Пером и шпагой.
***
В полдень произошло неожиданное: Фридрих через подзорную трубу разглядел бегущих солдат. Это были не русские — это его солдаты спасались бегством. Король видел, как в его железный авангард врубилась русская кавалерия. Следом двинулась русская пехота.
Чудовищно! Необъяснимо! Парадоксально! Словно вдруг развернулась невидимая пружина: выпятив груди, московиты полезли вперед, отнимая у Фридриха пушку за пушкой.
— Ваше величество, — осторожно доложили королю, — русские забрали у нас двадцать шесть орудий.
— Так дело не пойдет! — ответил Фридрих и ударом ладони собрал трубу в один короткий тубус. — Так дело не пойдет, — повторил король. — Зейдлицу пора обрушить на фланги эскадроны!
Зейдлиц повел 56 эскадронов, а Шорлемер — 12 гусарских.
Король выжидал, когда эта лавина всмятку расплющит русских.
Но Зейдлиц что-то медлил.., не появлялся на поле!
— Куда он провалился? — нервничал король. — Де Катт, могу сообщить по секрету… Только вам, как другу: наше положение стало трудным.
— Не может быть! Пока все хорошо.
— Нет, — ответил ему король. — Вы просто не смыслите в алгебре боя, а я уже привык раскусывать эти формулы…
Настроение у Фридриха сильно испортилось. Клубы дыма, летевшие от Цорндорфа, и режущая острая пыль слепили его… Де Катт задумчиво признался:
— Я многого не понимаю в этом сражении.
— Утешьтесь! — отвечал король с вялой улыбкой. — Вы не одиноки в этом… Скоро я тоже перестану что-либо понимать.
Раздался мощный всхрап коня — это прискакал Зейдлиц:
— Король, ты хотел меня видеть?
— Я хотел видеть тебя вон там, — показал Фридрих в гущу сражения. — А здесь я тебя видеть не желаю… Помни, Зейдлиц: ты мне головой своей отвечаешь за эту битву!
— Король, — рассмеялся Зейдлиц, — после любой битвы моя голова всегда в твоем распоряжении…
Растаптывая мертвецов в густой траве, дробя копытами черепа и кости, лава прусской конницы двинулась — и только глухо сотрясалась многострадальная кормилица-земля. Кавалерия неистового Зейдлица разом опрокинула русские линии. Началась страшная сеча. Когда патроны кончались, русские бились с конниками штыками. Вспарывали животы лошадям. Тащили пруссаков из седел. Под палашами кавалерии сверхупорно не сдавались первые линии русских, и в этот момент Фридрих вполголоса обронил фразу, ставшую знаменитой:
— Я вижу только мертвых русских, но я не вижу побежденных русских!
Опытным глазом полководца он наблюдал за битвой, стараясь разгадать перелом в духе сражения. И король мучился, стоя на пригорке, не видя главного момента, ради которого он и открывал это сражение сегодня: русские не были сломлены нравственно!
— Ваше величество, возьмите трубу, — подсказал ему де Катт. — Вы увидите сейчас незабываемое зрелище…
В этот день де Катт записал в своем походном журнале:
«Русские полегли навалом. Но, когда их рубили саблями, они целовали ствол своего ружья и не выпускали его из рук…».
Фридрих решительно бросил в бой свежие батальоны. Он обжег русские войска огнем слева. Уколол их штыками справа. Растоптал конями в упор. Выбил их ряды сзади. Но…
— Здесь что-то не так, — признался король. — Русского мало убить — русского надо еще и повалить!
— Дайте королю самую большую трубу, — велел де Катт. — Я хочу, чтобы король видел то, чего никто никогда еще не видел…
Что же видел сейчас Фридрих?
«…Россиян малыми и большими кучками и толпами, стоящих по расстрелянии всех патронов своих, как каменных, и обороняющихся до последней капли крови. Многие, будучи прострелены насквозь, не переставали держаться на ногах и до тех пор драться, покуда могли их держать на себе ноги. Иные, потеряв руку и ногу, лежали уже на земле, а все не переставали еще здоровою рукою вредить своим неприятелям…».
Так свидетельствует очевидец — рядовой участник этой битвы.
Каким-то образом в русском лагере стало известно, что Фридрих велел солдатам своим никого не щадить.
— Постоим же и мы за себя! — раздавались призывы над русским лагерем.
Первая линия погибла вся — своим всепобеждающим упорством она спасла вторую линию войск. Правое крыло отодвинулось. Но кавалерия Зейдлица, уже вконец обессиленная, отступила. На рысях, мотая окровавленными гривами, лошади уносили всадников прочь.
Фридриха поздравляли с победой.
— Не болтайте глупостей! — отвечал король. — Что мне правое крыло русских? Вон там стоит их левое крыло. А центр еще не тронут мною совсем. И я не знаю, когда все это кончится… И — чем кончится?
С отходом кавалерии Зейдлица над полем битвы вдруг наступило непонятное затишье. Непонятное лишь тактически, это затишье объяснимо по-человечески: просто не может человек быть все время в таком аду. Надо хоть обтереть лицо от крови…
— Хорошо, — сказал Фридрих, не мешая этой тишине и покою. — В два часа дня я начну все сначала…
