Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период).

ИЗ КНИГИ СТИХОВ «БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ». (1902).

Из цикла «Четверогласие стихий».

Гимн Огню.

1.

Огонь очистительный, Огонь роковой, Красивый, властительный, Блестящий, живой!

2.

Бесшумный в мерцанье церковной свечи, Многошумный в пожаре, Глухой для мольбы, многоликий, Многоцветный при гибели зданий, Проворный, веселый и страстный, Так победно-прекрасный, Что, когда он сжигает мое, Не могу я не видеть его красоты, — О красивый Огонь, я тебе посвятил все мечты!

3.

Ты меняешься вечно, Ты — повсюду другой. Ты красный и дымный В клокотанье костра. Ты — как страшный цветок с лепестками из пламени, Ты — как вставшие дыбом блестящие волосы. Ты трепещешь, как желтое пламя свечи С его голубым основаньем. Ты являешься в быстром сиянье зарниц. Ты, застывши, горишь в грозовых облаках — Фиолетовых, аспидно-синих. Ты средь шума громов и напева дождей Возникаешь неверностью молний, То изломом сверкнешь, То сплошной полосой, То как шар, окруженный сияющим воздухом, Золотой, огневой, С переменными красными пятнами. Ты — в хрустальности звезд и в порыве комет. Ты от солнца идешь и, как солнечный свет, Согревательно входишь в растенья И, будя и меняя в них тайную влагу, То засветишься алой гвоздикой, То зашепчешь, как колос пушистый, То протянешься пьяной лозой. Ты как искра встаешь Из глухой темноты, Долго ждешь, стережешь. Кто пришел? Это ты! Через миг ты умрешь, Но пока ты живешь, Нет сильней, нет страшней, нет светлей красоты!

4.

Не устану тебя восхвалять, О внезапный, о страшный, о вкрадчивый! На тебе расплавляют металлы. Близ тебя создают и куют Много тяжких подков, Много кос легкозвонных, Чтоб косить, чтоб косить, Много колец для пальцев лилейных, Много колец, чтоб жизни сковать, Чтобы в них, как в цепях, годы долгие быть И устами остывшими слово «любить» Повторять. Много можешь ты странных вещей создавать: Полносложность орудий, чтоб горы дробить, Чтобы ценное золото в безднах добыть, И отточенный нож, чтоб убить!

5.

Вездесущий Огонь, я тебе посвятил все мечты, Я такой же, как ты. О, ты светишь, ты греешь, ты жжешь, Ты живешь, ты живешь! В старину ты, как Змей, прилетал без конца И невест похищал от венца. И, как огненный гость, много раз, в старину, Ты утешил чужую жену. О блестящий, о жгучий, о яростный! В ярком пламени несколько разных слоев. Ты горишь, как багряный, как темный, как желтый, Весь согретый изменчивым золотом, праздник осенних листов. Ты блестишь — как двенадцатицветный алмаз, Как кошачья ласкательность женских влюбляющих глаз, Как восторг изумрудный волны океана, В тот миг как она преломляется, Как весенний листок, на котором росинка дрожит и качается, Как дрожанье зеленой мечты светляков, Как мерцанье бродячих огней, Как зажженные светом вечерним края облаков, Распростерших свой траур над ликом сожженных и гаснущих дней!

6.

Я помню, Огонь, Как сжигал ты меня Меж колдуний и ведьм, трепетавших от ласки Огня. Нас терзали за то, что мы видели тайное, Сожигали за радость полночного шабаша, — Но увидевшим то, что мы видели, Был не страшен Огонь. Я помню еще, О, я помню другое: горящие здания, Где сжигали себя добровольно, средь тьмы, Меж неверных, невидящих, верные — мы. И при звуках молитв, с исступленными воплями Мы слагали хваленья Даятелю сил. Я помню, Огонь, я тебя полюбил!

7.

Я знаю, Огонь, И еще есть иное сиянье для нас, Что горит перед взором навеки потухнувших глаз. В нем внезапное знанье, в нем ужас, восторг Пред безмерностью новых глубоких пространств. Для чего, из чего, кто их взял, кто исторг, Кто облек их в лучи многозвездных убранств? Я уйду за ответом! О душа восходящей стихии, стремящейся в твердь, Я хочу, чтобы белым немеркнущим светом Засветилась мне — смерть!

29 Декабря 1900.

7. Гимн Огню. Из цикла «Четверогласие стихий». ИЗ КНИГИ СТИХОВ «БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ». (1902). КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ[57]. РУССКАЯ ПОЭЗИЯ НАЧАЛА XX ВЕКА. (Дооктябрьский период). Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период).

Добужинский М. В.

Окно парикмахерской.

Акварель, гуашь, уголь. 1906.

Государственная Третьяковская галерея.

Двойная жизнь.

Мы унижаемся и спорим С своею собственной душой. Я на год надышался морем, И на год я для всех чужой.
Своих я бросил в чуждых странах, Ушел туда, где гул волны, Тонул в серебряных туманах И видел царственные сны.
В прозрачном взоре отражая Всю безграничность бледных вод, Моя душа, для всех чужая, Непостижимостью живет.
Поняв подвижность легкой пены, Я создаю дрожащий стих И так люблю свои измены, Как неизменность всех своих.
Недели странствий миновали, — Я к ним вернусь для тишины, Для нерассказанной печали И для сверкания струны.
В тот час, когда погаснет солнце, Она забьется, запоет — Светлее звонкого червонца И полнозвучней синих вод.

<1902>

Испанский цветок.

Я вижу Толедо, Я вижу Мадрид. О белая Леда! Твой блеск и победа Различным сияньем горит.
Крылатым и смелым Был тот, кто влюблен. И белый на белом, ликующим телом, Он бросил в столетья свой сон.
Иные есть птицы, Иные есть сны; Я вижу бойницы: в них гордость орлицы, В них пышность седой старины.
Застыли громады Оконченных снов. И сумрачно рады руины Гранады Губительной силе веков.
Здесь дерзость желанья Не гаснет ни в чем. Везде изваянья былого влиянья, Крещенья огнем и мечом.
О строгие лики Умевших любить! Вы смутно-велики, красивы и дики, Вы поняли слово: убить.
Я вас не забуду, Я с вами везде. Жестокому чуду я верным пребуду. Я предан испанской звезде!

<1901>

Из цикла «Змеиный глаз».

«Я — изысканность русской медлительной речи…».

Я — изысканность русской медлительной речи, Предо мною другие поэты — предтечи, Я впервые открыл в этой речи уклоны, Перепевные, гневные, нежные звоны.
Я — внезапный излом, Я — играющий гром, Я — прозрачный ручей, Я — для всех и ничей.
Переплеск многопевный, разорванно-слитный, Самоцветные камни земли самобытной, Переклички лесные зеленого мая — Все пойму, все возьму, у других отнимая.
Вечно юный, как сон, Сильный тем, что влюблен И в себя и в других, Я — изысканный стих.

<1901>

Слова — хамелеоны.

Слова — хамелеоны, Они живут спеша. У них свои законы, Особая душа.
Они спешат меняться, Являя все цвета; Поблекнут — обновятся, И в том их красота.
Все радужные краски, Все, что чарует взгляд, Желая вечной сказки, Они в себе таят.
И сказка длится, длится И нарушает плен. Как сладко измениться, — Живите для измен!

6 Ноября 1901.

«Все равно мне, человек плох или хорош…».

Все равно мне, человек плох или хорош, Вое равно мне, говорит правду или ложь.
Только б вольно он всегда да сказал на да, Только б он, как вольный свет, нет сказал на нет.
Если в небе свет погас, значит — поздний час, Значит — в первый мы с тобой и в последний раз.
Если в небе света нет, значит — умер свет, Значит — ночь бежит, бежит, заметая след.
Если ключ поет всегда: «Да, — да, да, — да, да», — Значит, в нем молчанья нет — больше никогда.
Но опять зажжется свет в бездне новых туч, И, быть может, замолчит на мгновенье ключ.
Красен солнцем вольный мир, черной тьмой хорош. Я не знаю, день и ночь — правда или ложь.
Будем солнцем, будем тьмой, бурей и судьбой, Будем счастливы с тобой в бездне голубой.
Если ж в сердце свет погас, значит — поздний час, Значит — в первый мы с тобой и в последний раз.

Из цикла «Сознание».

Терцины.

Когда художник пережил мечту, В его душе слагаются картины, И за чертой он создает черту.
Исчерпав жизнь свою до половины,[60] Поэт, скорбя о том, чего уж нет, Невольно пишет стройные терцины.
В них чувствуешь непогасимый свет Страстей перекипевших и отживших, В них слышен ровный шаг прошедших лет.
Виденья дней, как будто бы не бывших, Встают, как сказка, в зеркале мечты, И слышен гул приливов отступивших.
А в небесах, в провалах пустоты, Светло горят закатным блеском тучи — Светлее, чем осенние листы.
Сознаньем смерти глянувшей могучи, Звучат напевы пышных панихид, Величественны, скорбны и певучи.
Все образы, что память нам хранит, В одежде холодеющих весталок Идут, идут, спокойные на вид.
Но, боже мой, как тот безумно жалок, Кто не узнает прежний аромат В забытой сказке выцветших фиалок.
Последний стон. Дороги нет назад. Кругом, везде, густеют властно тени. Но тучи торжествующе горят.
Горят огнем переддремотной лени И, завладев всем царством высоты, Роняют свет на дольние ступени.
Я вас люблю, предсмертные цветы!

<1900>

Веласкес.

Веласкес, Веласкес, единственный гений. Сумевший таинственным сделать простое, Как властно над сонмом твоих сновидений Безумствует солнце, всегда молодое! С каким унижевьем, и с болью, и в страхе, Тобою — бессмертные, смотрят шуты, Как странно белеют согбенные пряхи В величье рабочей своей красоты!
И этот Распятый, над всеми Христами Вознесшийся телом утонченно-бледным, И длинные копья, что встали рядами Над бранным героем, смиренно-победным! И эти инфанты с Филиппом Четвертым, Так чувственно-ярким поэтом-царем, — Во всем этом блеске, для нас распростертом, Мы пыль золотую, как пчелы, берем!
Мы черпаем силу для наших созданий В живом роднике, не иссякшем доныне, И в силе рожденных тобой очертаний Приветствуем пышный оазис в пустыне. Мы так и не знаем, какою же властью Ты был — и оазис и вместе мираж, — Судьбой ли, мечтой ли, умом или страстью Ты вечно — прошедший, грядущий и наш!

<1901>