Пером и шпагой.

***

Перед сном Фридриха навестил Манштейн, вездесущий и ненасытный:

— Прочтите документ, который можно обернуть в нашу пользу!

Руки Фридриха тряслись от радости.

— Вот он, попался… Эта каналья попалась мне с потрохами!

Внимание, читатель: Фридрих держит сейчас в руках личное письмо канцлера Бестужева-Рюмина, в котором тот советует графу Брюлю подсыпать яду в бокал русского же резидента в Варшаве, который был не согласен с его знаменитой «системой» Фридрих сказал.

— Митчеллу — в Берлин! Митчелл сказал:

— Вильямсу — в Петербург!

И таким образом беда дошла до Бестужева.

— Король прусский, — заверил канцлера Вильяме, — не будет терять времени и предаст этот постыдный документ всеевропейской гласности…

Бестужева, казалось, хватит удар: он помертвел.

— Сейчас, — намекнул Вильяме, — только от вас самих и от ваших действий зависит упредить это позорное дело!

«Был грех…» Бестужев, которому своя шейка — копейка, а чужая головушка — полушка, и не думал, что «грех» этот вдруг выплывет на свет божий из потаенных архивов Дрездена. И вот что обидно: денег-то от короля прусского он не брал — сие верно, так вот теперь подцепил его Фридрих на другой крючок, поострее! И шутить король не любит…

Но Бестужев, верный себе, начал разговор с другого конца.

— При такой композиции, — сказал он Вильямсу, — было бы гораздо лучше королю Англии видеть меня богатым и сильным, нежели бедным и слабым…

Чем закончилась эта «композиция», видно из секретной депеши Вильямса в Лондон; вот что сообщал Вильяме:

«Я старался склонить канцлера в пользу прусского короля. Сначала он был непреклонен. Но, по мере увеличения цифры вознаграждения, он начал колебаться. Наконец Бестужев подал мне руку и сказал: „С этой минуты я — друг прусского короля!..“.

Таково было начало Семилетней войны, хотя тогда никто еще не думал, что она станет семилетней. А кольцо измены на шее России уже замкнулось, сцепив четыре прочных звена:

Фридрих — РОССИЯ — Вильямс Вильямс — Бестужев Вильямс — Екатерина.