Русский легион Царьграда.

* * *

Мечеслав открыл глаза. Маленькая темная келья едва освещалась восковой свечой, воткнутой в светец, который стоял на грубо сколоченном деревянном столике. Здесь же был заботливо оставлен кем-то небольшой глиняный кувшин. Мечеславу захотелось пить, но сил дотянуться до питья ему не хватило, резкая боль в ногах откинула его назад на ложе. Капельки пота проступили на лбу. Он посмотрел вверх, из темного угла на него взирал лик. Икона была старая, краски на ней местами стерлись и поблекли, но глаза казались только что написанными, и было в них что-то особенное, как и во всем образе. Мечеславу показалось, что они живые. Они заглядывали внутрь, проникали в мысли, пытаясь распознать его душу, его сущность, его чаяния. Мечеслав прикрыл веки, в голове стоял гул, мысли путались, тупая боль терзала затылок. Он потрогал голову, на ней была повязка.

«Кто-то позаботился обо мне, снова попались на моем пути добрые люди», – подумал Мечеслав, вспоминая схватку с разбойниками. Приоткрыв глаза, Мечеслав вновь увидел устремленный на себя взгляд с иконы.

Открылась дверь, в келью, пригнувшись, вошел монах в черной рясе. Он был высок ростом, его бледное лицо обрамляла черная с проседью борода, выразительные карие глаза глянули на Мечеслава. Лицо монаха было чем-то схоже с образом на иконе, да и сам он показался Мечеславу знакомым. Приглядевшись, радимич вспомнил, где видел эти запоминающиеся глаза. Это было в тот год, когда убили Сахамана. Мечеслав вспомнил битву с болгарами, их разгром, базилевса, царя Романа, ослепленных перед ним пленников и вступившегося за них священнослужителя, навлекшего на себя гнев императора. Да, это был он. Годы слегка изменили его внешность, но глаза остались те же, Мечеслав узнал их. А может, он обознался, и это не тот опальный монах? Но спрашивать о том не стал, боясь причинить человеку боль. Люди не любят вспоминать свои унижения.

Монах неторопливо подошел к ложу Мечеслава, присел на скамью.

– Как чувствуешь себя, сын мой? – спросил он.

– Боль в ногах терзает меня, святой отец, но воину ли бояться боли, – ответил русс.

– Как твое имя, воин? – вновь задал вопрос монах.

– Я бывший наемный воин базилевса, имя мое Мечеслав, а родом я из Руси.

– Так ты славянин! Мой отец тоже был из славян, пришедших на Пелопоннес, заселивших обширные земли и постепенно смешавшихся с греческим населением. Так что я тоже могу изъясняться на славянских языках.

– Это хорошо, отче, – произнес Мечеслав.

– Меня зови отец Дионисий. Мне бы очень хотелось, чтобы ты рассказал мне о Руси, я собираюсь отправиться в эти далекие земли. Ваш кесарь Владимир принял со своим народом христианство и возводит на своей земле православные храмы.

– И мои думы о том, как на родину вернуться, – тихо сказал Мечеслав.

– Что ж, бог даст, может, вместе в путь отправимся. А пока будем лечить тебя до полного выздоровления.

– Благодарю вас за доброту вашу!

– Нет, это я и вся наша братия монастырская благодарим тебя, храбрый воин, что заступился за нас. Везли мы в монастырь дары, святыни и припасы съестные, да напали на нас злодеи, и быть бы нам убитыми и ограбленными, если бы не появился ты, сын мой. Возрадовались мы при виде избавителя. Как святой Георгий, налетел ты на них и стал сокрушать грешников, при этом никого не убивая. Когда же с коня тебя сбили, вспомнил я молодость, когда был комесом и командовал бандоном в войске императора, призвал братьев – монахов, что со мной были, – и с божьей помощью одолели мы злодеев. – Монах перекрестился. – Тебя же, сын мой, с одеждой, доспехами и конями доставили мы в наш монастырь, вот только коня твоего с поклажей, того, что ты к дереву у скалы привязал, чуть не оставили. Думали мы, что ты на одном коне, на вороном, а как отъезжать стали, заржал второй, тут его и обнаружили, – добродушно улыбаясь, сказал Дионисий.

– Еще раз благодарю вас и братию вашу! – сказал Мечеслав.

– Благодари Господа Бога нашего! – Перекрестившись, монах спросил: – Вижу, нет креста на тебе, ты не христианин?

– Нет, отец Дионисий, не христианин, но за долгие годы, проведенные на службе у базилевса, стал я склоняться к вере православной. Веру в своих богов я утерял, и лежит тяжесть на сердце моем, и думы мои вразброд, пустота во мне, усталость, оттого хочу я креститься и веру христианскую принять. В ней ищу спасения, очищения и избавления от грехов своих, от крови человеческой, мною пролитой!

– Это правильно, сын мой. Знать, сам Господь Бог направил тебя на путь истинный.

– Во многом разуверился я, отец Дионисий, и лишь одно радует меня, что возвращаюсь я к невесте своей, к Мануш, мысли эти и любовь к ней согревают сердце мое! Одна беда, сосватана она, да и веры христианской, а я же язычник некрещеный! Святой отец, а не могли бы вы помочь мне в этом и крестить меня? – с жаром спросил Мечеслав. – Научите меня, расскажите о боге вашем, потому как не могу я, бога не познав, веру принять!

– Стремление твое похвально, мысли твои правильны, а потому буду я рассказывать тебе о боге, о вере нашей, о заповедях, гласящих: не убей, не укради, не прелюбодействуй, а всего их десять. Поведаю я тебе, сын мой, о Сотворении мира, о рождении Христа, о муках его, воскрешении и о многом другом. И если прорастет семя веры нашей в душе твоей, то примешь ты ее, пройдешь обряд крещения и станешь христианином православным! Ну а пока я пойду, не буду утомлять тебя речами своими. Если что-то тебе понадобится, стучи мне, я в соседней келье, – сказал Дионисий. Он встал и вышел, тихо притворив за собой дверь. Мечеслав посмотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на икону. Слабость вновь одолела его, веки сомкнулись, и он уснул сном измученного невзгодами человека.