Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период).

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ[347].

[347].

«Я надену черную рубаху…».

Я надену черную рубаху, И вослед за мутным фонарем, По камням двора пройду на плаху С молчаливо ласковым лицом.
Вспомню маму, крашеную прялку, Синий вечер, дрему паутин, За окном ночующую галку, На окне любимый бальзамин,
Луговин поемные просторы, Тишину обкошенной межи, Облаков жемчужные узоры И девичью песенку во ржи:
Узкая полосынька Клинышком сошлась, — Не вовремя косынька На две расплелась!
Развилась по спинушке, Как льняная плеть, — Не тебе детинушке Девушкой владеть!
Деревца вилавого С маху не срубить, — Парня разудалого Силой не любить!
Белая березынька Клонится к дождю… Не кукуй, загозынька, Про судьбу мою!..
Но прервут куранты крепостные Песню-думу боем роковым… Бред души! То заводи речные С тростником поют береговым.
Сердца сон кромешный как могила! Опустил свой парус рыбарь-день. И слезятся жалостно и хило Огоньки прибрежных деревень.

<1908>

«Сердцу сердца говорю…».

Сердцу сердца говорю: Близки межи роковые, Скоро вынесет ладью На просторы голубые.
Не кручинься и не плачь Необъятно и бездумно, Одиночка и палач — Все так ново и безумно.
Не того в отшедшем жаль, Что надеждам изменило, Жаль, что родины печаль Жизни море не вместило.
Что до дна заметено Зарубежных вьюг снегами, Рокоча, как встарь, оно Не заспорит с берегами.

<1909>

«Я был прекрасен и крылат…».

Я был прекрасен и крылат В богоотеческом жилище, И райских кринов аромат Мне был усладою и пищей.
Блаженной родины лишен И человеком ставший ныне, Люблю я сосен перезвон, Молитвословящий пустыне.
Лишь одного недостает Душе в подветренной юдоли, Чтоб нив просторы, лоно вод Не оглашались стоном боли,
Чтоб не стремил на брата брат Враждою вспыхнувшие взгляды, И ширь полей, как вертоград, Цвела для мира и отрады,
И чтоб похитить человек Венец создателя не тщился, За что, отверженный на век, Я песнокрылия лишился.

<1911>

«Темным зовам не верит душа…».

Темным зовам не верит душа, Не летит встречу призракам ночи. Ты, как осень, ясна, хороша, Только строже и в ласках короче.
Потянулися с криком в отлет Журавли над потусклой равниной. Как с природой, тебя эшафот Не разлучит с родимой кручиной.
Не однажды под осени плач О тебе — невозвратно далекой, За разгульным стаканом палач Головою поникнет жестокой.

<1911–1912>

«Я — мраморный ангел на старом погосте…».

Я — мраморный ангел на старом погосте, Где схимницы-ели да никлый плакун, Крылом осеняю трухлявые кости, Подножья обветренный, ржавый чугун; В руке моей лира, и бренные гости Уснули под отзвуки каменных струн.
И многие годы, судьбы непреклонней, Блюду я забвение, сны и гроба. Поэзии символ — мой гимн легкозвонней, Чем осенью трав золотая мольба… Но бдите и бойтесь! За глубью ладоней, Как буря в ущелье, таится труба!

<1912>

Старуха.

Сын обижает, невестка не слухает, Хлебным куском да бездельем корит; Чую — на кладбище колокол ухает, Ладаном тянет от вешних ракит.
Вышла я в поле, седая, горбатая, — Нива без прясла, кругом сирота… Свесила верба сережки мохнатые, Меда душистей, белее холста.
Верба-невеста, молодка пригожая, Зеленью-платом не засти зари! Аль с алоцветной красою не схожа я — Косы желтее, чем бус янтари.
Ал сарафан с расписной оторочкою, Белый рукав и плясун-башмачок… Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою, Звон оголосил пролесок и лог.
Схожа я с мшистой, заплаканной ивою, Мне ли крутиться в янтарь-бахрому? Зой-невидимка узывней, дремливее, Белые вербы в кадильном дыму.

<1912>

Досюльная[348].

[348].
Не по зелену бархату, Не по рытому, черевчату, Золото кольцо катается, Красным жаром распыляется, — По брусяной новой горнице, По накатной половичине, Разудалый ходит походом, Голосит слова ретивые:
Ах, брусяные хоромы, В вас кому ли жировати, Красоватися кому? Угодити мне из горниц, С белоструганных половиц, В поруб — лютую тюрьму!
Ах, вы, сукна-заволоки, Вами сосны ли крутити, Обряжать пути-мосты?
Побраталися с детиной Лыки с белою рядниной, — Поминальные холсты!
Ах, ты, сад зеленотемной, Не заманивай соловкой, Духом-брагой не пои: У тебя есть гость захожий, Под лозой лежит пригожий, С метким ножиком в груди!..
Ой, не в колокол ударили, Не валун с нагорья ринули, Подломив ковыль с душицею, На отшибе ранив осокорь, — Повели удала волостью, За острожный тын, как ворога, До него зенитной птахою Долетает причет девичий:
Ой, не полымя в бору Полыхает ало — Голошу — утробой мру По тебе, удалый.
У перильчата крыльца Яровая мята Залучила жеребца, Друга-супостата.
Скакуну в сыром лугу Мята с зверобоем, Супротивнику-врагу Ножик в ретивое.
Свянет мятная трава, Цвет на бересклете… Не молодка, не вдова — Я одна на свете.
Заторится стежка-вьюн До девичьей хаты, И не вытопчет скакун У крылечка мяты.

<1913>

Пропитущая песня.

Летел орел за тучею, Вдогонку за гремучею, Он воздухи разреживал, А туч не опереживал.
Упал орел на застреху Кружала затрапезного, Повыглядел в оконницу Становище кабацкое.
Он в пляс пошел-завихрился, Обжег метельным холодом, Нахвальщиков-кудрявичей Притулил на залавицы…
Ой, яра кровь орлиная, Повадка — поступь гульная, Да чарка злая, винная, Что песенка досюльная,
Не мимо канет-молвится. Глянь, пьяница-пропойщина, Мирская краснобайщина, Тебе ль попарщик сиз орел, Что с громом силой мерялся, С крыла дожди отряхивал, С зениц стожары-сполохи,
А он, за красоулею Погнавшись, стал вороною, Каркуньей загумённою.
А и все-то она, ворона, грает, На весь свет растопорха пеняет: «Извели меня вороги-люди, Опризорили зависть да лихо, Разлучили с невестой-звездою, Подружили с вороньею гульбою, С загумённою, пьяною долей!»

<1913>

«Просинь — море, туча — кит…».

Просинь — море, туча — кит, А туман — лодейный парус. За окнищем моросит Не то сырь, не то стеклярус,
Двор — совиное крыло Весь в глазастом узорочье. Судомойня — не село, Брань — не щекоты сорочьи.
В городище, как во сне, Люди — тля, а избы — горы. Примерещилися мне Беломорские просторы.
Гомон чаек, плеск весла, Вольный промысел ловецкий: На потух заря пошла, Чуден остров Соловецкий.
Водяник прядет кудель, Что волна, то пасмо пряжи… На извозчичью артель Я готовлю харч говяжий.
Повернет небесный кит Хвост к теплу и водополью… Я, как невод, что лежит На мели, изъеден солью.
Не придет за ним помор — Пододонный полонянник… Правят сумерки дозор, Как ночлег бездомный странник.

<1914>

«Пашни буры, межи зелены…».

Пашни буры, межи зелены, Спит за елями закат, Камней мшистые расщелины Влагу вешнюю таят.
Хороша лесная родина: Глушь да поймища кругом!.. Прослезилася смородина, Травный слушая псалом.
И не чую больше тела я, Сердце — всхожее зерно… Прилетайте, птицы белые, Клюйте ярое пшено!
Льются сумерки прозрачные, Кроют дали, изб коньки, И березки — свечи брачные Теплят листья-огоньки.

<1914>

«Изба-богатырица…».

Изба-богатырица, Кокошник вырезной, Оконце, как глазница, Подведено сурьмой.
Кругом земля-землища Лежит, пьяна дождем, И бора-старичища Подоблачный шелом.
Из-под шелома строго Грозится туча-бровь… К заветному порогу Я припадаю вновь.
Седых веков наследство, Поклон вам, труд и пот!.. Чу, песню малолетства Родимая поет:
Спородила я сынка-богатыря Под потокою на сиверке, На холодном полузимнике, Чтобы дитятко по матери пошло, Не удушливато в летнее тепло, Под морозами не зябкое, На воде-луде не хлябкое!
Уж я вырастила сокола-сынка За печным столбом на выводе, Чтоб не выглядел Старик-Журавик, Не ударил бы черемушкой, Не сдружил бы с горькой долюшкой!

<1914>

«Оттепель — баба хозяйка…».

Оттепель — баба хозяйка, Лог как белёная печь. Тучка — пшеничная сайка Хочет сытою истечь.
Стряпке все мало раствора, Лапти в муке до обор. К посоху дедушки-бора Жмется малютка-сугор:
«Дед, пробудися, я таю! Нет у шубейки полы». Дед же спросонок: «Знать к маю Смолью дохнули стволы».
«Дедушка, скоро ль сутёмки Косу заре доплетут?.» Дед же: «Сыреют в котомке, Чай, и огниво и трут.
Нет по проселку проходу, Всюду раствор да блины…» В вешнюю полую воду Думы, как зори, ясны.
Ждешь, как вестей жаворо́нка, Ловишь лучи на бегу… Чу! Громыхает заслонка В теплом, разбухшем логу.

<1914–1915>

«Льнянокудрых тучен бег…».

Льнянокудрых тучен бег — Перед ведреным закатом. Детским телом пахнет снег, Затененный пнем горбатым.
Луч — крестильный образок — На валежину повешен, И ребячий голосок За кустами безутешен.
Под березой зыбки скрип, Ельник в маревных пеленках… Кто родился иль погиб В льнянокудрых сутемёнках?
И кому, склонясь, козу Строит зорька-повитуха?.. «Поспрошай куму-лозу», — Шепчет пихта, как старуха.
И лоза, рядясь в кудель, Тайну светлую открыла: «На заранке я Апрель В снежной лужице крестила».

<1916>