сказал. Вечно я куда-то влезаю вперед всех. Одни несчастья на мою глупую старую голову. То я пошел с корзиной фруктов встречать агарян, думая, что это конные лучники базилевса, за что и был награжден плетью по спине, то ударил по голове своего давнего друга, старого Мардария, из-за чего он долго на меня обижался, и вот опять! Вот так со мной всю жизнь, любезная соседка! – говорил огорченно старик.

– Выпей вина, Георгий, и присаживайся. На все воля Божья! – сказала Минодора. Вздохнула и, посмотрев на Мечеслава, добавила: – Иди, Мечеслав, позови Мануш к столу.

Мечеслав вышел во двор.

– Мануш! Мануш, где ты!? – раздался в наступающей ночи его окрик. Темный двор ответил молчанием. Мечеслав осмотрелся. Зоркий взгляд опытного воина уловил едва заметное движение. Она стояла в глубине двора, прижавшись спиной к стволу фруктового дерева, вышедшая из-за тучи луна осветила ее. Мечеслав подошел к девушке, наклонился к ней и коснулся губами ее прохладного лба. Мануш слегка отстранилась, подняла на него свои завораживающие глаза. Ее дыхание стало частым, грудь вздымалась, выдавая биение сердца. Мечеслав нежно обнял ее. Мануш, отдаваясь чувствам, преклонила голову к его плечу. Он потерся щекой об ее волосы, вдыхая их запах, а затем, чуть отстранив от себя, поцеловал в щеку.

– Пойдем, матушка зовет тебя, – сказал Мечеслав, не в силах двинуться с места и оторвать взгляда от глаз девушки.

Всю ночь чувства, переполнявшие его, не давали уснуть. Думы о Мануш, о том, что будет дальше, и вопрос: «А правильно ли я поступаю, позволяя своей любви вырваться наружу?» – мучили Мечеслава. Лишь под утро сон одолел его. Ему приснилось, будто, подняв вверх подаренный князем Владимиром меч, мчится он на своем коне. С ним, словно оберегая его, скачут Орм, Сахаман, Злат, Рагнар, Стефан, Торопша. Топот конских копыт и крик множества голосов сливаются в один общий гул, превращая скачущих воинов в одно целое. Бег коня становится все стремительней, ветер свистит в ушах Мечеслава. Враг уже близко, появляется зудящее чувство нетерпения, нервная дрожь, сердце колотится перед схваткой. Но все меняется, когда лавина, состоящая из коней и людей, сталкивается с такой же лавиной врагов. Начинается сеча, исчезают дрожь, нетерпение, бешеное биение сердца, забывается все, все мысли и чувства, вся жизнь, остается только одно – выстоять и победить. Шум боя оглушает его, перед ним враги – один, второй, третий, он рубит, раз за разом опуская меч на головы врагов. Чувствуя опасность, он оборачивается. Занесенный над ним меч со сверкающим на солнце лезвием готов опуститься, чтобы поразить его. Он бросает свое тело в сторону, пытаясь избежать смерти, но удар по голове заставляет его проснуться.

Сверкающий солнечный луч, похожий на лезвие меча, бил ему в глаза, возвещая о наступлении утра.

«И здесь не дает покоя война проклятая!» – подумал Мечеслав и, потирая ушибленную во сне голову, неприязненно глянул на стену, явившуюся причиной этого удара.

На следующий день начался сбор винограда, зрелые грозди которого, казалось, вобрали в себя тепло и свет солнечных лучей. Мечеславу нравились эти сочные, сладкие, приятные на вкус ягоды, из которых изготавливалось изумительное вино и которые не произрастали в его родных местах. День проходил в трудах, Мануш и Минодора собирали виноград в большие корзины, а окрепший после болезни и ранений Мечеслав грузил их на ослика и отвозил к дому. За все время, прошедшее после его приезда из города, Мануш, кроме обязательных приветствий, не перемолвилась с ним ни единым словом и ни разу не подошла к нему. Тревожные мысли не давали Мечеславу покоя:

«Неужели все завершается, так и не начавшись? Неужели не люб я ей? Почему не подходит она ко мне, не молвит слова, не ведет речей? Знать, не глянулся и не нужен я ей! Но почему в очах ее была любовь, почему льнула она ко мне!? Почудилось ли мне? Может, иная причина ее немилости ко мне? Но что мог я содеять, чтобы огорчить ее? А может, дело в Минодоре, запретившей ей быть со мной? Нет, пора мне уходить, пора! Вот помогу с виноградом и покину этот дом!» – решил он. Взяв наполненную виноградом корзину, Мечеслав понес ее к ослику.

– Мечеслав! – окликнул его тихий голос Мануш. Поставил корзину на землю, неторопливо обернулся. Девушка подошла к нему. Глянув в ее глаза, он понял все, в них было столько любви и нежности, что не надо было слов и объяснений. Обняв Мануш, Мечеслав почувствовал биение ее сердца, напоминающее трепыхание маленькой беспомощной птахи. Девушка, подняв лицо, посмотрела на него снизу вверх. Мечеслав покрыл поцелуями ее лицо, ему казалось, что он задохнется от счастья.

«Люб я ей! Люб!» – непрестанно стучала в его голове одна и та же мысль.

– Ма-а-ну-уш! – раздался неподалеку голос Минодоры. Мануш отпрянула от Мечеслава.

– Сегодня вечером на скале у реки! – тихо сказала она и побежала на зов Минодоры.

К вечеру первый урожай винограда был собран. Жители селения выставили на улицу столы, уставленные вином, закусками и фруктами. Праздник сбора урожая справляли с песнями, музыкой, танцами. Люди, уставшие от войны, разорения, неурожаев и голода, радовались жизни. Утомившаяся за день Минодора, немного посидев со всеми, рано пошла спать, Мечеслав и Мануш остались на празднике. Мечеслав, сидевший за столом подле Георгия, заметил, как Мануш покинула веселящуюся толпу сельчан, попрощался со стариком и оставил застолье.

Красное светило медленно уходило на покой, прячась за горы, которые на его фоне виделись черными. Такой же черной казалась и нависшая над бурлящей горной речкой скала, на вершине которой стояла Мануш. Мечеслав подошел к ней и, убрав прядь волос с ее лба, посмотрел в глаза, а она приложила его ладонь к своей щеке.

– Мануш, любая моя! – прошептал Мечеслав и, склонившись, рывком поднял ее на руки. – Милая моя, солнышко мое ясное, – сказал он на русском, прижимая ее к груди. Девушка не знала слов, но понимала, о чем они, ведь когда говорят о любви, это понятно всем, на каком бы языке слова ни произносились. Мануш смотрела ему в глаза нежным взором, смеясь и плача, слезинки, стекая по ее щекам, падали ему на грудь. Любовь к Мануш, переполнявшая Мечеслава, вырвалась наружу:

– Ману-у-уш, любая моя! – закричал он, заглушая звуки бурлящего внизу потока реки.

* * *

Шло время. Любовь Мечеслава и Мануш становилась все крепче, уже и Минодора стала замечать их отношение друг к другу. Наступили холода, Мечеслав окреп, но оттягивал время отъезда. Он знал, что каждая минута, прожитая без любимой, будет для него мучением. Однажды к ним в дом приехал мужчина из соседнего селения, находившегося высоко в горах, сказал, что его жена очень плоха, и просил Минодору исцелить больную, как исцелила она многих своих односельчан. На другой день Минодора уехала, оставив дом на Мечеслава и Мануш.

Мечеслав проснулся. Мануш спала, положив руку ему на грудь, ее черные как смоль волосы разметались по постели. На лице застыла счастливая улыбка, обнаженные груди были наполовину скрыты покрывалом. Мечеслав, приподнявшись на локте, наклонился, нежно поцеловал ее в теплую щеку. Он ласково глядел на нее, вспоминая волшебные часы прошедшей ночи, ее поцелуи, ее гладкую кожу, ее глаза, ее трепетное дыхание, стон, прикушенные губы, ее нежные, ласкающие душу и сердце слова. Это было таинство, таинство, посланное им свыше, не похожее на то, что было у него раньше, крылось в этом что-то светлое, теплое, чистое, соединившее их навеки. И не было ни ее, ни его, а были они, ставшие чем-то единым целым. Он знал, что не забудет этого никогда и будет помнить каждый миг этой ночи. Он знал, что будет любить только ее, подарившую ему это чувство первой взаимной любви. Он вспоминал ее слова, вспоминал, как по ее щекам текли слезинки, как она смотрела на него и говорила:

– Мечеслав, Мечеслав, не простит мне бог греха, не простит, что, не венчавшись, легла я на брачное ложе.

– Ну что ты, что ты, голубка моя, все у нас будет по-доброму. Вот приедет твоя матушка, и я попрошу ее отдать тебя мне в жены, – успокаивал он ее, прижимая к себе и гладя волосы.

– Это правда? – спрашивала она, утирая слезы.

– Правда! Правда, любая моя! – воскликнул он, обнимая и целуя ее. – Да разве же не правда, голубка моя, для меня никого нет милее тебя в целом свете!

Мануш с нежностью посмотрела на него, улыбнулась и, обняв за шею, прошептала:

– Любимый!

Через два дня вернулась Минодора. Выбрав время, Мечеслав взял за руку Мануш и подошел к ней.

– Вы для меня как родная матушка, вы вновь подарили мне жизнь, вылечили меня, исцелили мои раны. У меня на свете, кроме вас и моих боевых друзей, никого, наверное, не осталось. Моя сестра попала в рабство, долгие годы я искал ее, но не нашел, мою матушку убили, отец неведомо где, ушел на битву, но так и не вернулся, селение мое сожжено. На Руси меня никто не ждет, хоть и тоскует моя душа по родной стороне. Прошу вас, отдайте за меня вашу дочь! Ввек вас не забуду! Нет мне жизни без нее! – горячо произнес Мечеслав, от волнения переходя порой с ромейской речи на русскую. Мануш и Мечеслав опустились перед Минодорой на колени. Минодора, задумчиво посмотрев на них, сказала:

– Отец Мануш обещал своему другу выдать нашу дочь за его сына, я не могу нарушить обещание, данное моим мужем. Для того чтобы все было пристойно, нужно время и согласие друга моего мужа и его сына. Ты, Мечеслав, человек добрый, но жизнь научила меня быть осторожной. Я не знаю, серьезны ли твои намерения. Мануш мое единственное дитя, и я волнуюсь за нее. Ты же ведь наемник, вольная птица, сегодня здесь, а завтра исчезнешь и ласточку мою с собой уведешь, как же я останусь одна? – Сделав паузу, опережая пытающегося возразить Мечеслава, она продолжила:

– Твой удел война, а на войне убивают, как убили моего мужа, и я не хочу такой доли для своей дочери, хотя на все Божья воля. Да и веры ты другой, языческой, – с горечью в голосе сказала Минодора.

– Это вера моих предков, и я не могу так быстро отказаться от нее, хотя и склоняюсь к вере христианской и все меньше верю богам своим. Дайте мне время, я должен подумать! – промолвил Мечеслав, вставая с колен.

– Ну что же, немного повременим, я обговорю все с нашими родственниками, а там и решим, что делать, – произнесла Минодора.

– Да будет так! Я готов ждать годы, но от Мануш не отступлюсь никогда! – с волнением в голосе сказал Мечеслав и вышел из дома. На дворе шел дождь, крупные капли падали на землю, разбиваясь на множество мелких, которые, в свою очередь, соединялись вновь, образуя ручейки и лужи. Волосы и одежда Мечеслава промокли, вода струйками стекала по его лицу, холодными ручейками-змейками ползла по спине, но он не замечал этого, стоял, думал: «Ну почему? Почему, когда счастье так близко, что-то мешает этому? Да и будет ли оно в моей жизни?».

Проходили дни, вот уже и весна, сменив зиму, вступила в свои права, окрасив долину и склоны гор в светло-зеленые тона, а Мечеслав все продолжал оставаться в доме Минодоры, ожидая ее решения и помогая женщинам по хозяйству. В один из дней, когда он находился во дворе, к воротам подъехали конные ромейские воины. Мечеслав, завидев всадников, вышел им навстречу.

– Кто ты такой? – спросил русса возглавляющий их ромей, облаченный в богатые одежды и доспехи. На его голове красовался шлем с навершием, из которого торчали пышные перья, колыхавшиеся при каждом движении головы. Он важно восседал на гнедом жеребце, с высокомерием и подозрительностью поглядывал на Мечеслава сверху вниз, пытаясь показать всем своим видом значимость своего положения.

– Я Мечеслав, русский воин, состоящий в варангах на службе у базилевса. О том имею грамоту, да и жители селения подтвердят мои слова. В бою с агарянами я был тяжело ранен. В этом доме меня приютили и вылечили.

– Я катепан Евстафий, посланник стратига и наместник правителя фемы, – сказал сидящий на коне владелиц шлема с перьями, явно поубавив спеси. – Что ж, хвала хозяевам этого дома за то, что вернули они базилевсу здорового и боеспособного воина. Ты же должен по выздоровлении вернуться в войско или, став полноправным гражданином и подданным базилевса, согласно закону о фемах, перейти в стратиоты и явиться с оружием к месту сбора, – промолвил он.

– Я многие годы воевал за базилевса, а теперь я свободный человек, – ответил Мечеслав.

– В таком случае ты должен покинуть наше государство! У тебя на раздумье десять дней! – сказал неприязненно посланец стратига и ускакал вместе со своими воинами.

Мечеслав смотрел им вслед и думал: «Нет, все же свободнее жить простому люду у нас на Руси. Видать, не будет мне покоя – даже здесь, в этом благодатном краю, достала меня война».

Он обернулся и увидел Минодору. Женщина стояла в воротах, ее взгляд, грустный и полный материнской любви, был обращен к Мечеславу.

Глава четвертая.

Мечеслав сидел на скамье во дворе дома, тяжкие думы угнетали его, предстоящая разлука с Мануш терзала сердце, но ничего нельзя было изменить. Византия не Русь, у нее свои законы. Боязнь того, что он может навлечь гнев стратига на беззащитных женщин, заставила его собираться в дальнюю дорогу.

Конское ржание, раздавшееся за забором, прервало его мысли.

«Видать, вновь ромей наведался! Не даст мне покоя этот посланец стратига!» – подумал Мечеслав, направляясь к воротам. Выйдя со двора, он увидел двух всадников. Один из них спрыгнул с коня. Воин снял шлем, по его могучим плечам, словно вспыхнувшее пламя, рассыпались длинные, начинающие седеть огненно-рыжие волосы.

– Орм! – воскликнул Мечеслав и бросился обнимать друга.

– Вижу я, ты не только жив, брат, но и здоров, как медведь! – смеясь и хлопая Мечеслава по плечам, сказал Орм. К ним подошел Злат и, поприветствовав Мечеслава, сказал:

– Не худое, как я погляжу, у тебя здесь житье!

– Не жалуюсь, – ответил радостный Мечеслав. – Заходите в дом, браты, заводите коней во двор, я их напою и корма дам. Добрые, погляжу, у вас кони, не иначе сам базилевс вам их даровал.

– А мы и сами с усами, можем коня, а то и пару себе приобресть. Слава базилевсу, мошна наша не пустеет, – ответил Злат.

Друзья сидели за столом, на который Мечеслав поставил кувшин с прохладным вином и нарезанный крупными ломтями свежий сыр. Он счастливо поглядывал на товарищей, радуясь встрече. Орм, держа в руке чашу, вел свой рассказ:

– Многое было, многое, бились мы с агарянами в Сирии, брали Эмису, были в Киликии и Антиохии, а ныне вот мимо этих мест идем. Велено базилевсом захватить владения иверийского правителя Верхнего Тайка. Сам-то Давид Куропалат, сказывают, помер, а земли свои завещал Василию. Вот мы к тебе и отпросились проведать, жив ли, здоров ли? Видим, здоров. Сбирайся в путь-дорогу, рать догонять будем! – закончил Орм свою речь.

– А что же не молвил ты о том, что полутысяча воев теперь под твоей рукой? Скоро Орм у нас патрикием ромейским станет! – сообщил Злат.

– Да угомонись ты, – недовольно сказал Орм.

– Рад за тебя, брат. А где Торопша? – спросил Мечеслав.

– Поранен был агарянами, не ведаем, выжил ли. Лекаря его вместе с другими ранеными в Селевкию отправили, – ответил Злат.

В это время дверь отворилась, и в комнату вошли Минодора и побледневшая при виде гостей Мануш.

– Здравствовать тебе, хозяюшка, долгие лета! Спасибо тебе за брата моего названого, за то, что не дала ты ему помереть! Дай бог тебе всяческих благ! – произнес Орм, вставая из-за стола и кланяясь Минодоре. То же сделал и Злат.

– Вот, прими от нас за доброту твою! – сказал варяг, протягивая женщине кошель с монетами.

– Не надо! – сказала Минодора. – То Господом Богом нашим завещано ближнему помогать, а монеты в храм отдай или больным, калекам да нищим раздай, – и, глянув на Мечеслава, продолжила: – Ты что же гостей так встречаешь, они проголодались, а на столе почти ничего нет! Сейчас я подам.

Мечеслав, подойдя к Минодоре и Мануш, с грустью в голосе сказал:

– Завтра утром я уезжаю. Если останусь жив, то через год обязательно вернусь и возьму в жены Мануш, чего бы мне это ни стоило! – Орм и Злат удивленно переглянулись. – И еще хочу поблагодарить тебя, матушка, за все, что ты для меня сделала! – Мечеслав взял и поцеловал руку Минодоры, Мануш, закрыв лицо ладонями, выбежала во двор.

– Иди к ней, – проговорила дрогнувшим голосом Минодора. Мечеслав выбежал следом за Мануш. – Что же вы стоите? Присаживайтесь к столу, – сказала Минодора, обращаясь к Орму и Злату.

Рано утром, лишь только первые солнечные лучи пронзили темное небо, Орм и Злат уже были на конях. Мечеслав осторожно, стараясь не потревожить сон спящей, подошел к Мануш, убрал прядь черных вьющихся волос с ее лица, нежно поцеловал ее висок и вышел из дома. Попрощавшись с Минодорой, вышедшей проводить друзей, Мечеслав вскочил на коня.

Всадники стали медленно отъезжать от дома. Они были уже на окраине селения, когда до них донесся крик Мануш. Мечеслав оглянулся. Мануш, простоволосая, босоногая, бежала за ними. Ком подступил к горлу Мечеслава, повернув коня, он поскакал назад. Мануш остановилась, в глазах ее стояли слезы. Мечеслав спрыгнул с коня и крепко обнял ее. Он был не в силах заставить себя разомкнуть объятия, понимая, что если не уедет сейчас, то не сможет сделать этого никогда. Но зная, что уезжать необходимо ради их будущего счастья, Мечеслав решился. Обхватил лицо девушки ладонями, поцеловал в губы и, отстранив от себя, взлетел на коня.

– Иди домой! Слышишь? Иди! Не мучай меня! Я люблю тебя! Люблю! – Конь под Мечеславом нетерпеливо бил копытом о землю. – Ты жди меня! Я вернусь! Слышишь, вернусь! – крикнул Мечеслав и помчал в сторону ожидающих его друзей. Он скакал все быстрее и быстрее, стараясь хоть как-то заглушить горечь. Ему вспомнилось, как расставались Сахаман и Аяна, и чем кончилось это для них. Тоска еще больше наполнила его сердце мучительной болью.

– Зачем возвращался? Плохая то примета, – сказал Злат.

– Вот язык-то змеиный! Чего балясничаешь! – зло оборвал его Орм.

Всадники, переходя с трусцы на рысь, прибавили ходу и уже вечером нагнали войско базилевса.

* * *

День заканчивался, солнце, отдавая людям свое последнее тепло, уходило на покой. Византийское войско, состоявшее из греков, исавров, руссов, армян, варягов, иллирийцев, англов, сирийцев и выходцев из других народов, после трудного и утомительного похода расположилось на отдых недалеко от Феодосиополя. В походном лагере кипела особенная жизнь. Раздавались команды, крики, смех, разноязыкая речь, стук топоров, дымили костры, доставались припасы, готовилась пища, наполняя воздух дразнящими запахами. Мечеслав сидел у костра, когда со стороны реки к нему подошел обнаженный по пояс Орм. Обтерев рубахой покрытые веснушками мощные плечи, фыркая от удовольствия, он начал мотать головой. Мелкие брызги полетели во все стороны, срываясь с его длинных волос.

– Вот водяной! Не тряс бы главою, костер потушишь, – сказал ему Мечеслав.

– А я и есть водяной, на воде в драккаре родился. Ты бы сам окунулся, а то в пыли весь, водица-то ой как хороша.

– И то верно, пойду да заодно и воды принесу, а то Злат запропастился, не иначе как опять пошел чего-нибудь добывать, – сказал Мечеслав, вставая.

– Погоди, брат! – остановил его Орм и, оглянувшись по сторонам, продолжил: – Прав оказался Сахаман. Не зря недолюбливал он Златобора, видать, чуял в нем недоброе. Не друг он нам, а пес ромейский, аспида мы меж собой пригрели. Я и ранее примечал, что часто он ромеев навещает, чуть что, в дело и без дела – у них шляется по стану. Но то не всё! Подошел ко мне недавно старик, невольник ромейский, из славян, уличей, Людимом его кличут, и поведал о том, что служит наш Златобор тайно господину его и за службу ту монетами плату берет.

– Вот переметчик подлый! – возмущенно произнес Мечеслав.

– И я про то. Пришел же старик ко мне неспроста, а от обиды горькой. Пнул подлый Златобор его ради забавы, да его же, славянина, и псом обозвал. А старик этот еще с князем Святославом в походы хаживал, под Преславом был ранен, ромеями в полон взят и продан. Пришел ко мне заступу искать, сказал об измене Златобора и просил из неволи его выкупить, чтобы мог он на родной земле помереть. Обещал я ему помочь, а пока указал слушать, о чем недруги будут молвить и что замышлять. Так вот, господина того старика Леонтием величают. – Мечеслав, услыхав знакомое имя, насторожился и глянул на Орма, и варяг, уловив его взгляд, подтвердил: – Вот и я, брат, думаю – не тот ли это Леонтий, что дружен был с купцом Смидом, которого я в Царьграде, если помнишь, зарезал?

– Худо это, Орм, – покачал головой Мечеслав. – Да только думаю я, не мог ли улич оклеветать Злата от обиды и имея от того пользу? Ведь обещал ты ему помочь с откупом. Рабство людей ломает, ты о том ведаешь, сам мне рассказывал.

– Верно молвишь, а потому порешим так; на заре отведем Златобора подалее от стана и дознаемся, что он есть за человек? Ну а коли слова улича правдой окажутся, то для продажной псины кол из осины, – зло сплюнув, сказал Орм.

– Что ж, брат, я с тобой! Ладно, пойду воды наберу.

Искупавшись и набрав воды, Мечеслав медленно побрел в сторону лагеря. Тяжкие мысли о возможном предательстве Злата одолевали его.

– Эй, русс, что за вино у тебя? – окликнул его на плохом греческом языке молодой воин-ивер. Он сидел на земле недалеко от места, где расположились по соседству станы иверийцев и варангов.

– То не вино, то вода, – ответил Мечеслав.

– Э! Разве настоящий мужчина пьет воду, настоящий мужчина должен пить вино. В этой чинчиле, – он нежно огладил небольшой запечатанный глиняный сосуд с узким горлышком, – вино, которое делал мой отец. Такое вино не пьют одиноко, его пьют с хорошими людьми, я сижу и жду хорошего человека, а ты, мне кажется, хороший человек. Прошу тебя, присаживайся, – проговорил ивер.

Мечеслав, принимая приглашение, присел.

– Почему ты один? Разве в твоем стане нет хороших людей? – спросил он.

– Есть. В моем стане много хороших людей, но есть и плохие, как, наверное, и в твоем.

– Ты прав, – согласился Мечеслав, вспомнив о неприятном разговоре с Ормом о Злате.

– Один я, потому что жду своего друга. Мы с ним из одного селения, вот и сговорились посидеть у реки, выпить вина, вспомнить родину. Азнаур послал его за сеном, он скоро придет… А ты хорошо говоришь по-гречески, видно, давно служишь у ромеев. Я тоже был в войске у Варды Склира, там и научился немного говорить, как ромеи, – сказал ивер, наливая вино в рог и подавая его Мечеславу.

– Что ж, выпьем за знакомство. Меня Мечеславом зовут, – сказал русс, взяв рог с вином рубинового цвета.

– А я Коста, – ивериец приложил руку к груди.

Из стана иверийцев послышалась переливающаяся многоголосием песня, летящая к горам, а от них все выше и выше к самому небу.

– Хорошо поют, красиво, – вслушиваясь, сказал Мечеслав.

– Это супрули – застольная песня. Я слышал, как поют руссы, тоже хорошо. Так давай, друг, выпьем за то, чтобы нам приходилось больше петь и меньше воевать, пусть чаще слышатся песни и реже звон мечей. Приносить смерть другому человеку – это плохо, – сказал Коста.

– Что ж, за добрые слова можно поднять чару, – Мечеслав осушил рог до дна. Терпкое, сладковатое вино напомнило ему вкус винограда, который он собирал вместе с Мануш и Минодорой. Приятная пьянящая влага прогнала тревогу, принесла покой, сняла усталость. Песня в лагере иверов затихла, теперь оттуда лилась музыка.

– Это звучат чонгури, пандури и чанги. О, если бы ты приехал ко мне в гости, в мое селение, расположенное недалеко от города Тбилиси, который основал царь Вахтанг Горгасал, то я бы познакомил тебя с человеком, лучше которого никто не может играть на чанги. Его завут Габо. Как он играет! – зацокав языком, сказал восторженно Коста, вспомнив свой дом.

– За твою родину и за мою! Пусть не знают они войн, неурожаев и мора! Пусть мирно, по-доброму живут люди в наших землях! – произнес Мечеслав, взяв снова наполненный ивером рог. Они выпили. Потекла меж ними беседа, тихая, дружеская и ничего, что говорили они по-ромейски и не всегда правильно произносили слова, это не мешало им. Хорошие люди всегда найдут общий язык, всегда поймут друг друга. Но не знали они, что над ними необратимо сгущаются черные тучи несчастья. Пока собеседники мирно разговаривали, недалече от них, в станах иверов и варангов, уже назревали кровавые события… Причиной их стал стожок сена, стоявший между иверийским лагерем и станом варангов.

* * *

Злат, увидев щуплого иверийского воина, тащившего охапку сена, подбежал к нему со словами:

– Эй ты, а ну отдай наше сено!

Ивер попытался объяснить, что это повеление азнаура, его господина, но Злат вырвал охапку и, бросив ее на землю, с силой оттолкнул противника, тот попятился, споткнулся о камень, упал на спину. Тут же вскочив на ноги, он начал что-то кричать в сторону своего лагеря. Из стана иверов прибежал богато одетый молодой воин с закрученными вверх усами, он и был тем самым азнауром, приказавшим принести сено. Его сопровождал коренастый ивер с бычьей шеей. За ним подоспели еще несколько воинов. Поигрывая плетью с красиво отделанной рукоятью, азнаур подошел к Злату, презрительно глянул на него и обернулся к воину, поднявшему шум. Спросив его что-то на своем языке и получив ответ, азнаур вновь повернулся к Злату, но теперь на его лице читалась неприкрытая злость. Завидев неладное, к ним подошел Орм. Встав между предводителем иверов и Златом, он примирительно поднял вверх руки.

– Остановитесь! Мы союзники, и раздоры нам не нужны! Решим все миром, забирайте сено, и покончим с этим! – дружелюбно улыбаясь, сказал Орм.

К месту ссоры, настороженно поглядывая на иверов, подошли несколько варангов.

– Кто ты такой, чтобы вмешиваться?! Поди прочь, наглец! – кинул в лицо Орму азнаур и попытался его оттолкнуть, чтобы подойти ближе к Злату, стоящему за спиной варяга. Взгляд светло-голубых глаз Орма стал ледяным. Воинов с той и другой стороны собиралось все больше, а взгляды их становились все более недружелюбными.

– Не делай этого! – сказал Орм, заступая дорогу иверу.

Лицо азнаура покраснело от гнева.

– Ах ты, упрямый осел! – крикнул он, его плеть рассекла свистом воздух, готовая обрушиться на голову Орма. Варяг перехватил руку противника и уже начал выкручивать ее, чтобы вырвать плеть, когда стоявший рядом с азнауром коренастый ивер ударил его кинжалом в грудь. Посмотрев на убийцу помутневшим взором, Орм стал оседать на землю. Стоящие за его спиной варанги подхватили падающее тело товарища. Азнаур с растерянно-непонимающим видом отшатнулся от скандинава. Орма бережно, поддерживая за плечи и голову, опустили на редкую молодую траву.

– Убили! Орма иверы убили! – разнесся над лагерем крик Злата. На минуту все затихло, лишь издалека доносился шум устраивавшегося на отдых войска. Услышав крик, Мечеслав на миг замер, недоуменно глянул на Косту, тот тоже ничего не понимал, вслушиваясь во внезапные крики. В лагере руссов снова прокричали, что убили Орма. Мечеслав, рывком поднявшись на ноги, помчался в сторону, откуда доносился нарастающий гул голосов. Подбежав к месту разыгравшейся трагедии, он увидел лежащего на траве Орма, упал перед ним на колени.

– Орм, что с тобой? Кто тебя? Не умирай, брат!

– Внемли, о чем говорить буду, – донесся до сознания Мечеслава, будто издалека, хриплый шепот Орма. – Умираю я. Мне бы покаяться… за грехи мои, за души, мною погубленные в битвах… За Руну с Эйнаром и Смида… Там кошель с монетами… раздели… в храм отдай, старика Людима из неволи вызволи… остальное передай родовичам моим… через Рулава-купца, что конем одарил, помнишь? Пусть камень рунный поставят. – Орм вдруг заговорил на родном языке, глядя в небо помутневшим взором. Мечеслав, подняв голову, вопросительно посмотрел на склонившихся над Ормом воинов.

– Он прощается, он готовится умереть, – сказал пожилой варяг.

Орм дернулся, стиснув зубы. Разорвав на себе рубаху, Мечеслав приложил ее к ране, от потери крови лицо скандинава стало почти белым. Мечеслав, имеющий познания в исцелении людей, понял, что он бессилен и ничем не сможет помочь другу. Орм, глянув на Мечеслава, тихо произнес:

– Уххожу – кх – своим – пре… – и вытянувшись всем телом, затих. Мечеслав осознал: Орм ушел, ушел навсегда! В голове русса зашумело, застучало, сознание помутилось.

– А-а-а-а! – закричал он не своим голосом. Выхватив из ножен дар Орма, нож, с которым никогда не расставался, бросился на ивера с закрученными вверх усами.

– А-а-а-а! – раздались голоса, и все русское воинство, все шесть тысяч, оружно и без, поднялись против иверов. Дрались ножами и тем, что попадалось под руку, но вскоре в дело пошли мечи, копья, секиры. Иверы, не ожидая такого натиска, отважно сопротивлялись, но вскоре побежали, покидая свой лагерь. Теперь их преследовали и ромейские воины, присоединившиеся к варангам. Мечеслав бежал с ножом в руке, с обезумевшим выражением лица, по пояс обнаженный, перепачканный кровью, он настигал одного за другим убегавших людей, ломал их сопротивление и убивал, убивал, убивал, нанося колющие и режущие удары, поражая человеческую плоть ножом, пуская в ход ноги и кулаки. Убивал, пока вдруг не остановился, наткнувшись на распростертое тело. Перед ним лежал Коста, голова его была пробита, остекленевшие, не видящие белого света глаза будто с упреком глядели прямо на Мечеслава; около него лежала чинчила, из которой тонкой струйкой вытекало вино. Как оказался здесь ивер, Мечеславу узнать было не суждено, но вид человека, с которым совсем недавно он пил вино, мирно разговаривая, отрезвил помутившийся разум русса. «Это вино делал мой отец, я взял его с собой в поход, чтобы выпить с хорошим человеком», – раздались в голове Мечеслава слова Косты. Он пал на колени у тела молодого ивера, горестные рыдания вырвались из его груди. В припадке ярости стал со злобой втыкать нож в землю, будто она была виновата в том, что случилось. Нет, это себя, себя он пронзал ножом, это по его, по его вине погибли люди!

– Будь ты проклят бог войны! Сколько? Сколько тебе надобно крови человеческой?! – неистово повторял Мечеслав но вскоре, обессилев, затих. Перед его глазами всплыли воспоминания давно прошедшей битвы, когда два войска сошлись и сраженье закипело по обеим берегам мелководной реки. Мечеслав до сих пор помнил эту ставшую красной от крови воду, обезображенные трупы и части тел, плывущие по течению.

Мечеслав очнулся, поднялся на ноги и побрел к лагерю, отрешенно глядя перед собой.

Вдруг он увидел Злата, собирающего монеты и драгоценные изделия, рассыпавшиеся из его кошеля во время схватки. Взгляд Мечеслава остановился на золотой ящерке с зелеными камешками вместо глаз. Это была та самая ящерка, что Орм подарил Сахаману. Теперь все встало на свои места, Мечеслав знал, кто предатель, кто выдал Стефана и убил Сахамана. Злат поднял голову, заметил, куда смотрит Мечеслав, схватил украшение и быстро сунул в кошель:

– Вот, чуть богатства свои не растерял.

Мечеслав, сдержав гнев, молча пошел дальше, туда, где лежал его побратим Орм. Его надо было похоронить.

* * *

Орма не стало, в сырой земле покоилось его тело, похороненное по христианскому обычаю, но не содеяно еще было дело, задуманное им при жизни. Теперь это должен был свершить один Мечеслав.

– Ну что, друже Злат, проводишь ли ты меня? – спросил Мечеслав.

– Отчего же не проводить друга доброго! Только зачем ты собрался войско покинуть? Ведь отдавали под твою руку дружину Ормову. Али по невесте своей затосковал?

– Дружина Ормова теперь твоя будет, ты же давно желал большим человеком стать. Войско же покидаю оттого, что невмоготу более проливать кровушку людскую! Нетопырь, и тот крови напивается. Все, наратился вдосталь! – промолвил Мечеслав. – Собирайся, Злат, пора, – добавил он.

Солнце поднялось высоко над землею, когда всадники, отъехав от лагеря, свернули с дороги в заросшую низкорослыми деревцами и кустарником ложбину.

– Ты это куда, далее дороги нет?! – спросил Злат Мечеслава. – Надобно было другим путем ехать! Али так короче?

– А потому я так поехал, чтобы не смогли меня вернуть назад в войско по твоему извету! – произнес гневно Мечеслав.

– Да ты что такое молвишь! – возмутился Злат, но, получив удар в лицо, упал с коня наземь. – Ах ты, пес! – крикнул он, вставая. Утерев разбитый нос, выхватил из ножен клинок. Мечеслав спрыгнул со своего вороного, обнажив меч, изготовился к бою.

– Нет, это не я пес, это ты пес, но даже псом назвать тебя не можно, оттого что псы верностью отличны, а ты змей подлый – гад! Изменил и другам своим, и братству воинскому, и Руси! Все продал ты за монеты и сам продался ромеям, дабы доносить о братьях своих по оружию. Это ты предал Стефана, это ты лишил живота Сахамана! Ящерка-то золотая, Ормом Сахаману даренная, выдала тебя. Сгубила жадность.

– Увидел, значит. Востроглаз ты больно, Мечеслав, оттого быть тебе, радимич, посечену, последуешь ты за сотоварищами своими, а почто сгубил я их, скажу. Не люб я вам был, за то и вас невзлюбил. Али позабыл ты, как Орм чуть не зарубил меня из-за булгарыни? А как Стефан осрамил меня перед всем людом Киевским, в грязь лицом бросая, ты тоже запамятовал? Не Сахаман ли надо мной надсмехался, как по морю плыли, не ты ли завладел танцовщицей Таисией? А она ведь люба мне была! – с ненавистью посмотрев на Мечеслава, сказал Злат. – Да, и ромеям я продал себя. А продал – и задорого! – потому что купцу варяжскому Смидке кун должен был немало, еще в Киеве. Повстречал он меня в Царьграде и о том напомнил. Мол, простит долг мой, да еще наградит монетой, коли окажу я ему помощь. Он свел меня с патрикием, тот и ныне здесь, в войске.

– Про патрикия твоего я ведаю, Леонтием его кличут. Я так думаю, это тот, что в Царьграде за нами призирал и коего видел я с тобою под Авидосом. Сказывай далее.

– Много же ты ведаешь, Мечеслав. Знать, не стоит тебе более на свете жить, – ответил Злат. – И не будешь! Но все было бы по-доброму, да прознал про мои дела Стефан через своих высокородных друзей. Тебе он тоже сказать пытался, я помешал разговору вашему, а потом битва за битвой, не до таких разговоров нам стало. Но патрикия Леонтия сразу же уведомил, кто есть Стефан и откуда он. А сам решил посечь его в бою под Авидосом, боялся, что он вернется к разговору обо мне. Но случилось так, что вместо него зарубил я мятежного воина и вроде как спас Стефана, потому, наверное, он и смолчал обо мне.

– Вот оно, значит, как было… – проговорил Мечеслав.

– Леонтий же брать его под стражу не стал, – продолжил Злат, не обращая внимания на слова Мечеслава, – страшился потревожить рать русскую, что победу базилевсу добыла, но в Царьграде выведал, кого Стефан навещает и с кем совет держит. Ну а как время настало, Леонтий донес обо всем базилевсу, принял Стефан кару по делам своим.

– Ах, ты…! – подался в его сторону Мечеслав.

– Охолонь, радимич, не все еще молвил! Сахамана тоже не я жизни лишил. Он сам на свою смерть наскочил. Стояли мы с Леонтием недалече от стана у самого брода, дела наши обговаривали, а тут он невесть откуда явился, знать, к вам путь покороче изыскивал. Меня признав, за оружие взялся, кинуться хотел, тогда Леонтий в спину мечом его ударил да в реку сбросил, – закончил Злат свой рассказ. – А теперь уходи прочь, покуда жив, иначе за другами своими последуешь! Иди, мешать не стану! – вдруг вскричал Злат.

– Мыслю, неспроста ты меня отпускаешь, не иначе опять подлость задумал. Эх, Златобор, зависть, злоба и жадность помутили твой разум, оттого позабыл ты, сколь раз спасали мы тебя от гибели неминучей, – сказал с укором Мечеслав.

– Ежели бы не помнил я добра, то давно бы вас со свету изжил! Плату за ваши жизни я от Смидки-варяга получил, не зря он мне столько лет снился, требовал обещание выполнить. А покаяться я хотел пред вами, когда вы меня из пропасти вызволили, да посмеялся надо мною Орм! За то, видать, и поплатился жизнью! И ты поплатишься, ежели не уйдешь, меня ведь искать будут, – произнес Злат, лицо его побледнело от злости.

– Не будут; перед тем как покинуть стан, молвил я всем, что ты со мной на Русь подался! Так что не будет тебе прощения! Настало твое время за все ответ держать и за измену: и за смерть другов моих, – сказал спокойным голосом Мечеслав, приближаясь к Злату. Злат с проворством, которого не ожидал от него Мечеслав, бросился на радимича. Мечеслав едва успевал уворачиваться и отбивать сыпавшиеся один за другим удары. А рука у киевлянина была крепкая, но и Мечеслав был не юнец безусый, и вскоре Злат, тяжело дыша, отскочил от Мечеслава. Радимич шагнул к нему. Злат попытался нанести колющий удар. Как молния сверкнул в воздухе меч Мечеслава, длань Златобора с зажатым в ней мечом упала на траву, орошая ее красными сгустками крови. Злат вскрикнул, посмотрел безумными глазами на кровоточащий обрубок, стал пятиться, споткнулся о корень дерева, торчавший из земли, упал. Полный спокойствия, к нему неторопливым шагом подошел Мечеслав с окровавленным мечом.

– Это за Сахамана! – промолвил он.

– Пощади! Пощади меня, Мечеслав, не лишай живота, я отдам тебе все, что имею! Прости! Прости меня! – кричал Злат.

– Ты даже умереть не можешь, как воин, а ведь в тебе русская кровь течет, и в битвах ты средь первых был, смерти не боялся, али богатства нажитого тебе жаль! Будь до конца воем. Встань!

Злат поднялся на ноги и, глядя на Мечеслава горящими глазами, растягивая слова, сказал:

– Верши свой суд, Мечеслав! – его голова склонилась. Меч взлетел вверх, на миг рука Мечеслава дрогнула, но затем карающее железо стремительно стало опускаться вниз.

– Это за Стефана! – прошептал радимич.

«Опять кровь! Это последняя!» – глядя на свой окровавленный меч, подумал Мечеслав. Взобравшись на вороного, взяв за повод коня Злата, Мечеслав выехал на дорогу, ощущая в душе пустоту и холод.

Глава пятая.

День близился к своему завершению, сумерки быстро сгущались. Горы, скалы, редкие деревья, камни принимали причудливые образы и очертания. Черной таинственной фигурой казался в этом царстве темноты скачущий по горной дороге на вороном коне Мечеслав. Чуть позади скакал в поводу заводной, груженный поклажей. Мерно цокали конские копыта, пели свои ночные песни цикады, где-то покатился со склона камень, испуганно заухала неизвестная Мечеславу птица, внизу в лощине завыли волки. Из-за уперевшейся в темнеющее небо черной горы выкатилась похожая на круг сыра луна. Мечеслав поторапливал коней в надежде отыскать пристанище, пока черноокая девица-ночь окончательно не успела воцариться в этих местах. Чуткий слух Мечеслава уловил впереди крики и голоса людей. Разглядеть в потемках, что там происходит, было невозможно, к тому же небольшая скала, росшие у дороги деревья и кустарник закрывали обзор. Заставив коней идти шагом, Мечеслав осторожно выехал из-за поворота и увидел две запряженные волами груженые повозки, перегородившие дорогу. Около них, понурив головы, стояли пятеро монахов, а их окружили человек десять разнообразно одетых и вооруженных людей. Трое, оттолкнув монахов, заступивших им дорогу, полезли в одну из повозок, раскидывая и разглядывая вещи, находившиеся там.

«Тати! – подумал Мечеслав. – Решили монахов ограбить!».

Привязав заводного коня к дереву, Мечеслав выхватил меч и ринулся на разбойников. От неожиданности грабители рассеялись, но, разглядев, что всадник один, подступили к нему. Мечеслав накинулся на них, сбивая лиходеев конем и нанося им плашмя удары мечом. Вот уже трое из них, оглушенные, пали на землю, еще двое бежали, скрывшись в темноте среди камней, остальные попятились, страшась меча Мечеслава. Казалось, еще немного, и побегут злодеи, пытаясь избежать заслуженной кары, но жестокий удар в голову свалил его с коня. Мечеслав попытался встать. Кто-то из разбойников стукнул его дубиной по ногам, со всех сторон посыпались удары, в глазах у Мечеслава потемнело, и он, теряя сознание, упал на камни…

* * *

Мечеслав открыл глаза. Маленькая темная келья едва освещалась восковой свечой, воткнутой в светец, который стоял на грубо сколоченном деревянном столике. Здесь же был заботливо оставлен кем-то небольшой глиняный кувшин. Мечеславу захотелось пить, но сил дотянуться до питья ему не хватило, резкая боль в ногах откинула его назад на ложе. Капельки пота проступили на лбу. Он посмотрел вверх, из темного угла на него взирал лик. Икона была старая, краски на ней местами стерлись и поблекли, но глаза казались только что написанными, и было в них что-то особенное, как и во всем образе. Мечеславу показалось, что они живые. Они заглядывали внутрь, проникали в мысли, пытаясь распознать его душу, его сущность, его чаяния. Мечеслав прикрыл веки, в голове стоял гул, мысли путались, тупая боль терзала затылок. Он потрогал голову, на ней была повязка.

«Кто-то позаботился обо мне, снова попались на моем пути добрые люди», – подумал Мечеслав, вспоминая схватку с разбойниками. Приоткрыв глаза, Мечеслав вновь увидел устремленный на себя взгляд с иконы.

Открылась дверь, в келью, пригнувшись, вошел монах в черной рясе. Он был высок ростом, его бледное лицо обрамляла черная с проседью борода, выразительные карие глаза глянули на Мечеслава. Лицо монаха было чем-то схоже с образом на иконе, да и сам он показался Мечеславу знакомым. Приглядевшись, радимич вспомнил, где видел эти запоминающиеся глаза. Это было в тот год, когда убили Сахамана. Мечеслав вспомнил битву с болгарами, их разгром, базилевса, царя Романа, ослепленных перед ним пленников и вступившегося за них священнослужителя, навлекшего на себя гнев императора. Да, это был он. Годы слегка изменили его внешность, но глаза остались те же, Мечеслав узнал их. А может, он обознался, и это не тот опальный монах? Но спрашивать о том не стал, боясь причинить человеку боль. Люди не любят вспоминать свои унижения.

Монах неторопливо подошел к ложу Мечеслава, присел на скамью.

– Как чувствуешь себя, сын мой? – спросил он.

– Боль в ногах терзает меня, святой отец, но воину ли бояться боли, – ответил русс.

– Как твое имя, воин? – вновь задал вопрос монах.

– Я бывший наемный воин базилевса, имя мое Мечеслав, а родом я из Руси.

– Так ты славянин! Мой отец тоже был из славян, пришедших на Пелопоннес, заселивших обширные земли и постепенно смешавшихся с греческим населением. Так что я тоже могу изъясняться на славянских языках.

– Это хорошо, отче, – произнес Мечеслав.

– Меня зови отец Дионисий. Мне бы очень хотелось, чтобы ты рассказал мне о Руси, я собираюсь отправиться в эти далекие земли. Ваш кесарь Владимир принял со своим народом христианство и возводит на своей земле православные храмы.

– И мои думы о том, как на родину вернуться, – тихо сказал Мечеслав.

– Что ж, бог даст, может, вместе в путь отправимся. А пока будем лечить тебя до полного выздоровления.

– Благодарю вас за доброту вашу!

– Нет, это я и вся наша братия монастырская благодарим тебя, храбрый воин, что заступился за нас. Везли мы в монастырь дары, святыни и припасы съестные, да напали на нас злодеи, и быть бы нам убитыми и ограбленными, если бы не появился ты, сын мой. Возрадовались мы при виде избавителя. Как святой Георгий, налетел ты на них и стал сокрушать грешников, при этом никого не убивая. Когда же с коня тебя сбили, вспомнил я молодость, когда был комесом и командовал бандоном в войске императора, призвал братьев – монахов, что со мной были, – и с божьей помощью одолели мы злодеев. – Монах перекрестился. – Тебя же, сын мой, с одеждой, доспехами и конями доставили мы в наш монастырь, вот только коня твоего с поклажей, того, что ты к дереву у скалы привязал, чуть не оставили. Думали мы, что ты на одном коне, на вороном, а как отъезжать стали, заржал второй, тут его и обнаружили, – добродушно улыбаясь, сказал Дионисий.

– Еще раз благодарю вас и братию вашу! – сказал Мечеслав.

– Благодари Господа Бога нашего! – Перекрестившись, монах спросил: – Вижу, нет креста на тебе, ты не христианин?

– Нет, отец Дионисий, не христианин, но за долгие годы, проведенные на службе у базилевса, стал я склоняться к вере православной. Веру в своих богов я утерял, и лежит тяжесть на сердце моем, и думы мои вразброд, пустота во мне, усталость, оттого хочу я креститься и веру христианскую принять. В ней ищу спасения, очищения и избавления от грехов своих, от крови человеческой, мною пролитой!

– Это правильно, сын мой. Знать, сам Господь Бог направил тебя на путь истинный.

– Во многом разуверился я, отец Дионисий, и лишь одно радует меня, что возвращаюсь я к невесте своей, к Мануш, мысли эти и любовь к ней согревают сердце мое! Одна беда, сосватана она, да и веры христианской, а я же язычник некрещеный! Святой отец, а не могли бы вы помочь мне в этом и крестить меня? – с жаром спросил Мечеслав. – Научите меня, расскажите о боге вашем, потому как не могу я, бога не познав, веру принять!

– Стремление твое похвально, мысли твои правильны, а потому буду я рассказывать тебе о боге, о вере нашей, о заповедях, гласящих: не убей, не укради, не прелюбодействуй, а всего их десять. Поведаю я тебе, сын мой, о Сотворении мира, о рождении Христа, о муках его, воскрешении и о многом другом. И если прорастет семя веры нашей в душе твоей, то примешь ты ее, пройдешь обряд крещения и станешь христианином православным! Ну а пока я пойду, не буду утомлять тебя речами своими. Если что-то тебе понадобится, стучи мне, я в соседней келье, – сказал Дионисий. Он встал и вышел, тихо притворив за собой дверь. Мечеслав посмотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на икону. Слабость вновь одолела его, веки сомкнулись, и он уснул сном измученного невзгодами человека.

* * *

Три долгих месяца провел Мечеслав в монастыре, залечивал раны, помогал монахам в их каждодневных трудах, познавал через общение с ними новую для него веру, принятую им здесь же, в монастырском храме. И здесь, в этой тихой уединенной обители, расположенной в живописной горной местности, обретал он душевное спокойствие. И впору было бы ему остаться в монастыре навсегда, но все чаще и настойчивее стали сниться ему Мануш, Минодора, отец, мать, Красава и родные леса. Все чаще доставал он из торбы радимичский рушничок. Звала его непрестанно любовь, оставленная им в далеком горном селении. И вот теперь, излечившись телесно и духовно, познав Бога и приняв православие, распрощавшись с братией монастырской, с игуменом и отцом Дионисием, ехал он туда, куда звало его сердце. Застоявшиеся кони резво скакали по дороге. Мечеслав взглянул вперед. Там, на возвышенности, виднелось селение, где ждала его Мануш, которую не видел он, почитай, год. Сердце Мечеслава колотилось в груди, дыхание перехватывало в предвкушении предстоящей встречи.

«Господи, как хочется увидеть ее глаза, услышать голос, обнять, прижать к себе», – думал Мечеслав, глядя на приютившиеся у горы домики и представляя свою встречу с Мануш. Хлестнул коня плеткой, принуждая его мчаться к селению еще быстрее. Подъехав к знакомому дому, ввел коней во двор, привязал их к одному из деревьев. Преодолевая волнение, подошел к двери и отворил ее. Минодора в темной одежде сидела на скамье и что-то вышивала на куске ткани. Услышав скрип двери, она подняла глаза, но во взгляде ее Мечеслав не увидел радости, которая переполняла его, и сердце сжалось. Поздоровавшись, он подошел к женщине и дрогнувшим голосом спросил:

– Что с Мануш, где она?

– Нет больше Мануш, – сказала Минодора, закрывая лицо ладонями. Кусок ткани, выпавший из ее рук, скользнув по коленям, упал на пол.

– Почему нет? Что? Что случилось, матушка Минодора?!

– Нет ее больше, и в этом наша с тобой вина! – сказала Минодора. Отняв ладони от лица, она с укором посмотрела в глаза Мечеславу. – Мор был у нас. Говорят, из Сирии пришла болезнь эта, многие умерли – и работница-рабыня, что на твои деньги куплена, и старик Мардарий со своею старухой, и моя Мануш… – на глазах Минодоры появились слезы. Она отвернулась от Мечеслава и продолжила свой горестный рассказ:

– Не смогла я спасти ее, слаба она была после родов. – Мечеслав, пораженный горем, не сразу понял, о чем говорит Минодора. – Ребенка вашего я спасла, а вот ее не сумела. Немало бедняжке стерпеть пришлось: и стыд, и разлуку, и мою брань, и укоры соседей, но не захотела она избавиться от ребенка, зачатого с тобой. Селяне не опозорили ее только из благодарности ко мне, я долгие годы лечила их и их детей от болезней. Мануш все это время ждала тебя, до последнего вздоха своего ждала. Верила, что вернешься, в бреду имя твое повторяла, да так и умерла. А перед смертью крестик тебе передала, соседа нашего Георгия за ним в город посылала. Просила тебя веру христианскую принять, чтобы могли вы с ней на том свете встретиться и вместе быть! – Минодора встала и направилась в соседнюю комнату.

Мечеслав остался на время один со своим горем, ком подкатил к горлу, и только шаги возвращающейся Минодоры не позволили ему дать волю скорби. Вернулась Минодора с маленькой шкатулкой. Поставила ее на стол, открыла и, вынув серебряный крестик, протянула его Мечеславу. Взяв распятие, Мечеслав сжал его в ладони, сел на скамью, уронил голову на стол и зарыдал горько, безутешно. Вдруг раздался громкий детский плач. Мечеслав поднял мокрое от слез лицо. Минодора ушла и вскоре появилась, держа в руках сверток. Она неторопливо подошла к Мечеславу, сердце в его груди учащенно забилось. Женщина осторожно протянула ему сверток.

– Это твой сын, – сказала она. Мечеслав с трепетом в душе взял в руки завернутое в ткань дитя.

– Сын! Чадо мое! – проговорил он, с нежностью разглядывая светловолосого младенца, смотрящего на него большими, темно-карими, как у Мануш, глазами. Ребенок протянул ручонку, пытаясь дотянуться до его русой бороды. Мечеслав склонил голову, дотянулся губами до маленькой ладони с пухлыми короткими пальчиками, поцеловал. Младенец заплакал. Минодора подошла и протянула к ребенку руки. Мечеслав стоял, прижав к себе дитя, не желая расставаться с ним, его невидящий взор ушедшего мыслями в себя человека был направлен мимо Минодоры.

– Мечеслав, дай дитя мне, я его успокою! – проговорила Минодора. – Мануш просила передать, чтобы ты жил счастливо и нашел себе жену, а она будет радоваться за тебя на небесах. – Минодора посмотрела в глаза Мечеслава, пытаясь понять, слышит ли он ее. Ребенок продолжал тихо плакать. – И еще забыла я сообщить тебе, что приезжал помощник стратига с воинами, они разыскивали тебя, – сказала Минодора и, помолчав, спросила: – Ты останешься здесь? – в ожидании ответа она тревожно переводила взгляд с лица Мечеслава на ребенка. Глаза Мечеслава ожили:

– Нет, без Мануш я не смогу! Здесь все будет напоминать мне о ней. Уйду на Русь! – ответил он.

– Мечеслав, отдай сына мне, это все, что осталось у меня от Мануш. Если ты заберешь его, я буду совсем одна на всем белом свете, а ты еще сможешь найти свое счастье. Прошу, верни мне его!

Не дождавшись ответа от Мечеслава, вновь погрузившегося в раздумья, она продолжила:

– Ребенок может погибнуть в дороге, он слишком мал и слаб, чтобы вынести длинный путь. Он подвергнется многим опасностям, если будет с тобой! Не забирай его, Мечеслав! Прошу тебя! – со слезами на глазах просила Минодора.

Детский плач прекратился, младенец успокоился и теперь, прикрыв глаза, тихо посапывал, наслаждаясь своими детскими снами. Мечеслав глянул на спящего ребенка, поцеловал его в теплый лобик и отдал Минодоре. Она, взяв ребенка, прижала его к своей груди.

– Как нарекли дитя? – спросил Мечеслав.

– Мануш дала ему имя твоего друга, как хотел ты, и назвала его Сахаманом, а священник при крещении дал ему имя Дементий.

Мечеслав вышел во двор и вскоре вернулся с двумя туго набитыми кошелями.

– Это бо́льшая часть моих сбережений, пусть они помогут вам растить моего сына! – он положил монеты на стол. На него же лег и нож в ножнах. – Отныне этот нож, подаренный мне побратимом моим Ормом, будет принадлежать моему сыну, отдайте его ему, когда достигнет он совершеннолетия. Передайте, что его отец – русс, и скажите, что я всегда буду помнить о нем. А теперь мне пора, путь мой нелегок и долог! Перед дорогой хочу с Мануш попрощаться! – сказал Мечеслав и устало опустился на скамью, закрыв лицо руками.

Минодора отнесла ребенка в соседнюю комнату и вышла во двор. Вернулась она вместе со стариком Георгием. Георгий вошел в дом, перекрестился на икону, посмотрел на Мечеслава и сел, положив ему руку на плечо.

– Георгий покажет тебе могилу Мануш, – сказала Минодора.

– Прощайте, матушка, и простите меня! Спасибо вам за все, что вы для меня сделали! Берегите нашего сына! Пора мне! – сказал Мечеслав и с тоской глянул в сторону комнаты, где спокойным безмятежным сном спал его сын. Пересилив себя, открыл дверь, шагнул за порог.

– Да что же ты! – кинулась вслед за ним Минодора. – Куда же ты собрался? Побыл бы с нами, принял трапезу, переночевал! Как же так, сынок?!

– Нет, матушка, поеду я, тяжко мне здесь, мо́чи нет! – сказал взволнованно Мечеслав и, подойдя к Минодоре, крепко обнял ее. – Прощайте, – повторил он и, резко отвернувшись, пошел к коням. За ним, тяжело шагая, последовал старик Георгий.

– Да поможет тебе Бог! – прошептала Минодора, перекрестив Мечеслава вслед.

Мечеслав и Георгий подъехали к кладбищу, находившемуся на возвышенности у реки, недалеко от селения. Вокруг стояла тишина, только бродяга ветер напевал свою заунывную песню, и, будто скорбя по усопшей, плакало небо, роняя на землю редкие капли дождя, похожие на крупные слезы. Всадники слезли с коней, подошли к одной из могил.

– Вот здесь она, Мануш, красавица наша, похоронена! Да! – задумчиво проговорил Георгий. – Многих людей спасла Минодора, а вот дочь свою не смогла.

Мечеслав нащупал кошель, висевший на поясе, вынул из него несколько монет, отдал их Георгию.

– Ты уж пригляди тут за Минодорой да за сыном моим, помоги, не оставь их, Георгий! – попросил Мечеслав старика.

– Да я бы и так помог! Как же иначе! Ведь и Минодора не раз мне и моей старухе помогала. Разве бы не помог я соседке? Будь спокоен, пока жив буду, в обиду их не дам! Пойду я, не буду тебе мешать, прощай! – сказал Георгий, на мгновение неловко прислонился к Мечеславу и, сутулясь, пошел в сторону селения. Отойдя на небольшое расстояние от кладбища, старик обернулся. Мечеслав лежал на могиле Мануш, казалось, что он мертв и недвижим, лишь только судорожно вздрагивающие плечи выдавали его безутешное горе!