Пером и шпагой.

ПЕРИПЕТИИ.

Снова коляска, бег коней, дороги Европы, взбаламученные войной, и завтраки в гостиницах. Нет ничего забавнее такой судьбы — судьбы дипломата. Давно ли оставил Петербург, и вот снова торопится в Россию, чтобы заступить пост министра-резидента. Это уже повышение: де Еон ехал сменить Бретеля, который — как считали в Париже — не справился с положением. Прочь же с дороги! На смену идет другой, изворотливый и лукавый, с улыбкой на крохотных губах, с кокетливой сережкой в ухе.

Въехав в Варшаву, кавалер остановился у Рыночной площади, на стороне Коллонтаев, где подождал прибытия Бретеля из России.

По улицам польской столицы бродили немецкие сироты и, выпрашивая милостынию, пели под окнами домов — щемяще:

Майский жук, лети ко мне, Отец погиб мой на войне, Мать — в Померании, она В земле, мертва и холодна…

Бретель появился в Варшаве усталый и мрачный.

— Кто же остался за вас в Петербурге? — спросил де Еон.

— Мой секретарь Беранже.

— Это вы ловко придумали! После двух сиятельных маркизов, Шетарди и Лопиталя, в такой сложный момент оставить в России, в самом пекле Европы, какого-то Беранже…

Здесь их настиг курьер из Парижа с почтой. Де Еон первым делом вскрыл письмо от Лопиталя: «Я, по правде сказать, мой милый драгунчик, предпочитаю, чтобы вас послали в другую страну, ибо умники говорят, что второе путешествие в Россию всегда опасно…» Де Еон случайно глянул на Бретеля и испугался:

— Что с вами, барон?

Бретель сидел над депешей к нему из Парижа — ни жив ни мертв:

— Случилось непоправимое: Петра уже нет на престоле… Престол перешел к Екатерине…

Бретель заплакал. Де Еон не мешал ему, понимая состояние своего коллеги. Такие просчеты дипломатам не прощаются. Версаль будет ошарашен. Уехать послу в такой момент…

— Позволите? — И де Еон притянул к себе бумаги Бретеля.

Из них он узнал, что Бретелю надлежало срочно вернуться в Петербург, а кавалеру — выехать обратно в Париж. Тяжело вздохнув, де Еон закрыл двери на ключ и сунул его в карман.

— Нас никто не слышит, — сказал он. — Для меня, во всяком случае, вступление на престол Екатерины не явилось неожиданностью. Честолюбие этой немки не знает границ. Но вы-то… Как вы ничего не заметили и не смогли понять целей заговора?

Бретель с размаху хлопнул себя по лбу.

— Вы наказываете свою голову? — ядовито спросил де Еон.

— Какие мы дураки, — ответил Бретель.

— Сударь, простите, но я не люблю сливаться с обществом!

— Я хотел сказать о себе… Я дурак!

— Вот это уже точнее, — согласился де Еон. — Так что же?

— Вы знали в Петербурге пьемонтца Одара?

— Наглый побирушка! Однако ему не отказать в смелости.

— Да, да, именно… Теперь-то я понимаю, почему при встречах со мною он говорил о семейных делах Екатерины. И все время просил, просил, просил…

— И вы, конечно, не дали! — заметил де Еон.

— Просил всего шестьдесят тысяч рублей, — закончил Бретель.

— Что вы хоть отвечали этому Одару?

— Я сказал, что наш король не любит мешаться в семейные дела.

— Очень похоже на нашего короля! — рассмеялся де Еон. — Но пора бы уж знать, что в монархиях семейные дела всегда есть дела и государственные. Екатерина никогда не простит Франции отказ в помощи, и Франция надолго теряет Россию.

— Как же мне теперь поступить?

— Скорее возвращайтесь в Россию.

— Я не могу вернуться. Стыдно! Как я покажусь при дворе?

— А как вы покажетесь в Париже? — спросил его де Еон.

— Я объясню в Париже…

— Кому, глупец, вы объясните? Коменданту Бастилии?