Русский легион Царьграда.

Часть четвертая. Обретение.

Глава первая.

Не ведая времени, словно во сне скакал Мечеслав, лишь изредка останавливаясь на отдых для того, чтобы напоить и накормить коней. Все дальше и дальше удалялся он от скорбного места, где была захоронена его любовь, его счастье, его надежда, его Мануш, все дальше от селения, где оставалась его кровь, его первый и единственный сын, его Сахаман-Дементий. И вот наконец остановил коней у ворот монастыря, откуда еще совсем недавно уезжал полный радостных надежд и мечтаний.

– Сын мой! Ты ли это? – воскликнул при встрече отец Дионисий. – Присаживайся, расскажи о себе. Что вновь привело тебя в нашу обитель?

– Горе у меня, святой отец, померла моя Мануш, не дождавшись меня! Покинул я селение, где нашел ее, без нее не смог и дня прожить там. Да и люди стратига разыскивают меня. Полагаю, не к добру это. Вот сижу с вами, святой отец, и думаю: а верно ли я поступил, ведь остался там у меня сын, о рождении которого не знал до сей поры. Возвращаюсь я на родину, святой отец, потому и к вам заехал, вы ведь тоже на Русь собирались.

– Скорблю вместе с тобою, Мечеслав, – сказал монах и, прошептав слова из молитвы, перекрестился. – Что ж, вдвоем и дорога вдвое короче, буду рад разделить с тобой тяготы пути, сын мой.

* * *

Они шли по горной тропе, ведя за собой коней. Дионисий остановился и, отдышавшись, сказал:

– В этом месте мы повернем вправо и подымемся еще выше, вон на ту гору, – он указал на вершину, которая напоминала гигантскую крепость с остроконечной башней, устремленной в небо.

– Но ведь путь, ведущий в Константинополь, лежит внизу, в долине, – удивленно сказал Мечеслав.

– Перед тем как покинуть эту землю, должен я помолиться в месте, где вознеслась к Богу душа учителя моего! – ответил Мечеславу монах.

Поднявшись на гору, путники остановились на небольшом уступе перед нагромождением камней у подножия скалы. Дионисий подошел к коню и, покопавшись в поклаже, вынул икону. Установив ее на один из камней, стал истово молиться. Мечеслав, подойдя к монаху, опустился на колени. Посмотрев на икону, он узнал в ней образ, который видел в углу монастырской кельи, где он провел три месяца. Помолившись, Дионисий встал с колен, трижды перекрестился, отбивая поклоны, подошел к иконе, бережно завернул ее в тряпицу и положил в небольшой ящичек, притороченный позади седла. Взяв коня за повод, он стал спускаться вниз по тропе. Мечеслав пошел следом за ним. Когда спуск в долину был завершен, путники вновь оказались на дороге. Дионисий, молчавший все это время, заговорил:

– Это был святой человек, не единожды посещал я его в пустыни и вел с ним беседы, многому научил он меня и судьбу мою предсказал. Жил он здесь отшельником, весь отдавался молитвам и служению Богу, довольствовался питием малым и пищей скудной, помогал людям болящим, чудеса творил, обладая даром, Богом ему ниспосланным. Перед смертью передал он мне эту икону и сказал, что помогать она будет уверовать в Христа людям в землях далеких, полуночных. Образ сей ныне со мной, везу его на Русь.

– Был и в наших лесах человек такой, от хвори излечивал, творил дела добрые, доброте же и других людей учил. Говорят, на повозке он с неба спустился, на повозке же в небеса затем и воспарил, прожив долгое время в лесу у сельца нашего. Но ликам на иконах он не поклонялся, – сказал Мечеслав.

– Икона, сын мой, есть символ нашей православной веры, в иконах заложена суть Божественная, силу чудотворную они не раз являли, чему я сам свидетелем был. Как и храм Божий; икона создана для общения со Спасителем нашим, таковы мысли мои. Человек тот, о ком ты речь ведешь, мог быть посланником Божьим, писано, сам святой апостол Андрей, а также апостол Павел бывали в землях скифских. Так ли это, судить не могу, одно знаю, давно стали ходить проповедники веры Христовой по землям вашим.

– Отец Дионисий, вы видите всадника вон у того засохшего дерева? – спросил Мечеслав.

– Да, сын мой.

– Он уже второй день идет за нами, я его еще в харчевне заметил.

– Наверное, это такой же путник, как и мы.

– Может быть, – задумчиво произнес Мечеслав.

В полдень, выбрав средь густо росших деревьев небольшую полянку, путники расположились на отдых у протекающего здесь же ручья. Смыв прохладной водой дорожную пыль с лица, Мечеслав и Дионисий присели перекусить. Они уже были готовы приступить к скромной трапезе, когда на поляну выскочила косуля. Завидев людей, она испуганно скакнула в сторону и исчезла в зарослях. Следом за ней выехали всадники, их было пятеро, один из них вел на поводке гепарда. Дионисий и Мечеслав поднялись с земли. Всадники, обнаружив у ручья людей, остановились. Их предводитель слез с коня, за ним – остальные.

Мечеслав, вглядевшись в его лицо, признал патрикия Леонтия. Это ему преданно служил Златобор долгие годы. Это по его указке был взят под стражу и сгинул Стефан. Это он собственноручно подлым ударом в спину лишил жизни Сахамана, это из-за его козней погиб Орм. Гнев и ярость охватили Мечеслава при виде холеного, породистого и высокомерного лица патрикия, украшенного аккуратно подстриженной черной бородкой.

– Я давно ждал тебя, наемник Мечеслав, тебя ведь Мечеславом зовут, не так ли? Приветствую тебя в моих владениях! Один твой старый знакомец выследил тебя, и я знал о каждом твоем шаге. Не правда ли, Никодим? – Патрикий обернулся к слуге, а затем вновь перевел взгляд на Мечеслава. – Узнаешь его? И он тебя, участвовавшего в убийстве купца Смида, никогда не забудет. Почему ты оказался здесь? Шел по дороге на Константинополь, что проходит через мои владения, или за моей жизнью пришел, варвар? Может, за своих грязных товарищей решил отомстить?

Мечеслав промолчал, лицо его оставалось спокойным, лишь только глаза выдавали неприязнь и ненависть к этому человеку.

– Много ты знаешь всего, что знать тебе не положено, и это не мне, а тебе, мой любезный Мечеслав, быть убитому. Ты думал, я такой же глупец, как и другие, и поверю в то, что Злат ушел с тобой в вашу варварскую страну? Но ты ошибся, мои слуги разыскали его тело, я же не стал никому говорить об этом, потому что слухи могут дойти до ушей нашего божественного императора, а это нежелательно, мой друг! Я просто разослал повсюду своих людей, чтобы они разыскали тебя, но ты сам пришел ко мне в сети. Теперь ты будешь предан казни прямо сейчас, за покушение на меня и убийство воина базилевса, а также моего лучшего соглядатая, – сказал, улыбаясь, патрикий. – А это кто с тобой, никак твой помощник, монахом переодетый? Не он ли должен убить меня? Но чем? Может, у него под рясой кинжал? Что-то мне лицо твое знакомо, святой отец, не из наемников ли и ты тоже? Молчите? Ну что же, молча и помирайте! Эй, Людим, спусти на них Цербера! – приказал Леонтий, перебивая отца Дионисия, пытавшегося что-то сказать.

Мечеслав посмотрел на человека, державшего на кожаном поводке гепарда.

– Людим?! – удивленно произнес он. – Я же отдал монеты, чтобы выкупить тебя! Почему ты здесь?

– Хозяин забрал откупные, не позволил мне уйти, – понурив голову, ответил улич.

– Я сам знаю, как мне поступать со своими рабами! – сказал патрикий и, посмотрев на Людима, гневно крикнул: – Грязная свинья! Закрой свой зловонный рот и спусти на этих тварей гепарда! Говорят, что руссы хорошие охотники, сейчас мы это проверим!

Мечеслав обнажил меч, шагнул вперед, прикрывая собой отца Дионисия, который пытался вразумить и усовестить негодяя:

– Прекрати это безобразие, ты же патрикий, потомок благородных родителей и христианин! Бог покарает тебя за убийство!

– Но я не буду убивать вас, я даже не притронусь к вам, вас убьет зверь.

– За смерть убитого стрелою отвечает не стрела, а человек, пустивший ее, – сказал Дионисий.

– Я не собираюсь с тобой спорить, монах. Пришло время развлечений. Эй ты, старый пес, – крикнул патрикий Людиму, – спускай гепарда!

– Нет! – ответил улич.

– Что-о-о? Что ты сказал, подлый раб? – раздраженно вскричал Леонтий, направляясь к старику с плетью в руке. От Мечеслава не ускользнуло, как старик что-то негромко сказал гепарду. Зверь, сидевший у ноги Людима, привстал, поводок, удерживающий его, натянулся. – Ах ты, мерзкая скотина! – вскричал разъяренный патрикий, замахиваясь. Людим отпрянул, удар пришелся гепарду. Пятнистая кошка прыгнула на патрикия, вырвав поводок из рук улича. Видя смертельную опасность, грозящую ему, Леонтий быстрым и ловким движением бывалого воина и охотника успел вынуть кинжал, но было уже поздно. Гепард повалил его на землю. Один из его спутников, судя по одежде, внешности и светлым волосам, норманн-телохранитель, шагнул в сторону происходившей схватки, пытаясь помочь хозяину, но был остановлен вторым воином с ромейскими чертами лица. Вскоре все было кончено. На залитой кровью молодой траве лежали два недвижимых тела, зверь и человек, и только Бог мог знать, кто из них был коварнее, злее и хитрее. Отец Дионисий перекрестился. Мечеслав посмотрел на телохранителей:

– Почему вы не поспешили на помощь своему господину?

– Мой друг Феофил остановил меня, если бы не он, я попытался бы помочь господину, – сказал норманн.

– Почему? – спросил Мечеслав, обращаясь к ромею.

– Не ты убил его, – Феофил кивнул на лежащее на земле тело, – к тому же он был плохим человеком, и за это его покарал Бог.

– Я рад, что нам не пришлось скрестить мечи, – сказал Мечеслав, глядя на телохранителей. – А что вы собираетесь делать дальше? – спросил Мечеслав, обращаясь к Людиму.

– Мы скажем, что это несчастный случай, ведь все знали вспыльчивый характер господина и непокорный характер Цербера, – улич лукаво посмотрел на телохранителей, те, переглянувшись, утвердительно кивнули головами.

– А что скажет Никодим? – спросил Людим, обращаясь к стоящему в сторонке с испуганным видом слуге патрикия.

– Он будет молчать, – с угрозой произнес норманн-телохранитель.

– Да, да, я буду молчать, клянусь! Только не убивайте меня, прошу вас! – жалобно пролепетал Никодим, падая на колени.

– А как же ты, Людим? Мы в Русь собрались, может, и ты с нами? – спросил Мечеслав.

– Сейчас нельзя, заподозрят, но позже, думаю, госпожа отпустит меня. Она знает, что выкуп за меня ее муж получил. Она у нас добрая. Не так ли, Гундальф? – спросил старик, с улыбкой поглядывая на норманна-красавца, смущенно опустившего голову.

– Ну что ж, пора и нам, – проговорил Мечеслав. – Удачи вам. Прощайте!

– Да хранит вас бог, – перекрестил их Дионисий.

Оставшиеся на поляне слуги Леонтия долго смотрели вслед путникам, появление которых так много изменило в их судьбах.

* * *

– Негодяй получил по заслугам, – сказал Мечеслав, когда они были уже далеко от места разыгравшихся событий.

– Бог наказывает людей за дела грешные, отправляя после смерти их души в ад. Каждому, сын мой, воздастся по делам его. Вот сделал ты добро Людиму, и вернулось оно к тебе. Патрикия же этого Бог покарал зверем хищным за деяния скверные, а тебя уберег от греха. Только Бог вправе распоряжаться судьбами людскими! – произнес наставительно отец Дионисий.

– Но ведь есть и людской суд! Как наказывать зло и не совершать при этом греха, убивая человека недоброго, как? – спросил Мечеслав.

– Черта между добром и злом очень тонка, сын мой. Молись, слушай свое сердце, слушай глас Божий, и разум твой подскажет тебе путь правильный, – ответил Дионисий.

Так, шагая по дороге и сидя темными вечерами у костра, вели они беседы о вере, о Боге, о сущности человеческой и о делах мирских. Дионисий, познавший Ветхий и Новый Заветы, читавший Иоанна Дамаскина, Георгия Амартола, изучивший труды Аристотеля, Платона, Страбона, Геродота и Прокопия Кесарийского, о многом поведал любознательному руссу. Немало узнал Мечеслав о Боге, Иисусе Христе и апостолах Его, о землях дальних и близких, о народах, на них обитающих, об их обычаях и верованиях, о животных, растениях, рыбах диковинных и чудесах разных. Рассказывал Дионисий и о царях, императорах, о войнах и сражениях, о государствах и народах древних, исчезнувших в бурном потоке времени, о сарматах, киммерийцах, гуннах, массагетах, хеттах, предках славян антах, о легендарных амазонках и троянцах. С интересом слушал Мечеслав отца Дионисия, впитывая в себя новые знания и удивляясь обширности мира и его разнообразию. И не казался путь их, проходивший в беседах, долгим и утомительным, и все ближе и ближе с каждым днем были они к своей цели. Незаметно пролетали в дороге дни, и вскоре путники, миновав Никомедию, подходили к проливу Босфор, на другом берегу которого расположилась столица Византийского государства. Приближение Константинополя ощущалось по оживленному движению людей по добротной, выложенной камнем дороге – пешком, верхом на лошадях и осликах, в повозках, запряженных конями и быками. И вот наступил день, когда, отчалив от азиатского берега, небольшое суденышко, поскрипывая и раскачиваясь на волнах, пересекло Босфор, вошло в бухту Золотой Рог и доставило их к гордому Царьграду-Константинополю. Великому в своей святости и пороках, мятежах и триумфах, нищете и богатстве, что стекалось в него со всей империи. Ненасытному гиганту, которого кормили многие тысячи подчиненных базилевса; простые ткачи, землепашцы, рыбаки, рабы. Точнее, не его, а аристократов, придворных вельмож, представителей знатных фамилий и самих базилевсов. Не раз уходил Мечеслав отсюда в походы, не раз возвращался и всегда восхищался искусством и трудом мастеров и простых работников, сотворивших это чудо, тех самых многочисленных людей, живущих в бедности, какой не встречал он на родине, обираемых и унижаемых своими правителями, для которых создавали они все это великолепие. Немало градов повидал Мечеслав, и не было средь них равных Константинополю. Оттого всякий раз по возвращении любовался он им, хоть и дороже было ему, роднее и милее сельцо в лесах радимичских, по которому все эти годы тосковало его сердце.

«Вот бы нам храмы такие, стены да башни», – думал Мечеслав, глядя на город.

* * *

– Что ж, сын мой, – сказал отец Дионисий, когда они вошли в городские ворота, – посетим храм Божий, возблагодарим Господа за благополучное окончание пути и попросим его, чтобы не оставил нас и в дальнем путешествии на землю Русскую.

Монах и воин, не спеша, подошли к церкви Святых Апостолов. На паперти собралась толпа мошенников, пытающихся продать «мощи святых», нищих и калек, цеплявшихся за одежду входящих. Подав милостыню, они перекрестились и вошли в храм. Не единожды видел Мечеслав великолепие и красоту православных храмов, но в этот раз, войдя в церковь крещеным человеком, увидел и ощутил все по-иному. Его заворожили высокие, уходящие вверх своды, множество горящих свечей в подсвечниках, золотые и бронзовые лампады, излучающие какой-то особый, волшебный свет, невиданной красоты алтарь и стены, украшенные мозаикой, фресками, иконами в сверкающих окладах. Запах ладана и благовоний кружил голову. Все это наполнило Мечеслава необычным трепетным чувством.

– Молись, сын мой! За усопшую невесту свою! За здоровье младенца, сына твоего! За сестрицу твою, находящуюся неведомо где! За то, чтобы добраться нам до Киева живыми и здоровыми! – тихо проговорил Дионисий.

Мечеслав подошел к одному из образов, чтобы помолиться, но, взглянув на икону, встал как вкопанный. С иконы на него глядел лик женщины, держащей на руках ребенка. Она как две капли воды была похожа на Мануш. Испарина покрыла лоб Мечеслава. Вдруг стены храма наполнились пением. Голоса поющих устремлялись куда-то ввысь, и казалось, не люди поют, а ангелы, спустившиеся с небес. По телу Мечеслава пробежали мурашки, слезы навернулись на глаза, все окружающее исчезло, растворилось в тумане, оставив только волшебное пение и икону, на которой виделась ему Мануш. Душа его взмыла к небу, и перед ним пронеслась вся его жизнь. Он видел зеленый луг у реки, по которому бегает смеющаяся Красава, старого седого волхва, уходящего на битву отца, пронзенную стрелой матушку, Раду, князя Владимира, вручающего ему меч, Сахамана, Стефана, Рагнара, Орма и живую Мануш. Мануш с младенцем печально смотрела на него с иконы, она будто прощалась с ним, освобождая его от чего-то. Мечеслав ощутил, как тяжесть, навалившаяся на него после того, как он узнал о ее смерти и стал замкнутым, неразговорчивым и неулыбчивым, тяжесть, терзавшая его на протяжении всего пути до Константинополя, отошла, оставив на сердце глубокую грусть и облегчив его душевные страдания. Как-то вдруг навалилась слабость.

Когда они вышли из храма, Дионисий промолвил:

– Вижу, затронула душу твою литургия, – сказал он. Мечеслав, не отвечая, шел за ним. Монах, поняв его состояние, не стал досаждать ему разговорами. Очнулся Мечеслав недалеко от Мерсийской колонны. Отец Дионисий шел, опустив голову, думал о чем-то своем.

– Святой отец! – окликнул его Мечеслав.

– Я весь во внимании, сын мой.

– Есть ли у вас место, где могли бы вы найти себе приют на ночь?

– Да, сын мой, я переночую в монастыре Святого Иоанна, там примут и тебя, – ответил монах.

– Вы идите, святой отец, отдохните после дальней дороги, а я проведаю знакомого купца Векшу, что проживает на подворье монастыря Святого Мамонта. Заберу сбережения и вещи, оставленные у него мной и моими погибшими товарищами, а заодно расспрошу о кораблях, отплывающих на Русь. Завтра после заутрени я буду ждать вас у Форума Быка. И вот еще что. Не возьмете ли вы на сохранение мешочек с монетами, что выручили мы за коней? Если ходить, как я, ночью по Константинополю, увешанному кошелями, то к утру лишишься не только их, но и самой жизни, – сказал Мечеслав и слабо улыбнулся – впервые после того, как похоронил Мануш.

– Иди с миром, сын мой, – произнес отец Дионисий, перекрестил его и быстро зашагал по улице.

* * *

Узнав от Векши, что корабли на Русь отправляются через шесть дней и что новгородскому купцу Гостяте Лепичу, торговавшему в Царьграде рухлядью, медом и воском, нужны работные люди, Мечеслав разыскал ладью новгородца. Гостята с радостью согласился взять Мечеслава – как воина и гребца, а монаха, поскольку он шел на Русь сам по себе, а не в посольстве, – за плату, вдвое меньшую, чем обычная; то было повеление великого князя Владимира. Ударили по рукам, распрощались, и Мечеслав неторопливо пошел по улице, решая, куда ему теперь направиться. К Векше, приютившему его на время, идти не хотелось, у того до вечера своих забот хватало. Деньга, она счет любит, вот и не сидел купец на месте, добывая ее. К тому же и он готовил одну из двух своих ладей на Русь, надо было поспешать отправить товар, покуда в цене. Кто первыш, того и барыш. Сам же Векша оставался с другой ладьей в Царьграде товар докупать, а какой – никому не сказывал. Умен и хитер Векша, на то и купец.

Идти в город было поздновато, Мечеслав решил побродить по предместью святого Мамы, где не один год останавливались на временное житье русские купцы. Приплывавшие с севера руссы давно торговали с Царьградом, но крепко здесь сели лишь после похода Олегова на город. Благодаря Олегу, заключившему лад с ромеями, легче и выгоднее стало торговать в стольном граде. Выделили руссам и место, где могли они временно проживать и хранить товар, и баню, где можно было помыться, до чего купцы северные были большие охотники. Но побаивались ромеи руссов, чьи князья не раз водили войска на Византию, держали их за городом, не дозволяли оружия носить и торговать более трех месяцев.

Мечеслав неторопливо шел по улице, думая о своем, когда позади раздались торопливые шаги. Мечеслав оглянулся и увидел красноносого худого человека; вспомнил, что видел его на корабле во время переправы через Босфор. За ним следовали четверо воинов, возглавляемые молодым красивым предводителем, из-под шлема которого выбивались черные пряди вьющихся волос.

– Вот он! – крикнул красноносый, указывая на Мечеслава. – Он покинул войско базилевса и совершил преступление. Мой господин, патрикий Леонтий, повелел разыскать его.

«Знал бы ты, где сейчас твой господин», – подумал Мечеслав, усмехнувшись.

– Я знал, что ты пойдешь в Константинополь, – продолжал красноносый, – и выследил тебя на переправе, светловолосый русс по имени Мечеслав! Я слышал, как монах называл тебя этим именем. Спасибо, наемник, благодаря тебе я богат, хозяин наградит меня, а тебя посадят в темницу или лишат головы. А теперь схватите его! – сказал он воинам.

– Мечеслав – знакомое имя, где-то я его слышал. Ты наемник? – спросил предводитель.

– Да, – ответил Мечеслав.

– Норманн?

– Нет, русс. С тех пор, как произошла битва при Хрисополе, служил базилевсу Василию, а теперь собираюсь на родную землю. Вины же за мной нет, и судья мне только Бог, – сказал Мечеслав.

– Я Прокопий Кратос. Перед битвой у Хрисополя меня, моего отца и слугу спасли воины-руссы, – сказал возглавляющий стражников молодой воин, услышав название Хрисополя во время рассказа Мечеслава. – Мы бежали ночью от мятежников, за нами послали погоню. На пути нам встретились руссы, что были на службе у базилевса, они перебили преследователей и тем уберегли нас от пыток и мучений. Руссы – прославленные воины, а к прославленным воинам надо относиться с уважением. Поэтому я отпускаю тебя, возвращайся на родину. А с ним, – он указал на красноносого, – я разберусь сам.

– Спасибо тебе. Живи долго, – сказал Мечеслав и продолжил свой путь. Но, отойдя несколько шагов, обернулся и крикнул: – Воина того, что спас тебя, я знал, его Рагнаром звали, он погиб в тот же день в сражении у Хрисополя.

Глава вторая.

Четыре дня, всего лишь четыре дня оставалось Мечеславу до мгновения, когда, взойдя на корабль, он отправится на родную землю. Часто билось в груди сердце в ожидании отплытия, неимоверно длинными казались эти дни, чувство нетерпения будоражило душу. Мечеслав, чтобы хоть чем-то занять себя, ходил по городу, прощаясь с ним и вспоминая памятные места. Вот и сегодня бродил он по Царьграду в раздумьях, пока ноги сами не привели его к дверям харчевни «Золотой вепрь». Мечеслав постоял перед входом, открыл дверь, вошел внутрь. Здесь почти ничего не изменилось. Все так же шумели посетители, играли музыканты, сновал между столами юноша в грязноватом хитоне. Осмотревшись, русс подошел к свободному столу, за которым сиживал он когда-то со своими друзьями. Окликнул прислужника, заказал вино, еду и попросил позвать танцовщицу Таисию.

Юноша-прислужник удивленно посмотрел на Мечеслава:

– Вы давно не бывали у нас, господин. Таисии здесь нет. После того как хозяин наш отдал богу душу, его жена выгнала всех танцовщиц.

– Ладно, ступай! – промолвил Мечеслав.

– Мечеслав! Ты ли это? – крикнул сидящий за соседним столом курчавобородый мужчина. Встал из-за стола, прихрамывая на левую ногу, направился к Мечеславу. – А где же други наши? Орм, Златобор? – громко спросил он.

Мечеслав поднял голову.

– Торопша! Здрав будь, друже! – воскликнул Мечеслав, вставая. – Жив, брат! – он крепко обнял старого знакомца, с которым пришлось побывать в сражениях и пройти через многие испытания. – А я ведь зашел сюда с надеждой повстречать кого из соратников. Садись, испей со мной чару! – сказал Мечеслав, приглашая друга к столу.

– Правильно зашел, наши нередко сюда ходят, как и в былые времена, да и я часто здесь бываю, оттого мы и свиделись. – Торопша сел напротив. Подбежал юноша, принес вина и два пустых кубка. Мечеслав, разлив вино по кубкам, с грустью в голосе проговорил:

– Хиосское… По нраву было вино это Орму. Нет боле его, и Сахамана нет, и Стефана, и Рагнара! Так-то, Торопша, никого боле не осталось из наших другов верных! Одни мы!

И была в его словах такая боль, что захлестнула она сидящего напротив Торопшу, сжавшего кулаки и опустившего голову. После недолгого молчания Торопша сказал:

– Ну что ж, вспомянем другов наших чарою!

Мечеслав, осушив кубок и утерев тыльной стороной ладони усы и губы, обратился к Торопше:

– Ты-то как?

– Да жив-здоров назло ворогам, – усмехнулся он. – Поранили меня агаряне, насилу выжил. По сию пору хромый хожу. А как излечился да окреп, пытался вновь на службу к базилевсу поступить, а кому калека нужен? Теперь и маюсь. А ты откуда? Куда путь держишь? Давненько я тебя не видывал.

– На Русь возвращаюсь, уже и с купцом, что к Днепру свои ладьи поведет, договор имеется, – ответил Мечеслав.

– Всяка птица свое гнездо любит. Знать, по пути нам с тобой. Я ведь тоже на Русь собрался.

– Думаю, упрошу я Гостяту Лепича, чтобы и тебя с нами взял.

Мечеслав наполнил кубки.

– Ну что, Торопша, будем здравы! – произнес он, поднося кубок к губам.

– Будем, друже Мечеслав! – вторил ему Торопша.

Так и сидели они, подымая кубки с вином, вспоминая сотоварищей своих, живых и павших.

* * *

Мечеслав и Дионисий стояли у ладьи, на которой шли последние приготовления к отплытию. Вот-вот должен был появиться Торопша, но он почему-то опаздывал. Мечеслав, тревожась, поглаживал бородку.

– Как быть, отец Дионисий? Вдруг не успеет товарищ мой? Как могу оставить его?

– Эй, ну что вы там? Где сопутник ваш? Вскоре отплываем! – крикнул им с ладьи Гостята Лепич, дородный новгородский купчина.

– Погоди, Лепич, авось объявится, – крикнул в ответ Мечеслав.

– Да годить-то больно некогда. Вона, другие ладьи уже отчаливают, – сказал купец.

Мечеслав в нетерпении смотрел в сторону города и наконец увидел поспешающего к ним Торопшу. С ним шла женщина. Они подошли ближе.

– Здравы будьте, Мечеслав, и вы, святой отец, – сказал Торопша и, обращаясь к Мечеславу, добавил: – Узнаешь? Ты ее отыскать хотел? Вот я и привел. Как узнала, что ты здесь и про нее спрашивал, да о том, что на Русь собрался, увязалась со мной. Мол, отведи меня к Мечеславу, и всё тут.

– Таисия?! – удивленно произнес Мечеслав. Перед ним стояла уже не та молодая веселая танцовщица, которую он знал раньше, а женщина, повидавшая нелегкую жизнь, но не утерявшая былой красоты. Она подошла к Мечеславу, пала перед ним на колени и зарыдала.

– Мечеслав, возьми меня с собой, умоляю тебя! Не могу я здесь больше, измучила меня жизнь грешная. Возьми меня, кем захочешь, буду тебе хоть сестрой, хоть служанкой, хоть рабыней твоей, – промолвила Таисия сквозь рыдания.

– Что удумала, вставай! – сказал Мечеслав, поднимая ее с колен. – Как же я возьму, ведь договорено у меня с Гостятой Лепичем, что троих мужей он с собой берет. Но я не забыл, я искал тебя. Это – тебе!

Он достал кошель с монетами. Таисия отпрянула:

– Не надо мне этого! Уехать хочу! Здесь погибну я! Ты же обещал помочь, если тяжело мне будет. А мне тяжко, господин мой Мечеслав!

– Вспомни заповеди Божьи, сын мой. Ближнего – возлюби, неимущему – помоги, – сказал отец Дионисий.

– Прав монах. Что ж, где три мужа поместилось, там и женке место найдется, хоть и не к добру баба в ладье. Ну да ладно, быть по сему, беру тебя, – сказал сошедший с ладьи Гостята Лепич, слышавший разговор.

* * *

Отчалившие ладьи покинули бухту Золотой Рог, вышли в Босфор, оставляя позади город Константина, гордо стоявший на европейском берегу и охранявший проход по Босфору в море Русское и в море Мраморное.

– Варяги плывут! – воскликнул один из гребцов, завидев несколько скандинавских кнорров и драккаров, идущих в Константинополь со стороны Мраморного моря.

– Видать, к царю ромейскому на службу будут наниматься, – сказал сидевший на веслах впереди Мечеслава гот, арианин из тех, что проживают в Таврии. Чуть позже Гостята рассказал, что гота этого он спас, будучи в Херсонесе, когда его преследовали по обвинению в ереси. После чего Мечеслава уже перестали удивлять настороженно-недовольные взгляды, которые он бросал в сторону отца Дионисия.

– Сказывал мне один старец, мол, ранее варягами нарекали племена славянского языка, что по морю Варяжскому жили около свеев, данов да мурманов, от них и Рюрик явился, от них вроде бы и племя русь на земли наши пришло. А ныне вот все народы тамошние варягами нарекли. Чудно! – сказал Гостята Лепич, а затем, задрав нос, словно охотничья собака, почуявшая добычу, крикнул: – Ставь парус! Суши весла! Лови ветер! Эй, тимоня! – обратился он к широкоплечему мужику, стоявшему у кормила. – Держись подале от ладьи киевской, а то ненароком потопим Сувора с его товаром!

Быстро и сноровисто сработали умелые ладьяры. Ветер, оживив и наполнив паруса, погнал судно вперед.

– Ой! – отпрянув от борта, неожиданно вскрикнула Таисия, любовавшаяся морем.

– Что ты? – спросил Мечеслав.

– Испугалась, – сказала она.

По обе стороны ладьи мчались, разрезая плавниками волны, большие рыбы со сверкающими на солнце черными спинами.

– То дельфины! Так этих рыб греки нарекли, – сказал новгородец. – Молвят, будто давным-давно жил на острове в море-окияне народ великий, и было ему имя дельфины. Богато жили дельфины. Остров их был весь в садах чудесных, земля родила там круглый год, и жили они в белокаменных дворцах, ели из золотой посуды. Кораблей же было у них видимо-невидимо, ходили они по морям бесстрашно и покоряли чужие земли и племена. Оттого и возгордились неимоверно, стали себя за богов почитать и властелинами мира себя нарекли. Разгневались боги, наказали их за гордыню. Остров их чудесный пучина морская поглотила вместе с градами и богатствами. Говорят, что по сию пору города те под водой стоят, и люди их видели. Народ же тот, лишив речи, боги обратили в рыб, кои так и зовутся – дельфинами. Скучают они по земле да по людям, потому и тянутся к человеку. Поняли вину свою, да поздно уже. Так и живет этот морской народ под водой.

Мечеслав стоял у конька и, слушая рассказ купца, разглядывал проплывающую мимо одинокую скалу, словно черный перст, торчащую из воды. Упрямые волны, пытаясь смести ее со своего пути, одна за другой наскакивали на каменный остров, но, разбиваясь о его твердь, превращались в белопенные фонтаны. Радимич вспомнил скалу, мимо которой проплывал двенадцать лет назад. Только тогда он был молод и плыл в другую сторону, полный надежд и ожиданий. Бросив взгляд на вершину скалы, Мечеслав увидел стоящих на ее вершине людей. Это были Орм, Сахаман, Стефан и Рагнар, они прощались, махая ему руками. Мечеслав зажмурился, потряс головой; когда он открыл глаза, людей на скале не было, видение исчезло. Подошел Торопша, спросил встревоженно:

– Что с тобою, друже? Раны щемят?

– Да так, почудилось, – ответил Мечеслав.

– Со мной то же бывало, когда шли мы по пустынным землям агарян. От зноя великого мнились мне озера, грады и леса наши русские, – сказал Торопша. Улыбнулся, слегка покачиваясь, отошел в сторону. Скала удалялась, превращаясь в маленькую, едва различимую точку у берега, а Мечеслав стоял и смотрел, как попутный ветер уносит ладью все дальше от ромейской земли. Земли, где оставил он могилку своей Мануш, сына Дементия, где пропали навсегда его верные други. Земли, где оставалась часть его жизни в шеститысячном войске руссов, покрывшем себя славой. Войске, которому Стефан дал громкое имя – Русский легион.

Глава третья.

Купеческие ладьи, выйдя из Босфора на простор Русского моря, устремились к родным берегам. Легкий морской ветерок ласково обдувал лицо Мечеслава, донося обрывки разговора тихо беседовавших между собой Дионисия и Таисии.

– А почему же не пошла ты в монастырь, дочь моя?

– Не готова я к этому, святой отец, с детства росла вольной птицей, да и грехов за мною стыдных немало.

– Если грешна, покайся, очистись и молись! Молись денно и нощно Господу Богу нашему, проси, чтобы простил он тебе прегрешения твои, поступками добрыми искупай вину свою перед Всевышним! – наставлял женщину монах.

Чтобы не быть свидетелем чужих откровений и не мешать разговору, Мечеслав отправился на корму судна, где сидел Гостята Лепич, разглядывающий небольшие фигурки, разложенные в ящичке из ливанского кедра. Любопытствуя, Мечеслав подошел к купцу. Гостята приветливо улыбнулся:

– Узнать желаешь, что это такое?

– На игрушку резную похоже, забаву дитячью.

– То, Мечеслав, игра такая, вроде зерни. Ромеи ее затрикий называют, а персы шахматами нарекли, что означает – «властитель умер». Игра же эта из далекой Индии завезена. Приобрел я ее в Константинополе в дар князю нашему Владимиру. Фигурки эти из зуба гигантского животного вырезаны, зверь этот в Индиях обитает. Зуб его с нашим, рыбьим, схож, что мы в землях чуди заволочской добываем. Вот глянь!

Мечеслав бережно, одну за другой, стал вынимать из ящичка черные и белые изделия иноземных мастеров, с интересом рассматривая их. Первым он вынул изображение слона. Однажды Мечеслав видел это удивительное животное в Царьграде во время празднований, когда в город прибыло множество артистов и циркачей. Это огромное, казавшееся неуклюжим, животное, размеры и сила которого вызывали восхищение и уважение, провели по Мессе. А у слона, вырезанного из бивней, на спине была башенка, в которой сидели вооруженные воины. Еще две фигуры изображали облаченных в богатые одежды властителей – прекрасную, с гордо поднятой головой царевну и царя, похожего чем-то на базилевса Василия. Были среди фигурок и всадники на могучих широкогрудых конях, и пешие воины, изготовившиеся к битве. Мечеслав с восхищением смотрел на искусную работу мастера-резчика, их создавшего, и вдруг захотелось ему, с детства любившему вырезать поделки из дерева, вынуть нож, взять кусок древесины и изготовить что-то подобное на радость людям.

– Хотел бы я обучить тебя игре в шахматы, да, видно, не бывать ныне этому, дай-ко короб, упрячу подале. Чую я, не до шахмат нам будет, – сказал вдруг Гостята, с тревогой вглядываясь в морскую даль. Мечеслав глянул в ту сторону, куда так сосредоточенно смотрел купец, и замер, поразившись увиденному. Серые тучи, словно вражье войско, надвигались на плывущие одна за другой ладьи. Ласковый ветерок быстро сменялся злым порывистым ветром, пытающимся порвать еще не убранные паруса. Небо стремительно темнело. Прозрачное изумрудное море, огорчившись вторжением непогоды, почернело, вздыбилось, заволновалось и напоминало теперь потревоженного хищного зверя. Мечеслав вспомнил давнее путешествие к Царьграду по морю и первый шторм в своей жизни… «Ты и встречало меня бурей, и провожаешь так же!» – подумал он, с упреком глядя на бушующее море. Ветер усиливался, решив не отпускать ладьи, не взяв с них дани, а то и вовсе потопить в море.

– Убрать парус! – крикнул широкоплечий кормщик ладьярам и что-то сказал тимоне, управляющему кормилом. Из-за налетевшего порыва ветра Мечеслав не разобрал слов. К кормщику подбежал Гостята.

– Что далее делать надумал? – крикнул он.

– К брегу не поспеть! Коли близко подойдем, о каменья разобьет. Подале отходить надобно, тогда, бог даст, устоим! – ответил кормщик и басовито крикнул: – На весла, браты-ы!

Мечеслав кинулся к скамье, на которой уже сидел Торопша. Ладьяры, по команде подняв весла, дружно ударили ими по воде. Раз, другой, вперед против волн и ветра.

– Скулу! Скулу не подставляй, ладью опрокинет! Носом! Носом на волну правь! – крикнул кормщик тимоне. Шторм с каждой минутой набирал силу. Мгла сгустилась. Разрезая ее, словно мечом, в небе сверкнула молния, на миг осветив все вокруг. В ее свете Мечеслав увидел коленопреклоненных Дионисия и Таисию. Они молились, их взгляды были устремлены в небо. Мечеслав тоже стал шептать слова молитвы.

– Ты чего это? – спросил Торопша. Брызги, сорвавшиеся с гребня морской волны, ударили Мечеславу в лицо.

– Молюсь, – ответил Мечеслав.

– Ништо! Ворогов одолели и царя морского одолеем! – крикнул Торопша и засмеялся. Давным-давно стояли они на стенах степной порубежной крепостцы, печенежская гибель к ним не раз подходила вплотную, а Торопша и тогда не унывал! «А я-то что?» – пристыдил себя Мечеслав, и его стало охватывать бесшабашно-разудалое чувство, какое овладевало им в начале сражений, когда и терять уже было нечего, кроме жизни своей.

Море осерчало всерьез. Волны становились все выше, ладья содрогалась от их ударов, следовавших один за другим. Мечеслав сидел лицом к корме судна и не видел, как нависла над носовой частью огромная вздыбившаяся волна. Стремительно бросилась она вниз, сметая все на своем пути. Бурлящий поток воды ударил Мечеслава в спину, едва не опрокинув его. Краем глаза Мечеслав заметил, как смыло с ладьи молодого светловолосого Летка, соседа гота-арианина по веслу. Гот, видя попавшего в беду сотоварища, попытался прыгнуть за борт, надеясь спасти его, но Торопша успел ухватить за пояс:

– Охолонь, и сам сгинешь, и Летка не спасешь, а нам ладьяры еще надобны будут!

Гот, что-то невнятно прокричав, дернул себя за волосы и вновь схватился за весло.

– Дубун! Бери кормило, на тебя надежа! Из беды вызволишь, озолочу! – закричал купец, обращаясь к кормщику.

Мечеслав увидел, как Дубун отстранил тимоню, уверенно взялся за кормило. Расправив плечи и широко расставив ноги, он повел корабль. Теперь все зависело от его опыта и умения. Гигантская волна ударила с правого борта, окатив Дубуна водой, но кормщик остался стоять, словно дерево, вросшее мощными корнями в землю. Следующая волна накренила судно, раздался чей-то истошный крик и треск ломаемого весла. Но вскоре ладья выровнялась и взлетела на гребень. На мачте что-то заскрежетало, обломок реи с грохотом рухнул на палубу в метре от молящихся Дионисия и Таисии.

– Лепи-и-ич! Вода товар заливает! – крикнул один из ладьяров.

– Воля, Мечеслав, Югель, Торопша, за мной! – крикнул Гостята, бросаясь к трюму.

Всю ночь промокшие и усталые люди боролись со стихией, спасая корабль, товар и свои жизни. Всю ночь бурлящее море, будто огромный безумный ребенок, играло с ладьей, бросая ее то в одну, то в другую сторону, то поднимая к небесам, то низвергая в бездну. Лишь под утро, наигравшись, море успокоилось. Мокрые, обессиленные люди в изнеможении лежали на палубе. Рассвело. Солнце поднялось, даря каждому надежду на спасение.

– Суша, суша! Недалече! А вона и ладьи! – закричал вдруг темноволосый молодец. Люди вскакивали со своих мест, подбегали к борту и радостно вглядывались туда, куда указывал ладьяр. Там, вдали, на линии горизонта чернела неровная полоска земли. Между ней и ладьей Гостяты виднелись разбросанные по морю ладьи, шедшие вместе с ними из Константинополя и пропавшие из виду во время шторма. Теперь они, потрепанные, словно израненные воины, покачивались на волнах. Но не всем из них удалось выстоять. Одна из ладей затонула, став жертвой своенравному морскому царю, другая пропала без вести в бескрайних просторах моря, еще одна была выброшена на берег, и теперь утерявшие свою былую силу волны терзали ее, разбивая о камни.

Собравшись вместе, ладьи поплыли в ближайшую бухту, чтобы исправить повреждения, а затем продолжить свой нелегкий и полный опасностей путь.

* * *

Был солнечный ясный день, когда корабли вошли в устье Днепра. Теперь их было гораздо меньше, чем в начале пути. Три ромейских хеландии и одна русская ладья еще прежде повернули в сторону восхода солнца и направились к Корсуни – Херсонесу, вновь набиравшему силу после взятия его князем Владимиром. Остальные продолжили свой путь к Киеву.

* * *

Мечеслав, загребая веслом, вдыхал знакомый запах степного разнотравья, слушал пронзительные крики чаек, разговор спорящих между собой о вере отца Дионисия и гота-арианина, поглядывал на чистое голубое небо и вспоминал. Вспоминал, как первый раз вышел в море на Ормовой ладье, вспоминал ночевку у порогов недалеко от места, где сложил свою голову князь Святослав. Сколько уж лет минуло с той поры, когда молодым воином покинул он ее. И вот теперь после долгой разлуки, после многих испытаний возвращается он на родимую сторонушку. Недалече осталось до нее! Что же сталось с ней за эти годы, пока был он в краях чужедальних? Как встретит она его, земля, по которой томилось столько лет сердце, куда стремилась душа? Вот она, отчина, к которой вернулся, несмотря на лишения и невзгоды. Слава тебе, Господи! Славлю Тебя за то, что дал мне вернуться живым и невредимым! – мысленно благодарил Мечеслав Бога, сам того не замечая, переходя на шепот.

– Ты чего это опять ворожишь, аль кудесником стать надумал? Так ноне вроде бури не предвидится, – пробасил Торопша, отвлекая Мечеслава от раздумий. Мечеслав помолчал, затем, серьезно глянув на сотоварища, сказал:

– О Руси нашей думы мои.

– Эх, да разве ж кому ведомо, что нас там, на Руси, ждет!

– Что нас на Руси ждет, неведомо, а покуда, браты, смотреть надобно, чтобы стрелу печенежскую в гости не принять, – сказал проходивший мимо Гостята Лепич.

* * *

Преодолевая течение могучего богатыря, имя которому Днепр, ладьи плыли к конечной цели своего пути. С каждым днем, с каждым взмахом весла все ближе и ближе становилась родная земля и град Киев. Вот уже и коварные пороги, и остров Хортица, именуемый ромеями островом Святого Георгия, были пройдены. Мечеслав с упоением глядел на берега, и ему казалось, что каждое деревце, каждый куст, каждая былинка приветствуют его. Каждый холм, каждый лесок, росший у реки, каждый ручеек, впадающий в Днепр, казались ему знакомыми. И радовалась его душа, когда видел он, что чем ближе подплывали они к Киеву, тем больше появлялось на берегах градов малых и селений! Знать, растет и ширится земля Русская! Он возвращался! Возвращался на родную землю, после долгой разлуки, после трудностей и потерь! Возвращался, неся в себе радость и грусть!

Глава четвертая.

Все когда-то кончается, закончилась и долгая, полная опасностей дорога от Царьграда к Киеву. Ладьи, покинув воды Днепра, вошли в Почайну-реку и направились к месту, где теснились, прижимаясь друг к другу, насады, купеческие ладьи, новгородские струги, расшивы и многочисленные челны-долбленки местных рыбаков. Вскоре путешественники ступили на земную твердь под приветственные крики киевлян, работавших на причалах. Мечеслав, Дионисий, Торопша и Таисия распрощались с Гостятой Лепичем, вошли в городские ворота. Мечеслав с интересом разглядывал город, а он изменился за время его отсутствия. Киев, словно возмужавший отрок, стал плечами шире, лицом краше. Он опоясал себя новыми дубовыми стенами, кое-где на высоких валах, вместо деревянных, высились каменные башни. Узорнее и шире стали белокаменные хоромы великого князя. Стало больше и церквей православных, средь которых особой красотою выделялся храм Успения Богородицы, воздвигнутый при помощи мастеров греческих. Многое изменилось в граде, многое и осталось прежним, не было тут только Рады, как не было и идолов-богов, ее погубивших.

– Друже, расстаюсь я ныне с вами со всеми, но, думаю, свидимся мы еще! – сказал Торопша.

– Да и я пойду, сын мой, помолюсь в храме, отблагодарю Господа Бога нашего за счастливое окончание пути, со священниками переговорю да послание передам от настоятеля нашего монастыря митрополиту киевскому. Так что прощайте все! Свидимся ли, нет ли, о том не ведаю! Пути Господни неисповедимы! Но всегда буду вас всех добрым словом поминать и молиться за вас! Господь с вами, дети мои! Да хранит вас Бог! – Дионисий перекрестил сопутников, поклонился и торопливым шагом пошел в сторону Десятинной церкви. Все трое проводили его взглядами.

– Ан и мне пора! – сказал Торопша. Обнял на прощание Мечеслава, поклонился Таисии и, слегка прихрамывая, зашагал своей дорогой. Таисия снизу вверх с напряженным ожиданием смотрела на Мечеслава. «Не прогонит ли от себя, не отринет ли?» – билась в ее голове мысль, тревожа сердце. Мечеслав, угадав ее мысли, сказал:

– Пойдем, Таисия, здесь неподалеку изба Ормова должна быть. Если цела еще, там и поживем, пока я свои дела улажу.

Дом Орма стоял в целости и сохранности. Мечеслав отворил дверь, изнутри густо пахнуло нежилым духом. Пригнувшись, он вошел внутрь, Таисия следом. В избе все оставалось так же, как было, когда он с Ормом и Сахаманом покидал ее в далеком прошлом.

«Видать, Олег Волчий Хвост озаботился, чтоб избу не тронули; Орм, помню, просил его о том», – подумал Мечеслав.

– Да-а, непорядок, однако! – проговорил он, увидев углы, заплетенные паутиной, свисающие с потолка тенета и толстый слой пыли, покрывающий все вокруг.

Таисия принялась прибираться. Мечеслав немного постоял и вышел из избы, чтобы принести воды.

Наступил вечер. Мечеслав и Таисия сидели друг перед другом за столом в прибранной чистой избе. Тусклый красноватый свет заходящего солнца проникал в маленькое оконце из бычьего пузыря. Мечеслав смотрел на Таисию и думал, как она изменилась. Из веселой и дерзкой танцовщицы превратилась в тихую, скромную и грустную женщину, в которой появилось что-то такое, чего Мечеслав не мог объяснить сам себе. Ее глаза чем-то напоминали ему глаза Мануш, было нечто похожее в ее взгляде, что-то, шедшее от души, от сердца! И он чувствовал это, как чувствовал и ответственность за женщину, которая отправилась за ним в далекий тяжелый путь, в неизвестные ей земли, совсем чужая, плохо знающая язык и обычаи народа, средь которого ей предстояло жить.

– Завтра поутру отправлюсь по делам. А после надо отыскать купца, знакомца Ормова. Если он в Киеве, отдам ему, что осталось после смерти брата моего, чтобы он передал все родовичам Ормовым, живущим в варяжской стране. К княжескому двору сходить тоже надобно, ныне утомился, да и поздно уже. Как приду, на торжище сходим, снеди купим да сряду тебе, обносилась вон.

– Позволь мне на торг самой сходить, я и на стол накрою к твоему приходу, – сказала Таисия.

– Так ты же речь нашу плохо разумеешь. Того гляди заплутаешь, али изобидит да обманет кто?

– Речь вашу я знаю и понимаю, я многие годы слышала ее в «Золотом Вепре», да ты и сам меня многим словам научил! Отпусти меня, Мечеслав, я смогу, верь мне!

– Что ж, неволить не стану. Быть посему, иди! – Мечеслав достал кошель с монетами, положил его на стол перед Таисией и стал объяснять, как себя вести на торгу, что и в каких случаях делать. Беседу окончили, когда в избе стало совсем темно. Мечеслав встал из-за стола, зажег лучину. Таисия, поднявшаяся следом, подошла к Мечеславу. Он обернулся, посмотрел на женщину. И все-таки чем-то неуловимым и до боли знакомым она напоминала ему Мануш.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Таисия.

– Что? Да так, пустое, – сказал Мечеслав. – Почивать пора! Вона ложе Ормово, там спать станешь!

Мечеслав направился к скамье, на которой решил устроиться на ночь. Засыпая в темноте, Мечеслав услышал тихий Таисьин плач. Жалость и нежность всколыхнулись в душе Мечеслава, захотелось подойти к ней, обнять ее, успокоить, пожалеть.

Подавив в себе эти чувства, он заснул.

* * *

Утром следующего дня Мечеслав направился к княжескому двору. В гриднице, где Владимир принял его, было светло, яркий свет лучистым потоком лился в широкие окна новых княжеских хором, построенных русскими умельцами при помощи византийских мастеров. Мечеслав, поклонившись князю, посмотрел на него. Каким стал он, изменивший его судьбу? Человек, лишивший его отца, матери, сестры, но одаривший его мечом, свободой и самой жизнью. Человек, продолживший начатое князем Олегом собирание земель и давший новую православную веру государству, именуемому Русью.

Владимир сильно изменился со времени их последней встречи. Русые волосы уступали место ранней седине, посеребрившей клиновидную бороду, глубокая морщина протянулась между бровями к переносице, такие же морщины украсили чело князя, голубые глаза потускнели и излучали мягкий свет умудренного жизнью человека.

– Мечеслав, Мечеслав… – напрягая память, повторял Владимир, вглядываясь в его лицо. – Молвил мне о тебе купец новгородский Гостята Лепич.

– Ты мне, князь, меч даровал, когда в дружину принимал. Не осрамил я меча твоего. Побратим я Орма-варяга.

– Княже, это же тот самый Мечеслав, для которого я с Добрыней у тебя пощады просил, когда мы радимичей на Пищане разбили, – напомнил убеленный сединой воевода Волчий Хвост.

– Помню. Ты в Царьград просился, чтобы сестру отыскать? – спросил Владимир.

– Я, княже, – ответил Мечеслав.

– А отыскал ли ты сестру свою?

– Нет, княже, сгинула.

– Дозволь, княже, спросить у Мечеслава, где Орм, побратим его? – обратился Волчий Хвост к князю.

– Нет боле Орма, навеки остался в земле ромейской, – грустно произнес Мечеслав.

– Беда, – с сожалением произнес князь.

Олег Волчий Хвост вздохнул, тяжко, с вырвавшимся из груди надрывным стоном.

– А пошто ко мне пришел? – спросил Владимир после недолгого молчания. – Ежели в дружину проситься, приму, мне такие вои и мужи многоопытные надобны.

– Нет, княже, устал я кровь лить, покоя хочу.

– Отдыхай, воин, молись, – промолвил Владимир. На какой-то короткий миг Мечеслав уловил во взгляде князя, обращенном на него, понимание и сочувствие, ощутил единение и затаенную общую боль.

* * *

К вечеру Мечеслав вернулся на коне, что приобрел на торгу у старого знакомца. Знакомцем же тем оказался дед Жданок; мужичок-нянька, ухаживавший за ним, когда его, полоненного и израненного, везли в Киев. Мечеслав не поверил своим глазам, когда увидел его изрядно поседевшего и постаревшего, но все такого же бойкого и крепкого, расхваливающего на все лады своего конька:

– Бери, молодец, молодой купец. Ходкий конек из степи прибег. Кун не жалей, забирай скорей. Могутный конь, не конь – огонь.

Мечеслав подошел ближе к старику. Жданок поначалу не признал изменившегося за долгие годы отрока-радимича и, поздоровавшись с ним, продолжал нахваливать свой товар.

– Не дареного ли коня продаешь? – спросил Мечеслав.

– Тебе что за дело, мил человек? Дарен не дарен, а мой конь. Хочу продам, хочу даром отдам, а ты, ежели конь по нраву, бери, а нет – дале ступай, – проворчал Жданок.

Тогда-то и припомнил ему Мечеслав его же слова, запомнившиеся на всю жизнь:

– «Вот взрастешь, оженишься, детишек нарожаешь, тогда приходи, потолкуем мы всласть про мою жадность. Я, знаешь, не воин, защита мне князь, жить буду долго, застанешь меня на земле, если сам доживешь». Вот я и дожил, дедушко Жданок. Не признал? А рушничок-то радимичский, тобой даденный, по сию пору у меня.

Старик прищурился, пристально посмотрел на Мечеслава слезящимися глазами. Губы его дрогнули, он вымолвил:

– Никак радимич?! Мечеслав?!

* * *

В избу он вошел с крупным щенком, подаренным ему купцом Рулавом.

– Это тебе, Мечеслав. Ты Орму, спасителю моему, другом и братом верным был. Прими от меня этого щенка в знак уважения! Такого же я князю вашему Владимиру в дар преподнес. Щенок этот от суки наших северных волкодавов и греческого боевого пса – молосса. Пусть будет он тебе добрым другом! – сказал купец, вручая щенка Мечеславу.

Войдя в избу, Мечеслав отпустил щенка на пол. Щенок осмотрелся, стал обнюхивать избу. Таисия накрывала на стол и рассказывала, что на торгу ее случайно встретила служанка княгини Анны, приехавшая вместе с ней из Константинополя. Узнав, что она ромейка и недавно приехала из Византии, женщина отвела ее к Анне, а та, поговорив с ней, предложила быть в ее свите, так как скучает она по далекой родине, и разговоры с землячкой-единоверкой помогут ей справиться с тоской по родным местам.

– Что мне делать? – спросила она Мечеслава, садясь на скамью напротив него.

– Видать, сам Бог тебе помогает. Быть в хоромах княжеских – честь большая, да и легче станет тебе с соотечественницами, – сказал Мечеслав. – Я, знаешь, в путь собрался, места родные зовут, род свой радимичский хочу найти. Вернусь ли, нет ли, не ведаю. Изба эта отныне твоя, о том уговор имеется. Так что живи.

– Не нужна мне изба без тебя, Мечеслав! Возьми меня с собой. Не бросай одну. Не будет мне жизни без тебя! – запричитала Таисия.

– Нет! Быть тебе здесь! – жестким голосом сказал Мечеслав и чуть помягче добавил: – Отец Дионисий сказал, что покуда он в Киеве, навещать тебя станет, да и княгиня в обиду не даст. А еще вот защитника тебе принес! – Мечеслав, улыбаясь, потрепал щенку холку. – Ну, как кликать тебя будем?

Щенок, посмотрев на Мечеслава, напустил лужу. Отбежал в сторону и стал ждать, что же скажет новый хозяин.

– Вот тебе и сторож, вона сколь воды напустил! Нет, брат, завтра поутру во двор тебя отведу, не дело псу в избе быть! Чего уставился на меня, а? Как наречем пса? – спросил Мечеслав у Таисии, убиравшей щенячьи безобразия.

– Может, Аргусом? – сказала она.

– Что значит имя сие? – спросил Мечеслав.

– Жил в Греции, на острове Итака, царь, – начала свой рассказ Таисия, – звали его Одиссей. И вот однажды ушел он вместе с царями других греческих племен воевать против Трои.

– Слыхивал я про град этот, и про князя Одиссея от отца Дионисия, – сказал Мечеслав.

– И оставил он с маленьким сыном жену свою Пенелопу, – продолжала Таисия. – Долгих двадцать лет не было его дома, всякое пришлось ему пережить и испытать. И вот наконец вернулся он, совсем один, на свою родину. Но, возвратившись, узнал, что множество женихов хотели взять в жены его Пенелопу, чтобы царствовать на Итаке. Тогда обрядился он нищим и отправился во дворец, чтобы самому разузнать, что и как, а заодно расправиться с женихами. Никто не узнал его в этом обличье, и только верный пес Аргус признал его, замахал хвостом, но не смог подняться, так как был стар и болен, и умер, дождавшись своего хозяина.

– Что ж, про такого пса, – задумчиво согласился Мечеслав, – даже промолвить как-то грешно – «сдох». Он умер! Пусть и наш будет Аргусом.

Поужинали. Мечеслав сказал:

– Кошель я тебе оставил, на первое время, думаю, хватит, а пока собери мне чего-нибудь в дорогу, ухожу утром!

Таисия посмотрела на Мечеслава. Слезинки одна за другой медленно катились по ее щекам.

– Я буду ждать тебя, Мечеслав, буду ждать до самой своей смерти! – вымолвила она.

Перед глазами Мечеслава снова предстала Мануш. Он вспомнил, как она провожала его там, в византийской феме, на краю горного селения.

Мечеслав поднялся с лавки, подошел к Таисии, поцеловал ее в лоб.

– Давай почивать, завтра у меня путь-дорога дальняя. Иди, ложись, Таисия.

* * *

Надоедливые крики громогласных киевских петухов, возвещающих о начале нового дня, прервали сладкий сон Таисии. Она открыла глаза. Мысль о том, что Мечеслав должен покинуть ее, омрачила счастливое пробуждение. Вскочив с ложа, Таисия увидела, что Мечеслава нет в избе, она выбежала во двор, но там никого не было. Мечеслав ушел и, может быть, навсегда. Таисия зашла в избу, села на скамью и горько заплакала.

Глава пятая.

Мечеслав, сам того не замечая, поторапливал коня, стремясь поскорее достичь места, где появился на свет и откуда увозили его, раненого, уж, почитай, семнадцать годов назад. Вёдро согревало тело и душу, которая ликовала оттого, что скачет он по родной радимичской земле, а она ныне уже зовется Русью. Немало узнал он в Киеве о том, что творилось на Руси в его отсутствие. Поведали ему о крещении киевлян на Подоле в водах Почайны-реки, поведали и о том, что не все с радостью приняли веру новую, что плакали, когда кумиров их низвергали и боялись гнева богов старых, а некоторые, не признавшие веры новой, бежали. Бежал и Будила с несколькими волхвами в Новгород, да там начал смуту сеять против Христа и князя Владимира. И тогда порешили новгородцы во главе с верховным жрецом Богомилом и тысяцким Угоняем веры греческой не принимать и воеводе-посаднику Добрыне, коему князь повелел окрестить новгородцев, не подчиняться. И кричал Угоняй:

– Лучше нам помереть, нежели богов наших дать на поругание!

Разметали новгородцы мост на реке Волхов, засели на Софийской стороне, чтобы Добрыню с Путятой и дружины их не допустить в город. Начали бесчинствовать и творить непотребное. Разрушили церковь Преображения, хоромы Добрынины разорили, жену да родичей его смерти предали. Разгневался Добрыня и приказал тысяцкому Путяте переправиться ночью через Волхов. Высадился Путята с воями своими и давай рубить новгородцев. Завязалась меж ними сеча, а тут и Добрыня подоспел и велел предать огню избы. Убоялись новгородцы, что весь град выгорит, и покорились Добрыне, и зачинщиков выдали, средь которых и киевский купец Будила оказался. Молвили одни, что вои Путяты по приказу Добрыни его зарубили, другие же рекли, что, привязав каменья к ногам его, пустили Будилу в Волхов, вслед за идолами. И вроде бы перед тем молвил Добрыня Будиле: «Ты хотел своих богов, так ступай же за ними!» Вот так, видимо, наказал бог Будилу за смерть Рады. Правда, не стало через три года и самого славного боярина и богатыря Добрыни. Поведали Мечеславу и о том, как ходил Владимир князь на хорватов, как разбойный ярл Эйрик разорил и пожег Ладогу, как бились дружины княжеские против печенегов, разорителей земли Русской, как стояли Белгород и другие грады супротив них и как погиб в битве со степняками Ратша. Узнал Мечеслав и о недавней кончине в одном из монастырей Рогнеды-Гориславы, бывшей жены Владимира, которую Мечеслав видывал, еще будучи младым дружинником. Рассказали ему и о том, что стал князь Владимир после принятия новой веры благочестив, добр и хлебосолен, что воздвигаются храмы православные по всей Руси, меняется и обновляется жизнь на земле его.

Так, в раздумьях и воспоминаниях, незаметно подходил к завершению долгий путь, проделанный Мечеславом от Киева до родных радимичских лесов. Знакомые с детства места заставляли радостно биться сердце. Вот на взгорке показалась сосна, стоявшая ото всех особняком, словно изгой, и возвышавшаяся над остальными деревами. Будучи мальцом, часто забирался он на нее и, сев на одну из веток, гадал, что же там, далеко, за лесами и реками? И не чаял он тогда, что окажется гораздо дальше тех мест, что видел с ее вершины. Подъехав ближе, Мечеслав спешился, подошел к дереву, огладил ладонью шершавый ствол. Чуть постоял, вернулся к коню и, взяв его за повод, направился в чащу.

Капище стояло не тронутым, но и не ухоженным; частокол обветшал, подгнившие воротные столбы упали, но ведущая к нему тропинка хоть и едва заметная была, не звериная – людская. Внутри все заросло травой, обросшие мхом, почерневшие от времени истуканы с упреком поглядывали на Мечеслава, и только старый дуб, богатырь в три обхвата, коему доверял он, будучи отроком, свои мысли и чаяния, добродушно протянул к нему мощные ветки, напоминавшие руки бывалого воина. Мечеслав поклонился. Нет, не как божеству, как старому знакомцу, другу, как дереву, почитаемому его родом.

Чаща кончилась, Мечеслав посмотрел вперед. Тропа, огибая огромный величиной с медведя серый валун, делала поворот. Там, за поворотом когда-то стояло его родовое селище.

«Ныне от него и угольев, наверное, не осталось», – подумал Мечеслав.

Миновав поворот, он резко остановил коня. Перед ним, словно в сказке, стояло сельцо. На лугу, недалече от крайних изб, играли дети, между избами сновали занятые своими делами селяне. Мечеслав спрыгнул с коня, перекрестился, пошел неторопливым шагом, словно сдерживая себя, от чего – не знал. Войдя в село, он в окружении увязавшихся за ним детей направился к месту, где когда-то стояла изба, в которой он родился.

– Зри, Мечеславко, пришлый до вашей избы идет, – сказал один из мальцов, обращаясь к светловолосому, рослому, голубоглазому мальчугану. Тот промолчал, с любопытством поглядывая на незнакомца. Мечеслав, вздрогнувший при упоминании своего имени, тоже глянул на мальчишку, а затем обратил свой взор к месту, куда звало его сердце все эти годы. Теперь там красовалась новая изба. Мечеслав хотел спросить одноименного себе мальчика, чья это изба, но вдруг увидел, как из нее вышли русобородый мужчина и молодая женщина с корчагой в руке. Мечеслав подошел ближе. Женщина обернулась и посмотрела в его сторону. И тут Мечеслав увидел чернеющую родинку на ее подбородке.

– Красава… – прошептал он.

– Мечеслав! – вскрикнула женщина, выронила корчагу и кинулась к нему. – Мечеслав! Мечеславушка! Братец! Жив! Ай, не признала я тебя сразу, глупая! – причитала она.

– Красава, сестрица! – Мечеслав обнял ее. Они так и стояли, обнявшись, когда из дома вышел седой высокий старик. Мечеслав, завидев его, выпустил из объятий сестру.

– Отец! – только и смог выговорить он. – Отец! Ты жив!

Они были все живы, и это было чудо для него и для них. Старик, обняв его, положил ему ладонь на темя, потрепал пальцами его волосы, как сделал когда-то, уходя на битву, и от этой давней и незабытой ласки Мечеслав заплакал, не стесняясь слез своих.

– Вот муж мой, Радим, – сказала Красава, подводя к Мечеславу русобородого мужчину. Мечеслав и Радим обнялись.

– А это Мечеславушка, сын наш, в твою честь названный, – сказал Радим, поглаживая по голове светловолосого мальчонку. Мечеслав подошел к нему и, подняв на руки, прижал к груди.

– Красава, накрывай на стол, – громко сказал старик. Красава побежала в избу, чуть погодя за ней вошли мужчины, чинно рассаживаясь за столом, на котором уже стояли мед и закуски.

Долго рассказывал Мечеслав о годах, прожитых им вдали от родных мест, поведал он о своих похождениях, несчастиях, бедах и радостях. С суровым лицом слушал его старый отец, с интересом внимал словам его Радим, стоя в сторонке, утирала тайком слезы Красава, открыв рот, ловил каждое его слово маленький Мечеславко.

– А что же случилось, батюшка, после того, как ушел ты с киевлянами ратиться? – спросил Мечеслав.

– Как узнал я, что варяги да поляне киевские выступили для того, чтобы места эти и люд, на них живущий, покорить, собрал мужей-охотников из сельца нашего и пошел к Пищане-реке, где старейшины родов да князья племенные войско собирали. Случилось так, что там же и одолели нас вои Владимировы. Потому так сталось, что всяк бился сам по себе, без строю. Молвил я князьям да старейшинам о том, что не одолеть нам киевлян в чистом поле, надобно заманить их ложным бегством в леса, да там стрелами бить, а как утомятся и порушат свой строй, вот тогда и ударить всем заедино. Но ослушались они меня, и хоть поначалу храбро мы стояли, но были биты, оттого что менее искусны в рати и оружны худо. Так-то было. Удалось мне с воями своими и теми, что к нам пристали, отбиться от киевлян, но оставили мы на поле брани половину из тех, что я с собой из городца нашего привел.

Старик помолчал и продолжил рассказ:

– Когда же возвращались мы, то столкнулись с воями Владимировыми недалече от нашего селища. Решил я тогда отвести их подале от вас, а заодно упредить, чтобы в лес уходили. Я и Вьюнка к вам послал, сам же с воями напал на находников. Но пришлось нам в лес спешно уходить, оказалось, это только передовая сотня вражеская была, а за ней остальное воинство тянулось.

– Слыхивал я о том. Орм-варяг, брат мой названый, поведал мне, как все было, – промолвил Мечеслав.

– Волхва нашего Веда, что нежданно к нам на помощь пришел и супротив многих ворогов с одним посохом стоял, стрелами побили, – будто не слыша сына, продолжал ушедший в воспоминания Гремислав. – Он, когда умирал, просил, чтобы ты на капище волхвовал, молвил, что дар у тебя.

Вспомнив старого волхва, Мечеслав вздохнул.

– С затеи же нашей ничего не вышло, пожгли сельцо вороги. Видимо, переняли вороги Вьюнка, не дошел он до вас. Пришли мы на пепелище. Люди, что в лесу схорониться успели, молвили, будто посекли тебя вои Владимировы, тело же твое в реку сбросили. Видать, спутали. Эх, знать бы мне о ту пору, что ты жив, может, по-другому все сладилось. Они же поведали мне о том, что Красаву в полон увели, на потеху князю. Схоронил я матушку вашу, отрыл тайник, где у меня злато и серебро лежало, и отправился за войском вдогон, Красаву из полона вызволять. Да вот только напала на меня в лесу рысь-пардус. Пока от ран оправился, Красаву в Царьград увезли. Тогда сговорился я с купцом киевским и на другой год отплыл на одной из его ладей в Царьград. Все шло ладно, но недалече от устья Дунай-реки ладья, на которой я плыл, разбилась в бурю о каменья. Подобрали меня болгары, рыбаки, знахарь их исцелил меня, а как узнали они про мою беду, снарядили меня в путь-дорогу да злато-серебро мое вернули. Отблагодарил я их и отправился дальше. И все бы ничего, да пошел царь ромейский Василий на болгар, да почали они меж собой ратоборствовать, пришлось ждать, покуда не замирятся они, а тогда и отправился я к Царьграду. На пути меня не раз под стражу брали, думая, что я лазутчик болгарский, но, узнав, что я купец русский и услышав звон монет из моей мошны, отпускали. Так вот и добрался после испытаний многих до Царьграда. Боги помогли мне, насилу отыскал я Красаву, хоть и не надеялся уже, и выкупил ее у купца-варяга, коего Смидом звали. Когда же собрались мы в обрат, началось меж ромеев нестроение, заступили путь морской корабли мятежные и не можно стало через Босфор незаметно проплыть. Вот и пришлось нам ждать, покуда не одолели мятежников под градом их ромейским Хрисополем называемым. Тогда и отплыли мы на Русь и, слава Перуну, добрались до родной земли. Вернулись мы, избу поставили, люд пришлый приходить стал, селиться по соседству, да и свои, кто в живых остался. Так вот и зажили, и поныне так живем.

– Значит, это я тебя видел на торгу невольничьем в Царьграде? А я-то думал, почудилось! – сказал Мечеслав, ударяя кулаком по столу. – Да, воистину пути Господни неисповедимы! – перекрестившись, воскликнул он.

– Гляжу я, Мечеслав, ты веру чужую принял, как князь твой Владимир, которому ты служил! А ведь это тот самый князь, что мать вашу погубил! Он же сестрицу твою в полон увел, холопкой сделав, и обиталище наше, разоривши, пожег! Ныне же племена, роды вольные славянские под свою руку силой берет! Богов своих отверг, позабыл, продал за царевну греческую и, изменивши им, надругался над ними! – вскричал старик, глядя на Мечеслава гневным взором.

Думы мои такие: каждый человек может жить по своему разумению, каждый вольным на свет рожден и дани никому давать не должен. Сколь племен славянских есть, и у каждого уклад свой, свои обычаи, отличные от других, и неладно это, чтобы одно племя над другим стояло, тем более люд пришлый! Мы, Мечеслав, род свой ведем от князей родовых словенских, народом выбранных. Так что не простого ты роду, а потомок княжий. Но пришли варяги и порушили устои наши и стали править на землях наших. Долго противились мы этому, но извели находники род наш, один я остался. Вот и решил с другами покинуть землю родную и подался в земли радимичей. Другов своих я здесь потерял, зато матушку вашу обрел. Так и остался в местах этих глухих, в лесах дремучих, решил покой для себя обрести, ан не вышло.

В отцовой избе повисла напряженная тишина. Мечеслав, словно очнувшись ото сна, сказал:

– Не кори меня, батюшка. Не все идолы такие добрые, как у нас на капище, иные кровь людскую пьют, и деву, что люба мне была, они погубили! А вера Христова добру и терпению учит, и не вся о том правда, что люд славянский креститься не хочет! Владимир и сам славянской крови, мать его Малуша славянского племени! Князь же, веру православную приняв, милосерднее стал, добрее к людям и тем грехи свои искупил! Слыхивал ли ты, что чернецы-монахи христианские, Кирилл и Мефодий, письмена славянские создали, а мастера ромейские помогают нам грады каменные строить и храмы лепотные? – сказал Мечеслав.

– На что нам письмена их? У нас свои берестяные грамоты имеются, со своими знаками! Их храмы каменные есть избы мертвые. Древо живо, каменья мертвы! Потому и боги наши из древа живы поныне, а греческие, что в каменных избах живут, мертвы! Робичич же твой насильничает и кровушку людскую льет, заставляя люд славянский веру ромейскую принимать! У нас вера своя имеется, пращурами нашими даденая! Те же, кто от родов отходит, корни свои теряет! Оттого нестроение, оттого люд наш худой делается, – закричал отец, бледнея. Его взгляд, поблекшие от старости глаза стали жестокими и колючими.

– Люд худой – от злобы, зависти и жадности! Христос же учит избегать сих пороков! Боле, отец, спор вести не желаю, поскольку не пристало мне старшему перечить, так как сказано в заповедях: «Почитай родителей своих», да и пращурами нам то же завещано. Не о том надобно речь вести, повстречавшись после долгой разлуки! Одно хочу молвить! Был я во многих землях и видел там силу великую воинскую, и каждый норовит в тех землях поживиться, а многие, в нашу сторону взирая, думу думают, как ополчиться на нас. А ведь бывало, что платили мы дань хазарам да варягам, и горели наши грады и веси! Не нашу ли землю по сию пору печенеги зорят? Так вот, ежели будем мы порознь, сломит нас ворог, а чтобы избежать сего, надобно нам единство: князь один и вера единая! – Мечеслав медленно встал, вышел из-за стола. – Не серчай, тятя! Позволь мне избу покинуть. Душно мне, нездоровится, видать, раны былые проснулись, – сказал он и вышел во двор. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Мечеслав, почувствовав облегчение, присел во дворе на скамью. Думы о житье человеческом нахлынули на него, словно морская штормовая волна. Он сидел, склонив голову, глядя невидящим взором прямо перед собой, когда его, как ему показалось, окликнул голос матери. Нет, это была Красава.

«Господи, как же похожи их голоса, завтра же надобно на буйвище сходить, матушке поклониться», – подумал Мечеслав.

– Мечеслав! – вновь раздался встревоженный голос Красавы. Открылась дверь, из избы вышел Радим. Подойдя к Мечеславу, он положил ладонь ему на плечо:

– Не серчай. Отец тебя ежедень поминал, кручинился.

– Пойдем, Мечеславушко! Батюшка к столу кличет! – сказала Красава.

* * *

До поздней осени, до самого листопада, прожил Мечеслав в родном сельце, помогал по хозяйству, в доме и в поле, мастерил поделки из дерева и игрушки для детворы. Часто ходил он с Радимом силки ставить да с маленьким Мечеславом – по грибы и ягоды, рассказывал ему о землях дальних, о битвах великих, о царях, князьях и витязях славных, обучал его искусству воинскому, как когда-то обучал его отец. Особо радовалась возвращению брата Красава, начавшая уже поговаривать, что пора бы ему, Мечеславу, жениться, уж и невесту стала подыскивать. Но однажды вечером, обратившись к отцу, он сказал:

– Уйду я, батюшка, как солнце взойдет. Долг у меня перед сотоварищем своим погибшим. Невеста у него средь торков осталась, надобно найти ее, кошель да вещи товарища передать. Куда далее мой путь ляжет и когда вернусь, не ведаю! Как не ведаю, буду ли жив. Но коли жив буду, навещать вас стану, а может, и здесь осяду. Одно же знайте: что бы ни стряслось, буду я о вас помнить, как помнил всегда, потому что вы есть род мой, потому что дороги сердцу моему! А теперь хочу одарить вас на прощание. – Мечеслав подошел к углу, где лежали его пожитки, и взял суму. Вынув из нее кошель с монетами, отдал его отцу. – Это вам, батюшка, не держите на меня обиды, коли что не так! – сказал Мечеслав, поклонившись отцу. Старик протянул к челу Мечеслава сморщенную, покрытую коричневатыми пятнами, с крючковатыми пальцами руку и потрепал его по волосам.

– Да чего уж там… – сказал он со слезами на глазах и обнял сына.

Мечеслав усадил отца на лавку, бережно достал из сумы тряпицу и, развернув ее, вынул маленький образок Покрова Пресвятой Богородицы, уместившийся у него на ладони.

– Пусть образ сей хранит вас, пусть отведет беды от вас Пресвятая Богородица! Примите от меня этот дар! Он сбережет вас от насилия! Если придут сюда вои княжеские обращать вас в веру греческую, покажите им образок и скажите, что Мечеслав, сын и брат ваш, служил князю Владимиру! А лучше в Бога уверуйте, как уверовал в него я! – проговорил Мечеслав, обращаясь к Радиму и Красаве. – А это тебе на ловитву ходить, – сказал он, доставая из сумы свою шапку, опушенную соболем, и водружая ее на голову Радима, – и коня вам оставляю, в хозяйстве сгодится. Назад пеше пойду.

– Ну, за это отдарю я тебя своей шапкой бобровой, будешь к князю на пиры в ней ходить! – сказал Радим.

– То добрый подарок, Радим, в такой шапке, как у тебя, можно и к базилевсу Царьградскому в гости, – улыбнулся Мечеслав и посмотрел на Мечеславко. – Тебе, Мечеслав-меньшой, вот это, береги! – сказал он, протягивая мальчонке нож, что приобрел он вместо того с рукоятью, изготовленной в виде пардуса. Тот нож, подаренный Мечеславу Ормом, он оставил на память своему сыну, оставшемуся в ромейских землях.

Утром, распрощавшись со всеми, он зашагал по лесной дороге в сторону Киева. Легкий осенний заморозок бодрил, заставляя шагать веселее. Миновав поворот, за которым скрылось его родное селение, Мечеслав свернул к старой сосне.

– Прощай! Когда еще свидимся? Да и свидимся ли? – сказал он и, кинув грустный, прощальный взгляд на дерево, зашагал к тропе. Отойдя от сосны не более полусотни шагов, он, словно что-то почуяв, оглянулся. На одной из веток, махая ему рукой, сидел маленький Мечеславко. Махнув ему в ответ, Мечеслав улыбнулся и продолжил свой путь.

Деревья, молчаливо взиравшие на одинокого путника, готовились к зиме, стеснительно снимали свои красочные наряды, чтобы весной вновь надеть платья из молодой листвы, и только сосны и ели, как всегда, стояли зеленые, да рябина не желала расставаться со своими ярко-красными бусинами-ягодами. Осенний ветер раскачивал макушки деревьев, опадала листва, устилая желто-бурым ковром землю, шелестела под ногами идущего по тропе Мечеслава. Ее прелый, сырой запах, напоминавший запах грибов, приносил в душу умиротворение. Вдоль тропы неторопливой змейкой медленно тек, напевая свою журчащую песню, прозрачный ручей. Так же неспешно текли и мысли Мечеслава, думавшего о том, куда выведет его этот путь, вернется ли он вскоре в родное сельцо или поселится в Киеве, где ждет его Таисия. В последнее время она часто являлась к нему во снах вместе с Мануш и Радой. Станет ли он вновь воином в дружине князя Владимира или подастся на порубежье оборонять Русь от печенегов? А может, приведет его дорога в тихую монастырскую обитель, где посвятит он себя служению Богу? Не было у него на то ответа. Не ведал он, какой путь укажут ему душа и сердце.

Сверху послышался шорох. Отвлекаясь от раздумий, Мечеслав поднял голову. Там, прыгая с ветки на ветку, спешила куда-то по своим делам непоседливая белка. Осеннее сероватое небо казалось опутанным паутиной из-за оголенных верхушек деревьев. Летом солнечные лучи едва проникали сквозь густую листву, а сейчас лес посветлел, обретая какое-то особое очарование. Где-то неподалеку застрекотала сорока, перепрыгнул через ручей и умчался в заросли орешника испуганный заяц. Мечеслав, почувствовав опасность, насторожился. Зоркий глаз уловил, как впереди у дороги шевельнулись кусты. Остановившись, он прислушался, ловя многочисленные шумы леса, пытаясь понять, опасны ли они, но затем уверенно зашагал дальше. Не успел он сделать и десяти шагов, как из-за деревьев на тропу вышли два лохматых и бородатых мужика в сермяжных потрепанных полукафтаньях. В руках одного из них был ослоп, другой, в драном треухе, держал топор с коротким топорищем.

«У ромеев тати, и на Руси тати, не будет мне от них покоя!» – подумал Мечеслав и резко отскочил в сторону. Ойкнув, к его ногам неуклюже упал с дерева паренек в овчинной безрукавке и посконной рубахе с рогожиной в руках, которую он неудачно пытался накинуть на голову Мечеслава.

– Что, молодец, не вышло? – Мечеслав улыбнулся, глядя на лежащего в листве испуганного парня.

– От бестолочь! – зло сказал мужик в треухе и, перекидывая топор из руки в руку, медленно, в сопровождении своего сотоварища, двинулся на Мечеслава. Оглянувшись, Мечеслав увидел, как еще три разбойника, одетые кто во что, вышли из леса позади него, отрезая путь к отступлению. Двое из них были вооружены дубинами, а один приближался с копьем. Мечеслав сделал шаг к краю тропы, прислонился спиной к дереву, и оно прикрыло его с тыла, словно верный товарищ. Лиходеи медленно приближались. «Словно зверя дикого обложили», – подумал Мечеслав.

– Снимай, купчина, кафтан иноземный, отдавай мошну, оружие, да ступай себе далее с миром, – сказал бородач в треухе, приступая к Мечеславу. Лежащий на земле паренек начал медленно подниматься и вдруг быстрым движением выхватил из-за пояса широкий нож. Мечеслав ударом ноги выбил оружие из его рук.

– Не озорничай, – сказал он молодому татю и, посмотрев на его товарищей, добавил: – Отпустили бы вы меня, браты, по-добру по-здорову, злато да серебро не мое, а порты да кафтан мне самому надобны!

Бородач в треухе замахнулся топором. Мечеслав перехватил его руку, ухватил за кушак и, присев, перекинул через себя. Разбойник, ударившись спиной об землю, захрипел. Его товарищ, вооруженный копьем, побежал на Мечеслава, пытаясь поразить его в грудь. Чуть отклонившись, Мечеслав ухватился за древко и потянул его на себя; разбойник, едва успевший остановиться, попытался вырвать оружие, но Мечеслав неожиданно отпустил древко. Лиходей, попятившись, упал на спину, выронил из рук копье. Следующий за ним разбойник споткнулся об распростертое тело и упал.

– Что ж ты, друже, копьецо имеешь, а владеть им не обучился? – Мечеслав поднял с земли оброненное копье. Тать, завидев направленное ему в лицо смертельное жало, стал отступать, двое других топтались в нерешительности за его спиной.

– Может, со мной сразишься, Мечеслав?

Из-за дерева, прихрамывая, вышел седоватый с неухоженной кучерявой бородой мужик в надвинутом на глаза колпаке, добротных синих портах, кафтане, подвязанном красным кушаком с кистями, и мало ношенных сапогах. Весь его вид выдавал предводителя разбойников. Мечеслав настороженно посмотрел на него, пытаясь понять, откуда тот знает его имя, не упуская при этом из виду остальных. Голос говорившего показался ему знакомым.

– Почему сразу не вышел силой померяться, а этих увальней наперед послал, и откуда знаешь имя мое?

– Видать, старшой, не признал меня. А наперед не пошел потому, что учу их, – предводитель кивнул на ватажников. – Без бою ратиться не научишься.

Разбойник с топором пришел в себя, приподнялся и схватился за топорище.

– Охолонь, Пыря! – крикнул ему главный тать. Обладатель топора удивленно глянул на вожака.

– Сотоварищ это мой, – пояснил предводитель ничего не понимающим сотоварищам. – Знать, позабыл ты, старшой, как мы с тобой да с другами нашими острожек от печенегов обороняли да за базилевсов ромейских кровь свою проливали!

– Торопша! Ты! – воскликнул Мечеслав, наконец-то признавший старого доброго знакомца.

* * *

Ранний осенний вечер незаметно вошел в лес, сделав его неприветливым и мрачным. Мечеслав, Торопша и его сотоварищи сидели вокруг костра. Тихо потрескивали влажные ветки, весело плясали языки пламени, освещая поляну, на которой расположился стан разбойников. Стан состоял из землянки, небольшого навеса, накрытого еловыми лапами, и четырех бревен, лежащих вокруг кострища. Мечеслав, только что закончивший рассказ о себе, спросил:

– И как же ты, друже, татем стал? Пошто же вы люд губите да нажитое отнимаете? Не богоугодное то дело!

– Не суди, да не судим будешь, – ответил Торопша. – В Турове лишил я живота сына знатного боярина за то, что тот конем меня, пешего, толкнул да еще, псом обозвавши, плетью огрел. Боярин же с челядинами своими да кметями изловить меня удумали. Тогда ушел я в леса, тут Пырю с другами его повстречал и к ним прибился, а они меня старшим признали. Но вот что молвить тебе хочу: не от жадности и злобы стали мы татями. Пырю насильно пытались заставить веру новую принять, только не захотел он, в леса ушел, женку его увели, куда, не ведомо. Пыря думает, что приглянулась она боярину, что с воями приходил да со священником. А Покора, – указал Торопша на мужика, пытавшегося проткнуть Мечеслава копьем, – купчина киевский разорил, Вятко от тиуна бежал, обвинил его пес княжий в краже коня, коего он не брал. Вот за беды наши и зорим мы купчин и слуг боярских да княжеских, смердов же не обижаем. А татей, что безвинно люд простой губят, мы сами три дни назад побили, двоих сотоварищей своих в сече потеряли.

– Слух до нас дошел, – встрял в разговор Пыря, – что милует всех Владимир. Пошли мы к Киеву у князя прощения просить, да по пути прознали, что отменил он указ свой, велел казнить всех татей и даже виру за головы принять отказался. И вернулись мы опять в леса, нет нам возврата к мирной жизни, нас или местьники жизни лишат, или князь казни предаст!

– Что ж, не серчайте, браты, коли что не так молвил. Но ведаю одно: надо вам к вере истинной идти, в ней ваше спасенье. Идите к Богу, он милосерден, примите веру, может, и простит князь грехи ваши и учинит справедливый суд, я же поспособствую вам, ко князю пойду, к знакомцу своему отцу Дионисию! Ну а ежели выйдет не по-нашему, тогда идти вам надобно на земли новые, или в леса, где власти княжеской нет, или на порубежье к люду вольному! – сказал Мечеслав.

– Да мы и сами о том думали, – молвил Торопша.

Мечеслав, вынув из мошны горсть монет, передал их сотоварищу:

– Возьмите, браты, вам они надобны будут для того, чтобы жизнь свою сызнова начать.

– Что ж, Мечеслав, благодарствуем за доброту твою! Что дале будет, неведомо, но об речах твоих мы подумаем. Эх, жаль, что уходишь ты поутру, и встреча наша недолгой была, а то бы вспомянули о былом, на ловы сходили бы, зверя-то здесь видимо-невидимо! Ну да ладно, пора на покой, – сказал Торопша и, положив руку на плечо Мечеслава, добавил: – Рад был я встрече нашей, старшой, а то уж и не чаял свидеться с тобой. Может, останешься?

– Коли друг добрый просит, почему не погостить? – сказал Мечеслав, обнимая Торопшу.

* * *

Погостив у Торопши, Мечеслав продолжил свой путь, а на прощание сказал бывшему соратнику:

– Об одном прошу, дождись меня до лета. Коли не появлюсь, ступайте своим путем.

И вот теперь он неторопливым усталым шагом подходил к воротам Киева. Месяц-студень решил показать свой суровый норов, осыпая землю снегом и пугая людей ветром и морозом. Сторожа, ежась и прикрываясь от порывов ветра, пыталась закрыть тяжелые дубовые ворота, обитые железом. Мечеслав уже хотел пройти между створками, когда грубый голос окликнул его:

– Эй, молодец, кудай-то ты поспешаешь? А ну, други, держи его!

Высокий усатый ратник в тулупе, одетом поверх кольчуги, преградил путь Мечеславу острием копья. Долго выспрашивал, кто таков и что надобно ему в Киеве. Покашливая, к ним подошел пожилой седобородый воин.

– А ну, угомонитесь, сороки! Пропустите воина славного Мечеслава!

– Викулич, ты ли это, старинушка?! Сколь лет, и все в стороже! – воскликнул радостно Мечеслав.

– Я, Мечеславушко, еще при княгине нашей Ольге град этот от печенегов оборонял и на стороже его буду, покуда не настанет мой смертный час! – сказал Викулич. Поговорив со старым знакомцем, Мечеслав отправился дальше. Вскоре он подходил к Ормовой избе, у дверей которой его встретил огромный молодой пес. Завидев чужого, он оскалился, зарычал, шерсть на холке встала дыбом. Мечеслав сказал:

– Ты что же, псина, хозяина не признал? А ведь я тебя, щеня, на руках пестовал.

Услышав знакомый голос, пес перестал лаять, приподнял уши.

– Ну и здоров ты, братец, – Мечеслав, присев на корточки, протянул собаке руку. Аргус, принюхиваясь, почуял запах, знакомый со щенячьего возраста, ткнулся холодным носом в протянутую теплую ладонь и, облизнув ее шершавым языком, завилял хвостом. Мечеслав погладил собаку по голове, почесал за ушами, потрепал холку. Пес, помахивая хвостом, стоял, прищурившись от удовольствия и подаренной ему ласки. Услышав голос, доносящийся из избы, Мечеслав привстал.

– Аргус! Что ты там разлаялся! Покою от тебя нет, на кого ты?

Дверь отворилась, и на пороге появилась Таисия.

– Мечеслав! – прошептала она, прислоняясь спиной к стене. От неожиданности силы покинули ее. Мечеслав шагнул к ней. Таисия бросилась к нему и, обняв за шею, рыдая, уткнулась в плечо.

– Вернулся! Наконец-то ты вернулся! Я так ждала тебя, Мечеслав, каждый день ждала! – повторяла она сквозь слезы.

Волна любви и нежности захлестнула Мечеслава, он крепко прижал к себе теплую, пахнущую уютом Таисию.

– Ну что ты, будет, не печалуйся! Любая ты моя! Таисьюшка! Вернулся я! – сказал он, глядя через отворенную дверь на прибранную избу, почувствовал, что это именно то место, куда он так стремился. Почувствовал, что это его дом, и прошептал: – Вернул-ся!