Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период).

Из цикла «Гимны родине».

«О Русь! в тоске изнемогая…».

О Русь! в тоске изнемогая, Тебе слагаю гимны я. Милее нет на свете края, О родина моя!
Твоих равнин немые дали Полны томительной печали, Тоскою дышат небеса, Среди болот, в бессилье хилом, Цветком поникшим и унылым, Восходит бледная краса.
Твои суровые просторы Томят тоскующие взоры И души полные тоской. Но и в отчаянье есть сладость. Тебе, отчизна, стон и радость, И безнадежность, и покой.
Милее нет на свете края, О Русь, о родина моя. Тебе, в тоске изнемогая, Слагаю гимны я.

6 Апреля 1903.

«Я один в безбрежном мире, я обман личин отверг…».

Я один в безбрежном мире, я обман личин отверг. Змий в пылающей порфире пред моим огнем померк,
Разделенья захотел я и воздвиг широкий круг, Вольный мир огня, веселья, сочетаний и разлук.
Но наскучила мне радость переменчивых лучей, Я зову иную сладость, слитность верную ночей.
Темнота ночная пала, скрылась бледная луна, И под сенью покрывала ты опять со мной одна.
Ты оставила одежды у порога моего. Исполнение надежды — радость тела твоего.
Предо мною ты нагая, как в творящий первый час. Содрогаясь и вздыхая, ты нагая. Свет погас.
Ласки пламенные чую, вся в огне жестоком кровь. Весть приемлю роковую: «Ты один со мною вновь».

17 Июня 1904.

Иван-Царевич[71].

[71].
Сел Иван-Царевич На коня лихого. Молвил нам Царевич Ласковое слово:
«Грозный меч подъемлю, В бой пойду я рано, Заберу всю землю Вплоть до океана».
Год проходит. Мчится Вестник, воин бледный. Он поспешно мчится, Шлем иссечен медный.
«Сгибли наши рати Силой вражьей злобы. Кстати иль некстати, Запасайте гробы.
Наш Иван-Царевич Бился с многой славой». «Где ж Иван-Царевич?» «В битве пал кровавой».

3 Декабря 1904.

«Мы — плененные звери…».

Мы — плененные звери, Голосим, как умеем. Глухо заперты двери, Мы открыть их не смеем.
Если сердце преданиям верно, Утешаясь лаем, мы лаем. Что в зверинце зловонно и скверно, Мы забыли давно, мы не знаем.
К повторениям сердце привычно, — Однозвучно и скучно кукуем. Все в зверинце безлично, обычно, Мы о воле давно не тоскуем.
Мы — плененные звери, Голосим, как умеем. Глухо заперты двери, Мы открыть их не смеем.

<24 Февраля 1905>

Швея.

Нынче праздник. За стеною Разговор веселый смолк. Я одна с моей иглою, Вышиваю красный шелк.
Все ушли мои подруги На веселый свет взглянуть, Скоротать свои досуги, Забавляясь как-нибудь.
Мне веселости не надо. Что мне шум и что мне свет! В праздник вся моя отрада, Чтоб исполнить мой обет.
Все, что юность мне сулила, Все, чем жизнь меня влекла, Все судьба моя разбила, Все коварно отняла.
«Шей нарядные одежды Для изнеженных госпож! Отвергай свои надежды! Проклинай их злую ложь!»
И в покорности я никла, Трепетала, словно лань, Но зато шептать привыкла Слово гордое: восстань!
Белым шелком красный мечу, И сама я в грозный бой Знамя вынесу навстречу Рати вражеской и злой.

5 Августа 1905.

Земле.

В блаженном пламени восстанья Моей тоски не утоля, Спешу сказать мои желанья Тебе, моя земля.
Производительница хлеба, Разбей оковы древних меж И нас, детей святого Феба, Простором вольности утешь.
Дыханьем бури беспощадной, Пожаром ярым уничтожь Заклятья собственности жадной, Заветов хитрых злую ложь.
Идущего за тяжким плугом Спаси от долга и от клятв И озари его досугом За торжествами братских жатв.
И засияют светлой волей Труда и сил твои поля Во всей безгранности раздолий Твоих, моя земля.

20 Ноября 1905.

Искали дочь.

Печаль в груди была остра, Безумна ночь, — И мы блуждали до утра, Искали дочь.
Нам запомнилась навеки Жутких улиц тишина, Хрупкий снег, немые реки, Дым костров, штыки, луна.
Чернели тени на огне Ночных костров. Звучали в мертвой тишине Шаги врагов.
Там, где били и рубили, У застав и у палат, Что-то чутко сторожили Цепи хмурые солдат.
Всю ночь мерещилась нам дочь, Еще жива, И нам нашептывала ночь Ее слова.
По участкам, по больницам (Где пускали, где и нет) Мы склоняли к многим лицам Тусклых свеч неровный свет.
Бросали груды страшных тел В подвал сырой. Туда пустить нас не хотел Городовой.
Скорби пламенной язык ли, Деньги ль дверь открыли нам, — Рано утром мы проникли В тьму, к поверженным телам.
Ступени скользкие вели В сырую мглу, — Под грудой тел мы дочь нашли Там, на полу…

25 Ноября 1905.

Веселая народная песня. (На четыре голоса).

Что вы, старцы, захудали, Таковы невеселы, Головы повесили? «Отошшали!»
Что вы, старые старухи, Таковы невеселы, Головы повесили? «C голодухи!»
Что вы, парни, тихи стали, Не играете, не скачете, Всё ревете, плачете? «Тятьку угнали!»
Что вы, детки, приуныли, Не играете, не скачете, Всё ревете, плачете? «Мамку убили!»

4 Декабря 1905.

Нюренбергский палач.

Кто знает, сколько скуки В искусстве палача! Не брать бы вовсе в руки Тяжелого меча.
И я учился в школе В стенах монастыря, От мудрости и боли Томительно горя.
Но путь науки строгой Я в юности отверг, И вольною дорогой Пришел я в Нюренберг.
На площади казнили: У чьих-то смуглых плеч В багряно-мглистой пыли Сверкнул широкий меч.
Меня прельстила алость Казнящего меча И томная усталость Седого палача.
Пришел к нему, учился Владеть его мечом, И в дочь его влюбился, И стал я палачом.
Народною боязнью Лишенный вольных встреч, Один пред каждой казнью Точу мой темный меч.
Один взойду на помост Росистым утром я, Пока спокоен дома Строгий судия.
Свяжу веревкой руки У жертвы палача. О, сколько тусклой скуки В сверкании меча!
Удар меча обрушу, И хрустнут позвонки, И кто-то бросит душу В размах моей руки.
И хлынет ток багряный, И, тяжкий труп влача, Возникнет кто-то рдяный И темный у меча.
Не опуская взора, Пойду неспешно прочь От скучного позора В мою дневную ночь.
Сурово хмуря брови, В окошко постучу, И дома жажда крови Приникнет к палачу.
Мой сын покорно ляжет На узкую скамью, Опять веревка свяжет Тоску мою.
Стенания и слезы, — Палач — везде палач. О, скучный плеск березы! О, скучный детский плач!
Кто знает, сколько скуки В искусстве палача! Не брать бы вовсе в руки Тяжелого меча!

22 Февраля, 1907.

Чертовы качели.

В тени косматой ели Над шумною рекой Качает черт качели Мохнатою рукой.
Качает и смеется, Вперед, назад, Вперед, назад. Доска скрипит и гнется, О сук тяжелый трется Натянутый канат.
Снует с протяжным скрипом Шатучая доска, И черт хохочет с хрипом, Хватаясь за бока.
Держусь, томлюсь, качаюсь, Вперед, назад, Вперед, назад, Хватаюсь и мотаюсь, И отвести стараюсь От черта томный взгляд.
Над верхом темной ели Хохочет голубой: «Попался на качели, Качайся, черт с тобой».
В тени косматой ели Визжат, кружась гурьбой: «Попался на качели, Качайся, черт с тобой».
Я знаю, черт не бросит Стремительной доски, Пока меня не скосит Грозящий взмах руки,
Пока не перетрется, Крутяся, конопля, Пока не подвернется Ко мне моя земля.
Взлечу я выше ели, И лбом о землю трах. Качай же, черт, качели, Всё выше, выше… ах!

14 Июня 1907.

На Волге.

Плыву вдоль волжских берегов, Гляжу в мечтаньях простодушных На бронзу яркую лесов, Осенней прихоти послушных.
И тихо шепчет мне мечта: «Кончая век, уже недолгий, Приди в родимые места И догорай над милой Волгой».
И улыбаюсь я, поэт, Мечтам сложивший много песен, Поэт, которому весь свет Для песнопения стал тесен.
Скиталец вечный, ныне здесь, А завтра там, опять бездомный, Найду ли кров себе и весь, Где положу мой посох скромный?

21 Сентября 1915.

Волга. Кострома — Нагорево.