Клуб неисправимых оптимистов.

Январь — декабрь 1962-го.

1.

Существуют непосильные задачи. Например, трезво смотреть на жизнь, говорить правду или признавать свои ошибки. Мы ходим вокруг да около, увиливаем, занимаемся другими вещами или берем на вооружение принцип иезуитской морали: ложь по умолчанию не есть ложь. Когда Сесиль вернулась с каникул, я ничего ей не сказал.

— Как все прошло?

— Как всегда. Праздник в кругу семьи.

— У тебя есть заветная мечта, Мишель? — спросила Сесиль, нарезая эльзасский пирог.

— Кроме «Двадцати четырех часов Ле-Мана»? Хочу тебя сфотографировать.

— Ты сделал уйму снимков, и неплохих.

— Я мог бы запечатлеть тебя в ванне.

— Шутишь?

— Это будет художественная фотография.

— Ничего пооригинальней не придумал?

— Уж и посмеяться нельзя… А ты о чем мечтаешь?

— Ни о чем. Мечта — нечто печальное и недостижимое. Не хочу мечтать.

— Могла бы подумать о Пьере, пожелать, чтобы кончилась война и он вернулся домой.

— Я думаю о Пьере, мир рано или поздно заключат, и он вернется.

— А твоя диссертация?

— Закончу в положенный срок и начну работать. Ты не ответил на мой вопрос.

Я не был уверен, стоит ли рассказывать Сесиль о визите жандармов. Мы бы стали строить гипотезы, искать сомнительные объяснения. Я знал Сесиль как облупленную. Напустит на себя независимый вид и заявит, что ей плевать, что это больше не ее проблема.

— Чего я действительно хочу, так это еще кусочек пирога.

Сесиль приглашала меня на горячий шоколад, но забыла его купить, поэтому мы пили кофе с молоком, ели пирог — и умяли все до последней крошки.

— У моего дяди ресторан. Не представляешь, сколько было съедено за эти две недели! Как тебе кажется, я поправилась?

— Раз уж мы играем в молчанку — мой рот на замке! Но предлагаю снова начать бегать.

К чему было говорить с Сесиль о Франке? Она больше года избегала разговоров о нем. Да и что я мог сказать? Мы ничего не знали. Морис пустил в ход все средства, обратился к своим высокопоставленным знакомым, но ничего не добился. Стоило ему произнести слова «дезертир» и «следователь», и перед ним вырастала глухая непреодолимая стена. «Контактеры» Мориса обещали перезвонить, и он часами сидел у телефона, но если кто и звонил, то совсем не те люди. Морис злился, обрывал разговор и даже составил график дежурств у аппарата, чтобы не пропустить нужный звонок. Потеряв терпение, он сам набирал номер телефона, но чаще всего нарывался на автоответчик. Все именитые друзья дедушки Делоне ушли в отставку и помочь не могли — или не хотели. Де Голль провел чистку в министерствах и расставил повсюду своих людей.

Праздники закончились, Морис, Луиза и кузены уехали, не дождавшись новостей. Морис был настроен оптимистично. В Алжире у него были связи, и он надеялся быстро получить информацию, но ошибся. Алжирские знакомые пожимали плечами и советовали не лезть, куда не следует. В суде Мориса посылали от одного чиновника к другому; даже его ближайший друг Фернан, занимавший ответственный пост в префектуре, повел себя крайне уклончиво и в конце концов сказал: «Отступись, Морис, я бессилен. Не вмешивайся». Трагизм ситуации объяснялся просто, двумя словами: военная полиция. Все держалось в секрете. О деле если и говорили, то полунамеками, как о неясной угрозе или дурной болезни. Никто ничего не должен был знать. Когда Морис звонил нам, папа подходил к телефону, мама брала другую трубку, и они втроем обсуждали новости текущего момента. Судья военного трибунала отказался принять дядю. Не смог он попасть и в крепость в Эль-Бияре, хотя прождал несколько часов на солнцепеке. Дежурный парашютист отослал его прочь, сказав, чтобы не тратил попусту время. Целый месяц наша жизнь крутилась вокруг ночных звонков. Что бы там папа ни говорил о Морисе, тот не жалел усилий, пытаясь добыть информацию, он нашел решение, против которого резко возражала мама. У Мориса была «хорошая знакомая, очень порядочная женщина», она владела гостиницей в Баб-эль-Уэде,[120] где часто бывали Массю,[121] Бижар и половина Генерального штаба. Папа не соглашался с мамой, но она все равно запретила обращаться к этой знакомой, поэтому пришлось вмешаться Филиппу:

— Забудь на время о том, что ты утонченная натура, Элен, и не докучай нам! Не мешай Морису и не лезь в мужские дела!

— Это наш последний шанс, — сказал Морис, чтобы убедить маму. — Она знакома со «всем Алжиром»!

* * *

Игорь, Вернер, Павел и Грегориос не раз попадали в безвыходные ситуации, но не теряли присутствия духа в минуты жестоких испытаний. Когда я пришел, Братец Большие Уши разговаривал с Томашем. Мне показалось, что все всё поймут по моему лицу, но ошибся: человек может ужасно страдать, и никто ни о чем не догадается. Я сел и стал наблюдать за партией, ожидая, когда кто-нибудь из партнеров спросит: «Что стряслось, Мишель?».

Никто ничего не заметил. Мой секрет остался при мне. Зачем человеку друзья, если с ними нельзя поговорить? Я решил посоветоваться с Игорем, он все поймет и даст правильный совет. Я был уверен, что сумею это сделать в воскресенье, когда в «Бальто» не будет Лоньона, но ничего не вышло — все слушали радио, стоя вокруг Альбера, лихорадочно крутившего ручку настройки.

— Что происходит?

— Ты не в курсе? — удивился Имре.

— В курсе чего?

— На Сартра покушались. Возможно, он погиб! — воскликнул Жаки.

Седьмого января 1962 года оасовцы взорвали маленькую квартирку на четвертом этаже дома номер сорок два по улице Бонапарта, где с 1946 года жили Сартр с матерью. Год назад в его жилище уже бросали пластиковую бомбу, но ущерб был не слишком велик, на сей раз террористы преуспели — рояль погиб, серьезно пострадали рукописи.

Благодаря беспроволочному телеграфу папаши Маркюзо Сартр уже на следующий день снял студию в двух шагах от «Бальто», на третьем этаже современного дома номер сто двадцать два по бульвару Распай, и въехал быстро и незаметно, чтобы не привлекать излишнего внимания. Человек десять насмерть перепуганных жильцов написали петицию, которую управляющий даже читать не стал. Сартр стал чаще бывать в «Бальто» и других окрестных бистро. В ресторане у него был свой столик рядом с дверью клуба. По утрам он писал, и никто не смел его беспокоить, кроме Жаки, который по первому знаку подавал мэтру кофе со сливками. Иногда Жаки подсаживался за столик, и они беседовали. Никто не понимал, что могут обсуждать два столь разных человека. Жаки в этой жизни волновало одно — футбольная команда «Стад де Реймс». Мы решили, что Жан-Поль Сартр тоже любит футбол, и однажды спросили Жаки:

— Что вы там такое друг другу рассказываете?

— О чем мы говорим?

— Вы протрепались целый час. Что тебе сказал Сартр? Он тоже любит футбол?

— Жан-Поль непростой человек. Все время задает вопросы о моей работе.

— О твоей работе?!

— Ну да. Он считает, что я — в отличие от других официантов — не играю в официанта. Я его очень интересую. Он говорит, что я искренний, не притворяюсь, не играю в то, что делаю, что в работе я такой же, как в жизни. По его мнению, я единственный реальный официант из всех, кого он знает, и это его восхищает. Мужику просто делать нечего, так я думаю. Что будете заказывать?

Иногда Сартр работал в зале ресторана всю вторую половину дня и в клуб не заходил. Игорь, Леонид и Грегориос безгранично им восхищались. Имре, Владимир, Томаш, Петр и Павел терпеть его не могли за то, что он защищает сталинский коммунизм, за уклончивую позицию в оценке венгерских событий и за высказанное во время суда над Кравченко утверждение, что любой антикоммунист — не более чем поганый пес. Они с ним не здоровались, Сартр не удостаивал их даже взглядом. А вот я всегда вежливо кивал ему, и он отвечал — коротким кивком. Однажды у него кончились спички, я сказал, что сбегаю и куплю, он согласился:

— Буду весьма признателен.

Когда я принес коробок, он поблагодарил и улыбнулся. Я не решился сказать, что между нами есть кое-что общее — лицей Генриха IV. Мне хотелось проявить оригинальность, но я не знал, как это сделать. Трудно выглядеть умным рядом с Жан-Полем Сартром…

— Смотрели вчера футбол? «Рейсинг» снова вздул «Стад де Реймс». Полный разгром.

Он ничего не ответил, только посмотрел круглыми, как у воробья, глазами, закурил и вернулся к работе. Я решил, что допустил оплошность и что Сартр болеет за реймсцев. В другой раз я поднял упавший с его стола листок, и он произнес металлическим голосом:

— Благодарю, молодой человек.

— А знаете, я тоже учусь в лицее Генриха Четвертого.

— Мы здорово там порезвились. Хорошее место.

Я был страшно горд этим диалогом и даже похвастался Сесиль. К несчастью, путь в клуб ей был заказан и увидеть своего кумира она не могла.

Великие писатели не раз отмечали, что женщины во многом превосходят мужчин и от природы наделены тонким психологическим чутьем. Ни один человек в клубе не заметил перемены, а вот Сесиль меня «вычислила». Как-то раз мы отдыхали после пробежки у фонтана Медичи, и она вдруг спросила:

— Что с тобой, Мишель?

— Не выдержал темпа, вот и задохнулся.

— Я не о том. Ты сегодня странный.

— Правда?

— Какие-то проблемы?

— Нет.

— Неприятности в лицее?

Она не отставала. Великие писатели тонко подметили, что женщины умеют настоять на своем — и настаивают, пока герой не признается, а это неизбежно приводит к взрыву. Я прочел много книг и решил, что не созна́юсь ни за что на свете. Изучив образы Изабеллы Арчер,[122] Джейн Эйр и Маргариты Готье, я знал, что женщины часто пускают в ход оружие, перед которым мужчины бессильны.

— Ты не смеешь мне врать, маленький братец.

— А я и не вру.

— Если бы это было что-то важное, ты бы мне сказал, так ведь?

— Прекрати, Сесиль. Побежали.

Мы пошли на второй круг, но по взгляду Сесиль я понял, что она мне не поверила. Великие писатели часто решали проблему главного героя с помощью спасительного бегства, но ни в одной книге «он и она» не совершали побег вместе.

— Отпирайся сколько влезет, но ты какой-то не такой.

Я ничего не сказал Сесиль. Я ничего не сказал Игорю. Потому что каждый вечер надеялся получить ответ. Когда раздавался звонок, мы все кидались к телефону. Увы — Морис так ничего и не добился. Знакомые его «знакомой хозяйки гостиницы» капризничали и ломались, но она обещала продолжить расспросы. Никто не мог сказать, почему Франк дезертировал и что с ним стало.

2.

— Тот, кто не сидел в кабине штурмовика Ил-два, никогда не поймет, что значит летать на утюге, — объяснял мне Леонид, — сто девятый «мессер» был на две тонны легче, развивал скорость на двести километров в час выше, и кресло пилота было чертовски удобное. В штурмовике потеешь как сволочь, вокруг свистят пули, фонарь кабины пробит, пулемет залит кровью, штурвал заклинивает. Ты не знаешь, что делать. Никто не учит летчиков справляться с безнадежными ситуациями, потому что никто не выходил из таких ситуаций живым. Твой единственный бог — Парашют. Хочешь верь, хочешь нет — я никогда не говорил себе, что все кончено. Мне дважды удавалось посадить самолет, один раз я разбился. Меня ранили семь раз, но я всегда верил в свою счастливую звезду. Дважды или трижды приходилось совсем плохо. В начале войны у наших самолетов не было хвостового пулемета, потом Илюшин разместил его под фонарем, и стало еще хуже. Самолет уподобился безногому калеке на самокате. У наших пушек тридцать седьмого калибра была сильная отдача и никакой точности стрельбы. «Отец народов» разгневался. Ребята знали, чем им это грозит, и стали вкалывать день и ночь, без сна и отдыха. Мы пересели на двухместные машины с новыми моторами и бронированными кабинами. В конце сорок второго мы начали получать отличные Илы с пушками двадцатого калибра и показали немцам, где раки зимуют. Наши бомбы могли уничтожить все подчистую на территории в тысячу квадратных метров. Мы разносили их «штуки»[123] и танки, как на параде. Мы оттолкнулись от Урала и повернули войну вспять.

— Ты правда был знаком со Сталиным?

— Меня представили после сражения под Прохоровкой. Мой самолет подбили, я был ранен в плечо. Он поблагодарил меня за мужество, наградил только что учрежденным орденом Кутузова[124] и назвал героем. Другие его боялись, я — нет. Он почувствовал, что во мне нет страха, и ему это понравилось. Я разговаривал с ним, как с другом, как с любым другим человеком. Он сказал: «Леонид Михайлович, я слышал, ты знаешь много анекдотов…» До сих пор не знаю, кто его просветил! Он захотел послушать, и я начал травить байки. Мне было не привыкать — я каждый вечер развлекал товарищей. Он хохотал, что с ним случалось нечасто, и все маршалы и генералы тоже смеялись. Мы много пили за победу. Мы были счастливы. Мы знали, что выиграем войну. Он спросил: «А обо мне можешь рассказать?» Все тут же перестали смеяться. Что было делать? Мой генерал трясся от ужаса. Скажи я «да», меня могли шлепнуть на месте или сослать. Ответу «нет» он бы не поверил. Я не растерялся и сказал, что знаю один анекдот, и он попросил рассказать. Так мы стали друзьями.

— Что это была за история?.. Только не говори, что про солнце, которое весь день движется по небу, а потом сбегает на Запад.

— Именно она! Ему ужасно понравилось, и он заставил меня повторить несколько раз. И всякий раз генштабисты бледнели от ужаса, а он смеялся до слез. Повторял за мной, перебивал, добавлял свои детали и хохотал. Один генерал заявил, что шокирован моей дерзостью и что это совсем не смешно. А он ответил, что герои имеют право на маленькие привилегии и для них можно сделать исключение из правила. О нем говорили, что он бесконечно терпелив и хитер, как лис. Однажды он спросил, от кого я услышал этот анекдот. Я ответил: «От моего друга-лейтенанта, он погиб смертью храбрых». Я видел, что он не поверил, но не разгневался. Благодаря ему я стал полковником и получил звезду героя. Не по блату — за воздушный бой, в котором сбил три «Мессершмитта-109», один «Юнкерс-87» и треклятую «штуку» — ее я протаранил. Советские летчики сотни раз использовали этот прием. Мы дрались за родину и не боялись смерти. Японские камикадзе не придумали ничего нового. В том бою мне повезло, мой парашют раскрылся, и я спасся. Звание героя — высшая военная награда Красной армии. Я получил звезду дважды, вторую — за битву за Берлин, но ею я не горжусь.

Мой отец никогда не говорил о войне. Сорок месяцев в шталаге. Скука смертная. Рассказы Леонида Кривошеина напоминали американские боевики. Я как будто совершал прыжок в прошлое, на двадцать лет назад. Леонид учился в Пермском военном училище, получил звание младшего лейтенанта и назначение в гвардейский полк истребительной авиации. Он совершил 278 боевых вылетов, одержал 91 подтвержденную победу, уничтожил 96 танков, 151 зенитку и 17 железнодорожных составов, получил 25 наград. Он быстро продвигался по службе благодаря личному мужеству и жестокости войны: в 1945-м из всего выпуска Леонида в живых остался он один.

Сначала я с трудом верил рассказам Леонида. У него были усталые, обведенные темными кругами глаза (но выглядел он не намного старше Франка), очень белая гладкая кожа и светлые взъерошенные волосы, и он был похож скорее на моложавого английского аристократа, чем на русского летчика. Леонид приближался к пятидесяти, а на вид я бы не дал ему больше тридцати. Игорь очень уважал Леонида и подтвердил мне правдивость всех его слов. Стоило ему упомянуть Курскую битву, во время которой он уничтожил два вражеских самолета и был сбит «Хенкелем-129», или Польскую кампанию, остальные немедленно на него накидывались. Самым непримиримым был Владимир Горенко.

— Заткнись, Леонид! Ты победил. У тебя куча медалей. Сталин тебя обнимал и лично награждал, Ильюшин назвал лучшим пилотом в мире, а Туполев относился к тебе как отец. Твоим именем названы улицы и школы. Ты имел звание Героя Советского Союза. Браво, товарищ! Но сегодня ты протираешь штаны в парижском такси, так что перестань доставать нас разговорами о той проклятой войне. Хватит, надоело!

Леонид спокойно выслушивал эти окрики и немедленно начинал все сначала:

— Если я не буду говорить о войне, Владимир, если не расскажу, что тогда пережил, как же люди об этом узнают?

Время от времени с Леонидом происходило нечто странное: он вдруг начинал принюхиваться, как будто ощущал неприятный запах, и смотрел на партнеров, пытаясь понять, чувствуют ли они то же самое. Потом доставал из кармана пузырек матового стекла, капал пять капель на носовой платок и прикладывал его к носу. Спросить самого Леонида, зачем он это делает, я не осмелился и решил попросить разъяснений у Игоря.

— Не обращай внимания, это лекарство. У него небольшая проблема с носоглоткой.

Летом и зимой Леонид носил растянутый черный кашемировый свитер с высоким горлом и потертый плащ «Берберри», купленный в Лондоне в лучшие времена, и не снимал с правой руки золотые часы фирмы «Lip Рге́sident» с увеличительным стеклом, которые за десять лет не отстали ни на секунду. Эти часы были его главным сокровищем. Каждый день Мадлен, питавшая к Леониду слабость, делала ему два сандвича с ветчиной и швейцарским сыром, причем и того и другого клала вдвое больше положенного. Она заворачивала их в тканый мешочек, и Леонид засовывал его во внутренний карман плаща. На следующий день Мадлен не раз обнаруживала, что Леонид съел только один сандвич, и принималась по-матерински бранить его. Он виновато улыбался и говорил, что у него не было аппетита. Леонид утолял голод алкоголем. Он пил, но никогда не пьянел. По части выпивки он был непобедим: не один глупец, попытавшийся перепить Леонида, падал после такого состязания под стойку, а он пожимал плечами и удалялся небрежной походкой, садился в свое такси и ехал точно по прямой. Никто не мог объяснить причину столь невероятной устойчивости Леонида к алкоголю. Он был лучшим игроком клуба. Даже попав в трудное положение или играя после обильного возлияния, ухитрялся сделать ничью. Он приобрел известность за стенами «Бальто», многие хотели с ним сразиться, в том числе студенты самых престижных институтов. Каждый мечтал победить Леонида, и он принимал пари — на бутылку Кот-дю-рон или аперитив. Чаще всего те, кто пытался помериться с ним силами, уходили опозоренными и сильно под мухой. В конце концов отступились все, кроме Игоря, Вернера и Виржила, не терявшего надежды «сделать» Леонида. Проигравшим приходилось терпеть саркастические выпады короля шахматной доски: «Ты молодец, Тибор, только почему-то все время пятишься!», «Ты мелкий провинциальный игрок, Имре!» Однажды он жестоко оскорбил Грегориоса, у которого напрочь отсутствовало чувство юмора: «По шкале от одного до десяти ты — ноль с минусом».

Худшим из шахматных оскорблений Леонид награждал тех, кто пытался усомниться в его превосходстве, их он называл слабоумными ничтожествами. Я не раз пытался уговорить Леонида сыграть со мной партию, но он только улыбался и говорил:

— Лет через десять, когда научишься играть, мы вернемся к этому разговору. Тренируйся с Имре и Владимиром, а ко мне приходи, когда они перестанут у тебя выигрывать.

Я часами наблюдал за игрой Леонида, записывал ходы и задавал вопросы. Он был человеком воистину увлеченным, не нуждался ни в доске, ни в фигурах и мог прокручивать партии в уме. Леонид утверждал, что помнит наизусть двести восемьдесят семь самых полезных партий и несколько сотен лучших дебютов и эндшпилей. Как это ни странно, Леонид, во всем любивший точность, не подсчитал, сколько именно. Он помнил каждый ход, каждую серию разменов,[125] мог провести сравнение с таким же эпизодом, случившимся на знаменитом турнире, задавался вопросом, что бы сделали в подобной ситуации его кумиры Алехин и Ботвинник. Алехина Леонид считал гением планетарного масштаба, знавшим наизусть больше тысячи партий, — он трижды играл с ним и трижды проиграл, — а Ботвинника называл чемпионом чемпионов, играл с ним и всегда был бит. Я понимал далеко не все, едва ли половину ходов, и как-то раз Леонид, заметив мой потерянный вид, расставил на доске фигуры и сказал:

— Вот, это легкая партия. Ты должен сделать мат в четыре хода.

Он оставил меня наедине с моей ничтожностью — я смотрел на фигуры и не видел решения. Подошли Павел и Виржил, и мы попытались вместе разобраться в поставленной Леонидом задаче.

— Он сказал «в четыре хода»? — усомнился Виржил.

— Тут не может быть нескольких решений, и мы не законченные идиоты, — согласился Павел. — Он тебя разыграл.

— Иди к чемпиону и спроси, как он решает задачку в четыре хода, — предложил Виржил. — Я утверждаю, что это невозможно. В пять ходов — да, но не в четыре.

— Он сейчас играет партию.

— Плевать! — раздраженно бросил Павел. — Побеспокой его величество!

Я решился подойти только после того, как Леонид сделал ход и нажал на кнопку часов.

— Ты уверен, что не ошибся? Мы все считаем, что в четыре хода мат не поставить.

— Не можешь подождать? Я ведь говорил: никогда не отрывай игрока от партии. Разве что в клубе случится пожар. Когда-то мы добавляли: или немцы пойдут в атаку. Прямой опасности нет? Ну так не приставай!

Судя по напряженному лицу и затравленному взгляду студента, с которым играл Леонид, он попал в безвыходную ситуацию: стрелка приближалась к роковой цифре «XII». В конце концов он тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой, опрокинул своего короля, прошептал писклявым голосом «Браво» и протянул победителю руку.

Леонид коснулся ладони поверженного соперника кончиками пальцев и подозвал Жаки:

— Принеси нам бутылку Кот-дю-рон, мсье угощает. Выпьете со мной, молодой человек?

— Нет, благодарю вас.

— Всегда к вашим услугам.

Леонид налил себе полный стакан, выпил залпом, снова налил, встал и пересел за наш столик.

— Странные они, эти ребятишки из Политеха. Сильны в математике и совсем неплохи в шахматах. Взять хоть вот этого — он мог бы со временем набрать силу, но слишком осторожничает, боится проиграть.

— Угостишь нас вином? — спросил Павел.

— Угощу — когда начнешь делать успехи. Ждать, судя по всему, придется долго.

— Ну, на сей раз ты сел в галошу! — бросил Виржил, подходя к столу.

— Эх вы, банда слабоумных ничтожеств! — Леонид укоризненно покачал головой и сделал четыре хода белыми и черными фигурами. — Мат! Да с вами даже мой кот не стал бы играть.

Виржил и Павел молча удалились.

— А ты, — обратился ко мне Леонид, — закончишь партию и попытаешься понять, почему этот маленький придурок сдался. Он хоть и придурок, но понял, что деваться некуда.

Я склонился над доской и поставил короля на место:

— У него была выгодная позиция, так?

— Это несложно. Не очевидно, но достаточно просто. Я дам тебе наводку. На прошлой неделе уже была идентичная ситуация, минус офицер.

Я минут двадцать разглядывал доску, как Шампольон — Розеттский камень в попытке расшифровать египетские иероглифы.

— Ты классный игрок, Леонид, но у меня ничего не выйдет. Шахматы — они как математика, я в них ни черта не понимаю.

— Дело пойдет на лад, когда начнешь использовать мозги.

— Я только этого и хочу, но не знаю как.

— Будь у меня ответ, не работал бы таксистом. И денег имел бы полные карманы.

— Ты когда-нибудь напивался по-настоящему?

Леонид задумался:

— Вусмерть? Раза два или три, в молодости. Помню, что голова у меня точно кружилась. Во время войны мы тоже много пили, но на ногах я всегда мог устоять.

* * *

Каждый день Мадлен и Игорь пытались исхитриться и накормить Леонида блюдом дня, но удавалось им это плохо. Леонид почти ничего не ел, только пил свое любимое Кот-дю-рон и не терпел, когда ему отказывали в очередном, энном по счету, графинчике.

— Я плачý. Я не пьян. Я не дебоширю. Делай свое дело, неси выпивку, — говорил он официанту.

— Ты совсем перестал есть, Леонид, — укорял его Игорь. — Похудел так, что тебя не узнать. В чем только душа держится. В один НЕ-прекрасный день у тебя совсем не останется сил и ты не сможешь сесть за руль.

— Я ни разу не попадал в аварию!

— Не мое это дело, — подхватила Мадлен, — но от вас и впрямь осталась кожа да кости. Вы красивый мужчина, Леонид, нужно кушать, иначе ни одна женщина не посмотрит в вашу сторону.

— Одной заботой меньше.

— Мне кажется, у вас проблемы с алкоголем.

— Ошибаетесь, дражайшая Мадлен! У меня проблемы без алкоголя. Как говаривал мой отец: «Пока руки не дрожат, жизнь прекрасна». Потому что, если они дрожат, можешь промахнуться и разлить живительную влагу. Водка согревает нам сердце. Единственный незамерзающий напиток… Я рассказывал вам анекдот о Ленине и Горьком?

Они попытались вспомнить, но не смогли.

— Заходит как-то Горький к своему старому другу Ленину и предлагает выпить водки — на рубль. Ленин отвечает, что в стране революция, и соглашается выпить только на полтинник. Горький хорошо знает Ленина, они не раз кутили вместе на Капри, и продолжает настаивать: мол, два таких выдающихся деятеля могут себе позволить и никто ничего не скажет. Ленин не сдается, и тогда Горький спрашивает, в чем причина такого упорства. Ленин хватается за голову и отвечает: «Видишь ли, Алексей Максимович, когда я в последний раз выпил с другом водки на рубль, то так опьянел, что решил произнести речь перед рабочими, и до сих пор пытаюсь понять, что такого мог им наговорить, если они потом натворили столько глупостей».

3.

У меня не всегда было время на поход в клуб после лицея, домой возвращаться не хотелось, и я шел в библиотеку мэрии. Привлекали меня туда не только книги, но и новая сотрудница — Кристиана. Ее мужа перевели в Париж из Тулузы, она никого здесь не знала, и перемены дались ей нелегко. Кристиана не могла привыкнуть ни к серой парижской дымке, ни к главной хранительнице Мари-Пьер — та по непонятной причине невзлюбила новую сотрудницу и поручала ей самые тягомотные и неприятные дела. Кристиана расставляла книги, выбивала из читателей штраф в размере сантима в день за не сданную вовремя книгу. Кристиана покорно все выполняла и ни разу не возмутилась. Говорила она с певучим южным акцентом. Когда мы познакомились, я принял ее за малахольную. Мари-Пьер просто ставила штамп в библиотечную карточку и выдавала книгу, а Кристиана обязательно что-нибудь говорила: «Очень хороший выбор!» или «Вам понравится, это один из его лучших романов». Если книга или автор были не по ней, она ограничивалась сдержанной фразой: «Об этой книге существуют разные мнения».

Мы познакомились в самом начале моего «достоевского» периода. Я прочел «Игрока» и был так потрясен, что решил немедленно взяться за русского классика, только так я мог выразить ему свое восхищение. На полке стояли двадцать девять книг из сорокатомного собрания сочинений великого Федора. Я взял пять романов и положил на столик перед Кристианой.

— «Бедные люди», неплохо для первого сочинения, — сказала она. — Но я никогда не любила эпистолярный жанр. Прочти «Записки из подполья», это продолжение, он написал его двадцать лет спустя. Жестокая драма о цинизме и ненависти к себе. Один из любимых романов Ницше.

Кристиана аккуратно проштемпелевала карточки и вклеенные в книги желтые листки, на которых был проставлен срок: сдать через четыре недели, и ни днем позже.

— «Двойник»? Не читала.

— Почему в муниципальной библиотеке не весь Достоевский? Это ненормально. Где недостающие одиннадцать томов?

— Понятия не имею, но это и впрямь ненормально. Я узнáю.

Через десять дней я сдал первые пять книг и взял следующие.

— Хочешь сказать, что прочел пять романов за одиннадцать дней? — с певучим акцентом спросила Кристиана.

— А я все время читаю, даже на уроках.

— В классе? — не поверила она.

— Кладу книгу на колени, делаю вид, что слушаю, и спокойно читаю. На занятиях ужасно скучно.

Почти каждый вечер мы обсуждали книги. Кристиана пыталась отучить меня читать все произведения писателя за один присест:

— Это просто глупо! Нужно, чтобы в памяти оставалось лучшее, главное. Добрая половина написанного Бальзаком, Достоевским, Диккенсом или Золя не имеет никакой художественной ценности. Ты теряешь время, читая плохие книги.

— А как я узнаю, что книга плохая, если не прочту ее? Вы можете превозносить какой-нибудь роман до небес, а мне он не понравится. Я был в восторге от «Белых ночей», а вы говорите, что это худшее произведение Достоевского. И кто из нас прав?

Я все-таки последовал совету Кристианы, и она решила познакомить меня с современной литературой, но тут наши вкусы не совпали.

— Прочти «Женский портрет»,[126] — предложила она, когда я заговорил о загадке самоубийства Анны Карениной, и, не дав мне ответить, принесла со стеллажа книгу в бежевой обложке.

— Расскажешь потом, как тебе.

Название романа и имя автора были мне незнакомы. Я пролистал книгу, выбрал наугад главу в пятьдесят страниц и прочел по десять строк из трех разных мест. Чтение — иррациональное явление. Даже не начав читать, понимаешь, понравится тебе книга или нет. Приглядываешься, принюхиваешься, спрашиваешь себя, стоит ли провести время в ее компании. Такова невидимая алхимия букв и знаков, они отпечатываются у нас в мозгу. Кристиана решила, что книга меня зацепила, и добавила:

— Не хочу забегать вперед, но Каренина по сравнению с Изабеллой Арчер — пустышка.

За «Женский портрет» и «Крылья голубки» меня три дня подряд оставляли после уроков. Я по-прежнему читал на ходу, ведомый ангелом-хранителем. Мне не нужно было смотреть, куда ставить ногу. Я останавливался на светофорах, избегал столбов, машин и прохожих и оказывался у лицея точно к первому звонку, но на этот раз завис на тротуаре у пешеходного перехода, мысленно перенесясь в Гарденкорт:

* * *

Шерлок приходил в бешенство из-за моих постоянных опозданий: он терпеть не мог дилетантов и пофигистов. Я был не в силах объяснить, что это сильнее меня. «Никаких отговорок, останетесь на три часа после уроков!» Наказания меня мало волновали, пока родители ничего не знали. Если удавалось перехватить письмо из лицея с извещением о наказании, в четверг можно было полдня спокойно предаваться чтению.

Разнос я получил от Сесиль. Мы договорились о встрече у фонтана Медичи, чтобы спокойно побегать в Люксембургском саду. Я стоял на тротуаре напротив входа, ждал, когда переключится светофор, и читал сцену объяснения между Изабеллой Арчер и Гилбертом Осмондом. Шагнув на мостовую, я услышал крик Сесиль:

— Ты что, рехнулся?!

— А в чем дело?

— Кто так переходит улицу?

— Как — так?

— Ты читал! Нормальные люди смотрят налево, потом направо, а ты уткнулся в книгу и чудом не попал под машину — трижды! Один водитель едва успел от тебя увернуться, а ты даже не заметил?

— Не-а…

— Что-то не так, Мишель?

— Со мной все в порядке.

— Издеваешься?

— Да я много лет так живу и, как видишь, пока цел. Только в лицей все время опаздываю. Приходится оставаться после уроков.

— Ты псих!

— Я не один такой. Многие читают на ходу.

— Откуда тебе знать, если ты все время смотришь в книгу? Лично я ни разу не встречала на улице читателей! Их просто нет. Люди иногда проглядывают заголовки газет — но не на ходу! Читать на ходу невозможно. Это чистой воды безумие.

— Я оснащен радаром.

— Поклянись, что больше никогда не будешь так делать!

Великие романисты не раз замечали, что все женщины страстно жаждут определенности. Они хотят быть уверены, требуют обещания, клятвы, обета. Они не оставляют попыток добиться своего, они настаивают, для них это вопрос жизни и смерти, и мужчины в конце концов уступают.

— Как скажешь.

— Поклянись!

— Зачем такие крайности?

— Поклянись! Или мы больше не друзья.

— Клянусь.

Сесиль улыбнулась, и я растаял. Она обняла меня так крепко, как будто я только что спас ей жизнь, но не спросила, что я читаю. Мы сделали четыре круга по Люксембургскому саду, потом Сесиль купила нам по вафле с каштановым кремом. Великие романисты подмечали еще один факт: женщины, конечно, умеют добиваться своего, но мужчины, дав клятву, почти всегда ее нарушают. Дело в том, что они придают обещанию разное значение. История предательства описывается во второй части литературного произведения — если у писателя хватает фантазии и таланта на второй том. Возможно, главная новизна современного романа, зеркала нашей эпохи, заключается в том, что героини тоже могут изменять своим убеждениям, предавать, как это делают мужчины, и становиться одиночками.

4.

— Обвинения очень серьезные! Что значит «очень серьезные»? — кричал в телефон папа.

— Успокойся, Поль, весь дом слышит, — простонала мама, державшая отводную трубку.

— А мне плевать! Пусть убираются ко всем чертям! Объясни, что означают эти слова, Морис. Их тебе передала твоя сводня?

— Тут дети, Поль! — предостерегла мама.

— И что? Что такое с нашими детьми? Думаешь, они не знают, кто такая шлюха? Ты ведь знаешь, Мишель, правда?

— Наверное, знаю. Шлюха — это…

— Довольно! Отправляйтесь спать, дети! — приказала мама, отнимая у отца трубку. — Это я, Морис… Что ты имел в виду, сказав: «это не просто дело о дезертирстве»?

Папа вырвал у нее трубку:

— Что это еще за идиотская история? Где мы? На луне? Мы во Франции! В этой стране существуют законы, черт побери! Я имею право знать, что случилось с моим сыном. Понимаешь? Имею полное право по закону!.. В Алжире еще остались адвокаты, вы не всех перебили? Так чего ты ждешь, почему до сих пор не нанял лучшего? Мне начхать на трибунал, следователя и французскую армию, вместе взятые! Здесь не гестапо! Я им покажу, что такое настоящий мужчина! — Папа швырнул трубку, не попрощавшись. — Утром я лечу в Алжир!

— Пусть этим занимается Морис.

— Он ни черта не делает. Разве что в бордель регулярно заглядывает.

— Прошу тебя, Поль…

— У моего сына проблема. И я не стану сидеть сложа руки. Франку нужна моя помощь.

— Чтобы помочь, нужно узнать, где он. Как ты его найдешь? Рассчитываешь на помощь Святого Духа? У этого болвана была отсрочка. Никто не заставлял его идти в армию. Он мог продолжить учебу, но не захотел. Тем хуже для него. Франк — мужчина, не ребенок!

— Я отправляюсь туда. Будет так, и никак иначе.

* * *

Папе удалось купить билет, и он улетел. Пять дней от него не было никаких известий. Морис встретил его в алжирском аэропорту «Мезон Бланш», и папа сказал, что в помощи не нуждается. Морис видел, как папа садился в такси, но не знал, куда он отправился. Мама продолжала работать, как будто ничего не случилось. Мы слушали радио. В новостях сообщали о взрывах и покушениях, что не добавляло нам оптимизма.

Я не пришел на встречу с Сесиль в Люксембургский сад, и она позвонила. Я сказал, что заболел, но она не поверила:

— Что случилось, Мишель?

— Ничего.

— У тебя странный голос.

— Хронический бронхит.

— Я буду завтра в саду, приходи, если сможешь.

Я отправился в «Бальто», хотел рассказать все Игорю. Они с Вернером играли в шахматы. Имре сидел рядом и наблюдал. Я устроился за соседним столиком, чтобы дождаться удобного момента.

— Ну и вид у тебя, — заметил Имре.

— Что с тобой? — спросил Вернер.

— Не хочу надоедать вам своими проблемами.

— Такое впечатление, что ты собрался на похороны, — сказал Игорь.

— У тебя кто-то умер? — поинтересовался Имре.

— Не в этом дело.

— Если так, убери такое «лицо», — заключил Игорь.

— Не дави на парня, пусть поделится, ему станет легче, — предложил Вернер.

Я открыл было рот и вдруг заметил Лоньона. Инспектор появился незаметно, и никто не знал, как давно он слушает наш разговор.

— Продолжаешь вынюхивать, Братец Большие Уши? — спросил Имре.

— Не задирай его, — приказал Игорь. — Нам лучше не вести здесь серьезных разговоров.

— Вот именно, — тихим голосом подтвердил Лоньон. — Особенно по телефону. Хотя жизнь будет совсем унылой, если люди перестанут беседовать, согласны?

Он неслышной кошачьей походкой отошел к соседнему столику, за которым играли Владимир и Томаш, не заметившие, что инспектор за ними наблюдает.

— Кто-нибудь понял, что этот тип хотел сказать? — удивился Вернер.

— Думаю, да, — сказал я, глядя на массивную спину полицейского.

* * *

Вечером папа снова не позвонил, и Жюльетта очень расстроилась.

— Не стоит беспокоиться за отца, детка, он свяжется с нами, как только сможет, — успокаивала мама, но все-таки сама позвонила Морису.

Тот по-прежнему пребывал в неведении.

— Видишь, я была права, доченька, твой отец мнит себя самым умным, но вряд ли способен на большее, чем дядя Морис с его связями.

* * *

Я встретился с Сесиль у фонтана Медичи, твердо решив все ей рассказать, но она сразу достала из кармана письмо Пьера и протянула мне:

— Наконец-то он тебе ответил.

Я вернул письмо Сесиль. Мы молчали. Она как будто не знала, на что решиться. По логике вещей, Сесиль должна была задать мне тот самый сакраментальный вопрос, но она поднялась со скамейки и медленно побежала вперед, а я, как водится, последовал за ней. Уклонение через спорт — банальная форма невозможности общения.

* * *

Вечером позвонил папа. Мама ответила, а я после небольшой паузы взял другую трубку.

— Пусть ни в коем случае ничего не говорит! — закричал я. — Нас прослушивают!

— Что?

— Он не должен ничего сообщать по телефону. Полиция подслушивает!

— Алло, алло! — надрывался папа.

— Поль, Мишель велит, чтобы ты молчал.

— Почему?

— Закрой рот, мама.

— Но если я не объясню, он не поймет. И…

— Алло, алло, вы меня слышите?

— Есть новости, Поль?

— Полная катастрофа. Франка обвиняют в убийстве офицера. Он потому и дезертировал.

— Я ничего не понимаю…

— Он убил капитана парашютистов. Я нанял лучшего адвоката. Франк исчез два месяца назад.

Мама рухнула на стул:

— Невероятно! Ты… ты уверен?

— По словам адвоката, он мог перейти на сторону Фронта национального освобождения, что затрудняет поиск.

— Это невозможно!

— У нас нет доступа к делу Франка. Мы получили сведения через…

Я отобрал у мамы трубку:

— Папа, это Мишель. Как у тебя дела?

— Не волнуйся, дружок.

— Когда ты возвращаешься?

— Не знаю. Необходимо найти Франка раньше военной полиции. Говорят, с дезертирами здесь не…

— Там опасно?

— Иногда происходят взрывы. Непонятно где. Я живу в отеле «Алетти», в самом центре города. Жизнь тут совсем как в Париже. Люди по вечерам выходят прогуляться, сидят в ресторанах, едят мороженое. Я много с кем говорил, все уверены, что останутся в Алжире. Они ничего не поняли. Не осознают, что в стране идет война.

— Осторожно, папа.

Я отдал трубку маме.

— Я совершенно растерялась, Поль. Ты должен вернуться. Мы ничего не можем сделать для Франка. У нас куча новых заказов. Я без тебя не обойдусь.

— Ты так и не поняла, Элен? Я отправился искать сына. И не уеду, пока не найду его.

Мама повесила трубку, пожала плечами и бросила на меня подозрительный взгляд:

— Что это ты там болтал о телефонной прослушке?

— У полиции много современной техники, всяких хитрых штучек. Когда говоришь по телефону, нужно об этом помнить.

— Как ты узнал?

— Прочел. В одном романе.

— Ты слишком много читаешь, Мишель. Займись уроками.

* * *

Я сидел у себя в комнате и читал. Вошла Жюльетта:

— Я тебе мешаю?

— Жюльетта, сколько раз я просил сначала стучаться, а потом входить?

Сестра присела на краешек кровати, Нерон устроился между нами и стал вылизываться.

— Что читаешь?

— Это «Лев», роман Кесселя. Один друг мне дал. Кессель надписал ему книгу: «Игорю Эмильевичу Маркишу. В память о прекрасно проведенных вечерах и в надежде на лучшие времена. Ваш друг Жеф». Тебе я ее не дам, возьмешь в библиотеке.

— Не люблю библиотечные книги. Они захватанные.

— Ты рискуешь куда больше, когда садишься в автобус или идешь в кино.

— А книга хорошая?

— Действия там не слишком много, но книга волшебная. Все происходит в Кении, в природном заповеднике. Девочка из воинственного племени масаи — твоя ровесница — дружит со львом. С настоящим хищником. Она умеет общаться с дикими животными, с людьми у нее получается даже хуже.

Я протянул Жюльетте книгу, но она даже не взглянула на меня:

— Франк кого-то убил, да?

— Пока известно одно: он исчез и прячется, а папа его ищет.

— Что будет, если Франка поймают?

— Скорее всего, его посадят в тюрьму.

Жюльетта задумалась. Нерон спал, свернувшись клубком в изножье кровати.

— Надолго?

— Зависит от того, что он на самом деле сделал.

— Нам тоже будет плохо?

— Не знаю.

— Папа не вернется, если не найдет Франка?

— Вернется, он должен заниматься магазином.

— Можно я сегодня посплю у тебя?

Когда я проснулся, Жюльетты уже не было. Нерон и «Лев» тоже исчезли. По расписанию у меня был сдвоенный урок математики с Хиляком. Мне совершенно не хотелось туда идти. Я думал позвонить Сесиль — посоветоваться, стоит ли узнавать у друзей в клубе рецепт коктейля Молотова, и спросить, не хочет ли она побегать, но потом отказался от этой мысли. Только не сегодня. Сегодня утаить от нее не удастся ничего. Я взял припасенный роман «Сердце дыбом»[129] и отправился в лицей.

На площади Пантеона у меня за спиной раздался знакомый голос:

— Шагай вперед. Не оборачивайся. Сверни на улицу Валет, иди по правой стороне. Смотри под ноги. Не стоит читать на ходу!

Я пошел вниз по улице. У входа в коллеж Сен-Барт толпились ученики.

— Стой! Входи в это здание!

Я толкнул дверь дома номер тринадцать, пошел по тускло освещенному коридору и обернулся. Передо мной стоял Франк.

5.

Каждая война когда-нибудь кончается. Сражения, бомбардировки, взрывы, сгоревшие танки и пушки, едкий запах мазута, горелого леса и стоны раненых остались в прошлом. Наступил мир. Без победных реляций и восторженных криков. Просто стало тихо, и тишина эта была гнетущей. Разрушенные до основания города. Растерянные, все потерявшие люди. Исчезнувшие улицы. Трупы, которые никто не хоронит. Толпы грязных, заросших щетиной пленных. Как такое могло произойти? Кто в этом виноват? Сможем ли мы начать все сначала? Несколько месяцев назад в Польше солдаты освобождали узников лагерей смерти. За четыре года они много чего повидали и пережили, но подобного зверства понять не могли. На языке людей этому не было названия. Груды трупов, индустрия смерти, живые скелеты, тиф… Победители испытывали горькое недоумение, им, пожалуй, было хуже, чем побежденным. Стыд, ненависть, безумие. А в апреле в Германии, в других лагерях, пленные немецкие солдаты и интернированные гражданские лица узнали, что такое «справедливое отмщение».

Восьмого мая эскадрилья Леонида последней вернулась с задания, но этот вечер не стал для него праздником. В воскресенье двадцать четвертого июня он участвовал в Параде Победы на Красной площади. Шел дождь, но это был величайший парад в истории человечества, триумфальное шествие, каких мир не видел со времен античного Рима. Сотни барабанщиков и трубачей играли марш «Прощание славянки», от которого на глаза наворачивались слезы. Участники парада печатали шаг по брусчатке, принимал парад маршал Жуков на белом коне, командовал Рокоссовский на гнедом скакуне. Штандарты и знамена поверженного рейха летели к подножию Мавзолея. Леонид трижды пролетел над Москвой во главе эскадрильи «Яков», а вечером «отец народов» вручил ему вторую звезду героя.

Отвоевав сорок семь месяцев, полковник Леонид Михайлович Кривошеин вернулся домой, в родной Ленинград, где умерли от голода, холода и болезней его родители. Почти все друзья Леонида погибли на фронте или были убиты немецкими бомбами. Не сумел он отыскать и следов любимой женщины Ольги Пирожковой, не подававшей о себе известий последние три года.

Через два дня после возвращения ему приснился кошмар. Его самолет горит, он не может выбраться из кабины, земля все ближе… В следующие ночи демоны войны продолжали терзать Леонида, он снова и снова видел во сне гибель людей, гражданских и военных, расстрелы, изнасилования и бесчинства оккупантов. Он просыпался в липком поту, с отчаянно колотящимся сердцем и сидел на кровати, уставясь в пустоту, потому что не хотел принимать выписанное майором Ровиным снотворное. Лекарства пьют только больные, а Леонид, несмотря на усталость, чувствовал себя совершенно здоровым. Он терпеливо отвечал на вопросы молодого врача, не терявшего надежды помочь другу. Дмитрий Владимирович Ровин тоже прошел всю войну, и они часто удивлялись тому, что их фронтовые пути-дороги ни разу не пересеклись. Майор Ровин не верил в силу лекарств, считал, что причина всех бед и болезней кроется в самом человеке. «Наша медицина так и не выбралась из каменного века», — говорил он с виноватой улыбкой.

Этот скептик прописывал лекарства и удивлялся, если они вдруг помогали. Они с Леонидом быстро стали неразлучными друзьями. У Ровина было три бесценных качества: ему не надоедали разговоры о войне, он много пил и отлично играл в шахматы.

— Я не знаю, как тебя лечить.

* * *

Леонид решил, что его организму необходимы максимальные нагрузки, — возможно, тогда сон наконец вернется. Он бродил один до рассвета, а как только горн играл побудку, отправлялся тренироваться с морскими пехотинцами, что было ох как нелегко. Скрытые резервы позволяли ему выполнять все задания, которые изуверы-мичманы изобретали для матросов второй статьи. Днем он занимался инвентаризацией арсенала воздушной базы, хотя никто не поручал ему эту титаническую и, по большому счету, бессмысленную работу. Он сражался с военно-бюрократической машиной, чтобы положить конец беспорядочному заказу запчастей и деталей, а поскольку ходили упорные слухи о назначении Леонида на пост командующего округом, никто не хотел ему перечить. Сергей Ильюшин предложил Леониду перейти к нему в конструкторское бюро и заниматься разработкой нового самолета дальней авиации для полетов в тыл противника, но он не хотел оседлой жизни, тем более в Москве. Он мечтал только о небе. Но Ильюшин настаивал, и Леонид согласился — при условии, что будет главным испытателем, но ответа не получил.

По вечерам он пил и играл в шахматы с Ровиным. Спиртное на него не действовало. Леонид увеличил дозу. Они с партнером выпивали по нескольку бутылок водки — тот разваливался, недоиграв партию, а Леонид задремывал, но ровно через час просыпался, как от толчка, с опухшими веками и тяжелой головой. Кровь стучала в висках, — казалось, кто-то забрался ему под череп и стучит изнутри по лбу, как молотом по наковальне. Облегчение приносили только мешочки с колотым льдом, которые он прикладывал к своей несчастной голове.

Однажды ночью Леонид гулял вдоль Невы и вдруг почувствовал какой-то странный смутный запах. Он вернулся в часть. Запах последовал за ним.

— Вы не чувствуете вони? — спросил он товарищей, те принюхались, но уловили только запах вареной капусты… — Нет, это не капуста. Где-то закопаны мертвые тела.

Поиски ничего не дали. Горький навязчивый запах разложения никуда не исчез. Никто не сомневался в душевном здоровье Леонида, Героя Советского Союза, одного из самых заслуженных летчиков страны, близкого к Сталину человека. Генералы и политработники проявляли к нему уважение и участие. Военные обыскали подвалы и самые темные закоулки крепости, проверили реку и развалины окрестных дворцов, но никакого захоронения не обнаружили. Невыносимый запах по-прежнему преследовал Леонида, и ни ледяной северный ветер, продувавший окрестности, ни плотная марлевая маска не могли избавить его от этого ужаса. Запах не давал Леониду спать, душил его. Боевого летчика лечили самые именитые профессора, но и они оказались бессильны. Леонид нашел способ облегчить страдания. Он смачивал носовой платок водкой и прикладывал его к носу — запах алкоголя перебивал зловоние, но очень скоро перестало помогать и это. Леонид спрашивал себя, уж не гниет ли он изнутри. После того как очередное медицинское светило признало свое бессилие, заявив, что терапия может занять годы и не дать результата, Леонид принял решение положить конец своим мучениям. Он прошел всю войну, остался жив и не позволит какой-то гнили медленно себя убивать. Ничего иного ему не оставалось. Леонид привел в порядок дела, написал письмо сестре в Москву (она была его единственной наследницей) и попросил похоронить его на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Леонид думал, что его будут мучить страх и запоздалые сожаления, но чувствовал себя на удивление спокойным и умиротворенным. Он выпил бутылку водки, навел порядок в кабинете и решил вспомнить десять самых прекрасных вещей, которые видел в жизни, а потом спустить курок. Он подумал о своей матери Марине, о ее чудесной всепрощающей улыбке, о заразительном смехе сестры. В памяти всплыли образы довоенного Ленинграда, красивейшего города на земле, который варварски разрушили немцы. Он вспомнил свою молодость, северное сияние в небе над замерзшей Ладогой, сокровища Эрмитажа, висячие сады Петродворца, Свято-Никольский морской собор, сверкающие золотом оклады икон и бело-голубой Смольный собор с золочеными куполами на фоне безоблачного неба. Леонид с ужасом осознал, что все эти чудеса были созданы при царе, а его поколение только разрушало город. Он не имеет права жить после того, что натворил.

Он начал считать на пальцах, дошел до восьмого пункта, и тут раздался стук в дверь. Это был Ровин — он увидел свет в окнах и решил заглянуть к другу, несмотря на поздний час. В руках у него был большой фарфоровый чайник с каким-то питьем. Он уселся на стул, велел закрыть окна и налил в стакан темно-зеленую жидкость.

— Что это?

— Чай.

— Попахивает эфиром.

— Верно. Целый месяц пытался достать, едва нашел. Пей.

Леонид начал маленькими глотками отхлебывать обжигающую жидкость.

— Как насчет того, чтобы сыграть партийку?

— Не сейчас, Дмитрий Владимирович.

— Что, спать хочется?

— Мне нужно работать.

— Знаешь, как говорят колхозники? Зачем делать сегодня то, что можно отложить на завтра. Боишься проиграть?

Леонид подумал, что в этой жизни он получал настоящее удовольствие только от шахмат, так что последняя партия станет достойным ее завершением. Ровин был цепким игроком, атаковал редко, выстраивал непробиваемую защиту, не рисковал и, как блестящий финишер, умел подкараулить «зевок» противника. Пока Ровин расставлял на доске фигуры, Леонид достал бутылку водки и два стакана.

— Ты с ума сошел? Никакого алкоголя! Тебе — только чай. А вот я приму на грудь, и с удовольствием.

— Зачем мне хлебать эту гадость?

— Не задавай ненужных вопросов, делай ход. Будешь играть белыми. Воспользуйся форой, я намерен преподать тебе урок.

Леонид на секунду задумался, потом двинул пешку и нажал на кнопку часов. Ровин сделал ответный ход черной пешкой и сказал:

— Не хочу показаться невежливым, но в шахматы интересно играть только при непреложном соблюдении нескольких правил. Вынужден напомнить: тронул фигуру — ходи.

— Верно, учту твое замечание. И раз уж ты решил жестко следовать правилам, не забывай, что на кнопку следует нажимать рукой, которой переставляешь фигуры.

Они играли молча, погрузившись в хитросплетения партии. Леонид машинально потянулся к бутылке, но Ровин его опередил и вылил остатки чая из чайника в его чашку. Стрелка часов приближалась к двенадцати. Леонид никак не мог пробить железную защиту Ровина и начал нервничать:

— Ты воспользовался моим состоянием и получил преимущество. Это нечестно.

— Главное — одержать победу. Пойди я в атаку, ты бы меня побил.

— Ты разве забыл неписаное правило: подчиненный не должен выигрывать у старшего по званию? Я о нем помнил, когда «сдал» партию Сталину.

— В том-то и разница между нами. Я бы не позволил ему победить. Кроме того, ты не мой командир.

Леонид обхватил голову руками и уставился на доску, пытаясь найти волшебное решение и выбраться из ловушки. Его положение было безнадежным, чуда ждать не приходилось. Леонид готов был опрокинуть своего короля, но вдруг замер и начал принюхиваться:

— Я больше не чувствую запаха!

— Рад за тебя.

— Это из-за питья? Что ты туда намешал?

— Да ничего особенного.

Леонид встал, распахнул окно и полной грудью вдохнул ледяной воздух ночи:

— Потрясающе, я совсем ничего не чувствую! Скажи честно, ты меня вылечил?

— Увы, Леонид Михайлович, запах вернется. Мы такое лечить не умеем. Можно было бы попробовать психоанализ, но здесь его не практикуют. Как только снова почувствуешь запах, понюхай вот это.

Ровин вытащил из кармана пузырек матового стекла и протянул Леониду:

— Это чистое эвкалиптовое масло. Всегда держи его при себе. Два раза в день будешь пить эвкалиптовый чай. Гадость, согласен, но другого лекарства нет. Утром и вечером — эвкалиптовые ингаляции. Вот только достать масло будет непросто.

— А почему мне не назначили эту самую эвкалиптовую терапию раньше?

— В университетской клинике лечение травами считают шарлатанством. Про эвкалипт мне одна старушка подсказала. Едва нашел.

Ровин дал Леониду таблетку от головной боли, не сказав, что это снотворное.

— Спасибо, Дмитрий Владимирович. Я впервые в жизни рад, что проиграл.

Той ночью Леонид спал сном младенца.

6.

Несколько секунд мы стояли и молча смотрели друг на друга. Потом обнялись. Он прижал меня к себе и все никак не мог отпустить. От него странно пахло — влажной землей и табаком.

— Как же я рад тебя видеть…

— Я тоже. Мы тебя потеряли. Как ты?

За шестнадцать месяцев у Франка отросла кудрявая шевелюра, многодневная щетина придавала ему мрачный вид. Он так сильно похудел, что мятая грязная куртка висела на нем как на вешалке.

— Когда ты вернулся?

Франк прижал палец к губам и потянул меня под лестницу — кто-то спускался на первый этаж. Он прижал меня к ведущей в подвал двери, но шум шагов стих. Старушка с палкой достала почту из ящика и вышла на улицу. Я хотел зажечь свет, но Франк не позволил.

— Не шуми, — прошептал он. — Есть другой путь, через улицу Лаплас.

Мы пошли на свет, пробивавшийся из-под двери, и Франк скомандовал:

— Первым делом оглядись, нет ли поблизости легавых, сыщиков в штатском или каких-нибудь странных типов. Встань перед витриной булочной и посмотри направо, потом налево. У тебя есть деньги?

Я порылся в карманах и достал мелочь.

— Два франка пятьдесят сантимов. Негусто. Пройди немного вперед по улице Лаплас, остановись и жди меня. Отправимся в «Буа-Шарбон».[130].

Улица была пуста. Я не заметил ничего необычного и пошел к Политехнической школе, стараясь сохранять невозмутимый вид, чтобы не привлечь к себе внимания. Франк не отставал ни на шаг.

— Налево.

Мы зашли в бар. Хозяин играл с одним из посетителей в четыреста двадцать одно. Мы сели за дальний столик. Завсегдатаи, беседовавшие у стойки, не обратили на нас ни малейшего внимания.

— Два кофе со сливками, — сказал Франк хозяину.

Мы начали разговор только после того, как он принес заказ и отошел.

— Полиция обыскала квартиру.

— Когда?

— В сочельник.

— Быстро сработали.

— Не представляешь, что было.

— Еще как представляю. Где папа? Я уже много дней его караулю.

— Папа в Алжире.

— Что он там забыл?

— Тебя ищет. Почти месяц. Мы надеялись на дядю Мориса, но он ничего не смог узнать, и папа решил, что справится лучше. Мама не хотела его отпускать, но ты ведь знаешь — если он принял решение, то уж принял.

— Он не понимает, что творит. Там не Франция, а Дикий Запад. Нужно его предупредить, что я в Париже.

— Это будет нелегко. Нас прослушивают. И его наверняка тоже, в гостинице.

— Как вы узнали?

— Меня предупредили. Ничего, как-нибудь выкручусь.

Франк пил кофе маленькими глотками и то и дело дул в чашку, чтобы было не так горячо. Я заметил, что его пальцы пожелтели от никотина.

— Мне нужны деньги, Мишель.

— У меня с собой только сберкнижка, но, если я ее трону, мама заметит и спросит, в чем дело.

— Я жутко хочу есть. Крошки во рту не было со вчерашнего утра.

— Как это?

— Думаешь, еду в магазинах раздают бесплатно?

— Но ты же мог пойти к кому-нибудь из друзей!

— Мои друзья хотят сдать меня легавым. Я остался один и рассчитывать могу только на тебя и на папу.

Он отодвинул полу куртки, и я увидел у него за поясом рукоятку револьвера.

— Мне нечего терять.

— Ты рехнулся! Я скопил немного денег на… Не важно на что, я их тебе отдам…

— Этого не хватит! — раздраженно воскликнул он и тут же спохватился: хозяин бистро бросил в нашу сторону недовольный взгляд. — Деньги нужны, чтобы исчезнуть, и быстро, иначе меня схватят.

— Я знаю, где взять деньги, это не проблема. Есть люди, они помогут. Завтра ты все получишь. Где тебя искать?

— Не знаю. Я ночую в подвалах. Меняю место каждый вечер. Ладно, выбора все равно нет. Если добудешь деньги, не говори, что это для меня. Захочешь связаться, подашь знак — будешь держать книгу в левой руке. Если дело срочное — книга в правой. И прекрати читать на ходу! Решил закончить свои дни под колесами?

— Смешно, ты говоришь — как Сесиль. Один в один.

— Вы встречаетесь? У нее все хорошо?

— Ты правда хочешь знать?

Франк тяжело вздохнул:

— Вообще-то, нет. У тебя есть сигареты?

— Я не курю.

— Сможешь принести деньги сегодня вечером?

— Постараюсь.

— Встретимся здесь, после занятий. Если меня не будет, значит возникли проблемы, и я сам с тобой свяжусь, когда появится возможность. Главное, ничего не говори ни Сесиль, ни маме. Никому не говори. Давай деньги.

— Ты действительно кого-то убил?

Франк досадливо поморщился:

— Он был мерзавцем! И я ни о чем не жалею.

— Что случилось?

— Не хочу об этом говорить.

Я встал, положил деньги на край стола и вышел. Математику я пропустил — явно не в последний раз. Ничего не поделаешь, есть обязательства, которыми невозможно пренебречь. Фатальная неизбежность. Я выбрал обходной путь по улице Мобер и бульвару Сен-Мишель, чтобы не нарваться на Шерлока, и обогнул Люксембургский сад, где мог столкнуться с Сесиль. Придется придумать железобетонное алиби, чтобы оправдать прогул. Да, будущее наследников семьи Марини-Делоне выглядит туманным и невеселым. Я отправился к Игорю домой. В прошлом году я был там два раза, когда он решил поселиться недалеко от Вернера, на улице Анри Барбюса, в маленькой квартире на пятом этаже окнами во двор. Игорь тогда призвал на помощь добровольцев, чтобы помогли с переездом и выкрасили все в белый цвет. Я звонил минут пять и уже собирался уйти, но тут дверь открылась: на пороге стоял заспанный Игорь, в пижаме, со всклокоченными волосами.

— Который час?

— Одиннадцать…

— …Утра? Проклятье! Ты совсем рехнулся! Забыл, что я работаю по ночам? Я лег в восемь, но так и не смог уснуть: придурок снизу снова устроил адский тарарам.

— У меня проблема, Игорь.

Он сощурился и потер лоб:

— Отстань, Мишель, я должен поспать.

— Большая проблема…

Он повернулся и исчез в глубине квартиры:

— Чего ждешь? Входи!

Я прошел в кухню. Игорь принял душ и появился закутанный в простыню, как римский император.

— Надеюсь — ради твоего же блага! — что проблема действительно серьезная, — буркнул он, наливая себе кофе.

7.

К черту принципы, если одна маленькая таблетка способна сотворить чудо. Как только исчезла проблема со сном, к Леониду вернулась жизненная сила, он помолодел на десять лет и стал прежним Леонидом, красавцем-сердцеедом, компанейским парнем, любителем веселых посиделок, душой компании. После любой войны — а эта, последняя, была настоящей бойней — женщин в живых остается больше, чем мужчин, а холостой полковник, герой войны был завидным женихом. Но Леонид не имел никакого желания расставаться со свободой. У него было много друзей, он любил веселые сборища и праздники и, как все выжившие, торопился наверстать упущенное.

Восстановление города и разрушенных памятников шло полным ходом. На вечере по случаю начала работ в Кировском театре Леонид познакомился с Софьей Викторовной Петровой, реставратором Зимнего дворца. Трудно было представить себе двух настолько разных людей. Никто не понимал, как они могли понравиться друг другу. Они никогда не сходились во вкусах, не разделяли идей друг друга, но две вещи их объединяли: Леонида восхищало, что Соня может пить наравне с ним и не пьянеть, и они идеально подходили друг другу в постели. Через два месяца Леонид Кривошеин и Софья Петрова поженились. Чиновник в загсе и гости пришли в восторг, когда им зачитали теплую поздравительную телеграмму от Сталина. Свадьба была по-советски скромной, за столом пили водку, потом молодожены сфотографировались на фоне Медного всадника.

Леонид был военным, сугубым материалистом, сыном революции, пламенным коммунистом и никогда не сомневался в правоте партии. Соня была идеалисткой, ее семью сгубила война, друзей — власть, и она ненавидела коммунистов. Леонид был не такой, как все. Соню глубоко трогала хрупкость и уязвимость героического полковника. Он укрывался в ее объятиях от своих страхов и тревог. Соня вечно мерзла, даже летом, и Леонид согревал ее. Он засыпал только на рассвете, и она его не будила.

Наступала эра новых технологий, и Леонид хотел быть ее активным участником. После разгрома немцев Советская армия вывезла из Германии много промышленного оборудования и нескольких ученых, занимавшихся разработкой ракет «ФАУ», и теперь все советские конструкторы жаждали получить заказ на создание реактивного самолета. В конечном итоге наркомат обороны остановил свой выбор на двух конструкторских бюро. Им поручили разработать проект истребителя, способного достигать высоты 12 500 метров и летать на скорости 850 километров в час при минимальной автономной дальности 700 километров. Эти невероятные характеристики призваны были дать стране решающее преимущество в будущей — и весьма вероятной — войне против бывших союзников. Леониду предстояло сделать стратегический выбор. К кому из конструкторов обратиться? К авторитетному Яковлеву или к молодым инженерам Микояну и Гуревичу, которые располагали неограниченными средствами и возможностями? Леонид слышал много хорошего об их новом МиГе, но лично знаком с конструкторами не был, а вот Александра Яковлева знал. Он пилотировал все его самолеты, начинал войну на Як-1, а заканчивал на Як-3 — и дал конструктору немало ценных советов касательно параметров крылатых машин. Яковлев не удивился просьбе Леонида и согласился зачислить его в свой отряд летчиков-испытателей. Он показал ему прототип реактивного самолета — будущего Як-15. Леонид ничего не стал объяснять Соне, сказал только, что его переводят на работу в Москву. Соня не могла уехать из Ленинграда, Леонид ждал упреков, но она смирилась с долгой разлукой. Полковник Кривошеин улаживал последние формальности, когда ему позвонил Яковлев:

— У нас проблема, Леонид Михайлович. Я вынужден отменить нашу договоренность.

— Но почему?

— Это приказ Тимошенко. Сожалею.

У наркома обороны Тимошенко была омерзительная репутация. Ровин не советовал Леониду требовать объяснений, но тот был в ярости, решил наплевать на запрет и поехал в Москву. Маршал Тимошенко принял его и был сама любезность:

— Мы не можем позволить тебе испытывать МиГи или Яки. Это слишком опасная работа, Герой Советского Союза не должен рисковать жизнью.

— На войне я делал это каждый день.

— Из восьмидесяти пилотов твоего выпуска в живых остался только ты. Ты входишь в число пяти процентов советских солдат и офицеров, вступивших в бой с фашистами в июне тысяча девятьсот сорок первого года. Представь, что скажут, если ты разобьешься. Нужно дать дорогу молодым. И вообще, все летчики-испытатели холостяки.

— Я разведусь завтра утром.

— Это ничего не изменит.

— Я хочу служить родине.

— У тебя будет такая возможность.

— Я хочу летать и буду вынужден обратиться сам знаешь к кому.

— Он предупредил: если с тобой что-нибудь случится, вина ляжет на меня.

* * *

Леониду предложили возглавить полк. Для человека его возраста это была небывалая честь, но он совсем не обрадовался. Подчинение приказам в армии зачастую бывает равносильно покорности судьбе. Леонид должен был понять, что пришла пора остепениться. Прославленный летчик, орденоносец и герой хотел одного — снова оказаться один на один с огромным, бескрайним небом. Друзья говорили ему — забудь, живи с Соней, заведите детей, а он отвечал, что чувствует себя птицей в клетке, что на кабинетной работе умрет от скуки.

Осенью сорок шестого Леонид узнал, что компания «Аэрофлот» набирает летчиков для полетов на новых направлениях. Он подал заявление, уверенный, что его примут с распростертыми объятиями, но ему отказали. У него не было лицензии гражданского пилота. Он взял отпуск и пошел учиться в Ленинградский институт инженеров гражданского воздушного флота. Труднее всего ему давался английский, но экзамены он сдал и лицензию получил. «Аэрофлот» снова ему отказал, выставив причиной несоответствие морального облика претендента жестким требованиям компании. Смеялся весь аэропорт Шереметьево… На этот раз Леонид Кривошеин обратился за помощью к Самому. Он стал одним из немногих военных летчиков, уволившихся из армии, чтобы перейти в гражданскую авиацию, и начал летать вторым пилотом на Ил-12 регулярным рейсом Москва — Лондон.

Через год он стал первым пилотом и самым счастливым человеком на свете, добавив к лаврам героя войны репутацию завзятого сердцееда. Леонид был так неотразимо хорош в темно-синем форменном кителе, что стал рекламным лицом компании «Аэрофлот». Леонид был героем, его имя и подвиги были известны всей стране. Мальчишки, играя в войну, хотели быть геройским летчиком Кривошеиным. Его фотографию поместили в школьный учебник истории. Его считали полубогом, он и сегодня был бы любимцем народа, если бы однажды не встретил в Орли Милену Рейнольдс.

8.

Я закончил свой рассказ в полдень. Игорь слушал внимательно, задал три вопроса и выпил целый кофейник кофе.

— Нужно было раньше со мной поговорить.

— Я пытался. Не так-то легко прийти и вывалить на другого свои проблемы, я же не коммивояжер какой-нибудь. Ты считаешь, Франк серьезно вляпался?

— Как знать… Все вояки одним миром мазаны. Соблюдают секретность, даже если дело плевое. Главное сейчас — предупредить твоего отца. Если позвонить в отель, полиция все поймет. Нужно что-то придумать.

— Можно позвонить дяде Морису.

— Слишком рискованно. Мы должны опередить ищеек. Дай мне немного времени. Я посоветуюсь со специалистом.

— Догадываюсь с кем.

— Вот и молодец, а теперь забудь.

Игорь ушел и вернулся с пачкой денег:

— Здесь семьдесят тысяч франков.

— Семьсот.

— Никак не привыкну к новым деньгам.

— Слишком много. Я возьму триста. Этого должно хватить до папиного возвращения.

— Бери все. Неизвестно, что может случиться. Франку они понадобятся.

— Сумма слишком большая, я не уверен, что сумею вернуть, а за папу поручиться не могу.

— Не важно. Это всего лишь деньги.

— Спасибо, Игорь, спасибо за все, что ты делаешь. Я этого не забуду.

— Тебе повезло, Мишель, но это не ради тебя.

— Но и не ради Франка, ты ведь его не знаешь.

Игорь вылил остатки кофе в чашку и подошел к плите, чтобы сварить новую порцию.

— Десять лет назад я покинул родину. Бежать пришлось срочно, я не успел подготовиться. Там остались моя жена, дети, работа. Я все решил мгновенно. Выбор был прост — бегство или расстрел. Я ушел с горбушкой хлеба в кармане. Мне повезло. В пути я встретил человека, который мне помог. Крестьянин из карельского леспромхоза. Он понял, что я беглец, и мог убить меня или сдать властям, но вместо этого показал дорогу к финской границе, объяснил, как обойти заставы, дал сухарей и вяленой рыбы. Я спросил, как его имя, чтобы знать, кого благодарить, а он ответил: «Это ни к чему, я бы и сам ушел с вами, если бы мог» — и попросил об одном: всегда помнить тех, кто остался на родине.

— Ты никогда не говоришь о своей семье.

— Ни я, ни другие. Мы думаем о них каждый час, без всякой надежды на встречу. Надежда несбыточна и опасна. Мы ничего не говорим. Мы думаем о них. Они живут в наших душах. Я каждую секунду пытаюсь представить, что делают моя жена и дети. Я знаю, они тоже думают обо мне. И это невыносимо.

Он помолчал, глядя в пол.

— Бери деньги и не морочь мне голову. Связь будем держать через «Бальто».

* * *

Идти в лицей без записки от родителей не имело смысла. Я не знал, как оправдаться перед Шерлоком за прогул. Нужна медицинская справка или суперотговорка. И то и другое недостижимо. С завтрашнего утра придется караулить почтальона, чтобы перехватить письмо из лицея. Я отправился в «Бальто» и сел читать в своем привычном углу. Мне никак не удавалось сосредоточиться на «Сердце дыбом». Около трех появился Игорь:

— Успокойся. У меня есть план.

— Какой?

Он достал из кармана листок бумаги, исписанный с обеих сторон мелким почерком:

— Все здесь. Пошли, попробуем воплотить его в жизнь.

Мы отправились на почту на авеню Генерала Леклерка. Игорь дал телефонистке номер телефона в Алжире, и через четверть часа нас соединили.

— Отель «Алетти», здравствуйте.

— Я бы хотел поговорить с мсье Марини.

— Он вышел, его ключ на месте.

— Вы знаете, когда он вернется?

— Мсье Марини ничего не сказал, но он часто обедает в ресторане Адмиралтейства.

— Это далеко от отеля?

— Примерно в километре.

— Спасибо, я перезвоню.

Игорь повесил трубку.

— Почему ты не узнал телефон ресторана?

— Это было бы неосмотрительно. У меня есть номер телефона бара, который находится в пяти минутах хода от отеля. Твой отец должен пойти именно туда — полицейские не успеют поставить прослушку.

Мы звонили каждые двадцать минут, но портье ограничивался короткой фразой: «Сожалею, мсье еще не вернулся». Время шло, росло и наше напряжение: Игорю пора было забирать у Володина такси, у меня на шесть была назначена встреча с Франком и я должен был успеть домой раньше мамы. В четверть шестого мы сделали очередную попытку.

— Он вернулся. Не кладите трубку. Сейчас я его позову.

Через несколько секунд я услышал папин голос:

— Поль Марини у аппарата.

— Мсье Марини, я — друг, у меня для вас информация.

— Кто вы?

— Рядом со мной стоит человек, с которым вы провожали в армию вашего сына Франка. Вы тогда опоздали — у вас сломалась машина. Вы шли пешком, под дождем, и вымокли до нитки. Понимаете, о ком я?

— Да. Что вам угодно?

— Немедленно отправляйтесь в «Гран-кафе», будьте там через десять минут. Договорились?

— Я там буду.

Игорь повесил трубку и дал телефонистке номер «Гран-кафе», но она никак не могла дозвониться — то ли линии были перегружены, то ли партизаны устроили очередную диверсию. Особо волноваться не стоило, такое случалось по много раз на дню, но до шести оставалось двадцать минут, и я понимал: придется оставить Игоря одного и уйти, не поговорив с папой.

— Ничего страшного, — сказал он. — Если через десять минут нас не соединят, отправляйся к брату и передай ему деньги, сейчас это самое главное, а с твоим отцом я поговорю сам. Будем надеяться, что он дождется.

Какой-то пенсионер начал ворчать, что мы монополизировали телефонистку.

— Все линии заняты.

— А мне нужно позвонить в Амьен.

— Ждите своей очереди, мсье, — спокойно сказал Игорь. — Имейте немного терпения.

— Можно тебя кое о чем попросить, Игорь?

— Проси, но только ничего противозаконного я делать не буду.

— Я прогулял школу и, если не принесу записку от родителей, могу вылететь.

— На меня не рассчитывай, я не стану подделывать подпись твоего отца.

— Может, мне сыграть с Шерлоком в открытую? Пойду к нему в кабинет и скажу правду: «Франк сбежал из армии, дезертировал. Он попросил меня о помощи, и я не мог его бросить». Шерлок знает Франка и хорошо к нему относится. Главный надзиратель должен понять, так?

— Лучше сразу выдай его полиции. На этой земле есть всего один, главный, принцип выживания. Живи ты за «железным занавесом», давно бы его усвоил: никогда никому не доверяй! Уяснил? «Доверие» — смертоносное слово, убившее тысячи подобных тебе придурков.

— И знакомым нельзя доверять?

— Никому — ни отцу, ни матери, ни брату, ни жене.

— Но тебе-то я доверяю.

— Я ничего не выиграю оттого, что выдам тебя, но, если бы полиция пригрозила, что лишит меня статуса политического беженца, я бы ни секунды не колебался.

Я посмотрел на Игоря — взгляд у него был непроницаемый.

— Ты шутишь?

— Алжир, кабина номер пять, — произнес женский голос.

Мы устремились в кабину. Игорь взял трубку, я — наушник.

— «Гран-кафе», слушаю, — произнес женский голос.

— Добрый день, мадам, я бы хотел поговорить с одним из ваших клиентов, мсье Марини. Он должен сидеть в баре.

Мы услышали, как она спрашивает:

— Здесь есть мсье Марини?

— Да, это я. Что случилось? — закричал папа. — Я собирался уходить.

— Не было связи, — объяснил Игорь и передал трубку мне.

— Папа, это мы с другом. Линия в отеле прослушивается, наш телефон тоже. Следи за тем, что говоришь. Сейчас они нас не слышат. Франк в Париже. Я видел его сегодня утром.

— Как он?

— Выглядит усталым и затравленным. Ему нужны деньги, он со вчерашнего дня ничего не ел.

— Отдай все, что у тебя есть.

— Может, попросить у мамы?

— Лучше не надо. Отдай свои, я возвращаюсь.

— Человек, который с тобой говорил, одолжит мне деньги для Франка. Ты вернешь ему, когда прилетишь?

— Ну разумеется. Я вылечу в Париж, как только куплю билет.

Игорь отобрал у меня трубку и заговорил, заглядывая в свой листок:

— Мсье, я друг Мишеля. Вам не следует лететь самолетом, полиция немедленно об этом узнает, да и билет вы не достанете. Возвращайтесь в отель. Скажите, что получили новости о сыне, что ему удалось уйти в Марокко и вы отправляетесь за ним. Если портье спросит, где именно в Марокко находится Франк, отвечайте, что в Танжере. В детали не вдавайтесь. Проверяйте, не следят ли за вами. Отправляйтесь в порт, там стоит судно «Лиотей», сегодня вечером оно отплывает в Марсель, ровно в девять. Они не спросят у вас документы. Купите билет во второй класс и расплатитесь наличными. Ни с кем не разговаривайте. В Марселе садитесь в поезд на Париж. Хотите, чтобы я повторил?

— Вы что, из секретной службы?

* * *

Я побежал по улице Лаплас и оказался в кафе «Буа-Шарбон» в шесть часов с минутами, но Франка там не было. Я сел за тот же столик, за которым мы сидели утром, и заказал пиво с лимонадом. Хозяин играл в четыреста двадцать одно с тем же посетителем, а у стойки толпились те же подозрительные типы. Они могли оказаться полицейскими в штатском и в любой момент задержать меня. Я ждал, Франк не появлялся. Неужели что-то случилось? Я не рискнул спросить у хозяина, заходил Франк или нет, просто сидел и ждал. Мне нужно было вернуться домой до семи, поэтому следовало расплатиться и уйти. При себе у меня были только деньги Игоря, я протянул хозяину наполеондор, он удивился, бросил на меня подозрительный взгляд, но деньги взял и сдачу вернул. По пути домой я несколько раз оглядывался, опасаясь слежки, но никого не заметил и успел войти в квартиру за пять минут до мамы. Она сразу начала готовить ужин, я тоже пришел в кухню.

— Что было сегодня в лицее, Мишель?

— Математика и французский. Англичанка заболела.

— Какое безобразие!

— А у тебя как дела в магазине?

— Полная запарка. Из-за отсутствия твоего отца мы каждый день теряем заказы.

— Мне кажется, он скоро вернется.

— Будем надеяться. На следующей неделе у меня семинар, который я не хочу пропускать.

— Скажи мне одну вещь, мама, ты очень злишься на Франка?

— Злюсь?.. Нет.

— Но ты о нем не говоришь и как будто совсем не беспокоишься.

— Я больше ничего не могу для него сделать, но он мой сын и останется им, что бы ни совершил.

— А если бы он позвонил или пришел, что бы ты сделала?

— Я бы сказала, что он должен нести ответственность за свои поступки.

— А если бы попросил о помощи?

— Я бы посоветовала ему сдаться полиции и положиться на французское правосудие. Но почему ты спрашиваешь?

— Просто мы никогда об этом не говорили, вот я и захотел узнать твое мнение.

Мама позвонила в гостиницу «Алетти», и ей сообщили, что папа выехал. Больше всего она удивилась, услышав, что он отправился в Марокко.

9.

Ил-12 летел над плотной массой облаков. Вставшее на востоке белое солнце освещало ясное голубое небо. Волшебное, величественное зрелище отвлекало внимание Леонида и второго пилота Сергея от навязчивого шума двигателей.

— Есть планы на вечер? — спросил Леонид.

— Хочу сходить в кино. Хоть в Лондоне посмотрю американские фильмы.

Он повернулся к сидевшему сзади бортрадисту, который был занят своим делом и не прислушивался к их разговору. Новая стюардесса Александра (по общему мнению, лучшая попка «Аэрофлота») принесла экипажу чай и печенье. Девушка передала Леониду чашку, а он вдруг озабоченно спросил:

— Слышите, Александра Викторовна?

— Ничего нештатного, командир.

— Девочка, я же просил называть меня Леонидом.

— Командир, я слышу странный шум во втором двигателе, как будто кто-то стучит маленьким молоточком! — встревоженно сообщил Сергей.

Леонид прислушался, и на его лице отразился ужас.

— Товарищ второй пилот, необходимо срочно конфисковать молоток у злоумышленника из второго двигателя.

Сергей начал жать на кнопки, на панели загорелись и погасли лампочки.

— Задание выполнено, товарищ командир.

— Ну, вот и шуму конец, Александра. Вам очень повезло, что за штурвалом этого самолета сижу я.

— Товарищ командир, из второго двигателя слышатся стоны.

— Сергей Иванович, пора вернуть молоточек типу из двигателя номер два.

Сергей снова нажал на кнопки:

— Сделано, командир. Засранец просит серп.

Все расхохотались. Бортрадист протянул Леониду радиограмму:

— Плохие новости из Лондона, командир.

* * *

Смог зимы пятьдесят второго стал убийственным для британской столицы. Четыре тысячи человек умерли, задохнувшись угарным газом и ядовитыми испарениями, но худшей в истории города была зима пятьдесят первого. В городе воняло тухлыми яйцами, видимость составляла не больше двадцати метров. Привыкшие ко всему лондонцы обменивались шутками насчет нечаянных купаний в холодных водах Темзы и подбадривали друг друга, напоминая, что Клод Моне придумал импрессионизм именно благодаря призрачному туману. Много раз Лондон оказывался отрезанным от остального мира. Ни один самолет не мог приземлиться в Хитроу. Во вторник девятого января 1951 года Леонид получил приказ свернуть на Париж и садиться в Ле-Бурже, но аэропорт был перегружен, поэтому Ил перенаправили в Орли. День подходил к концу, никто не мог сказать Леониду, как долго продлится вынужденная задержка, и он предвидел капризы и недовольство пассажиров, но, как ни странно, сообщение было воспринято спокойно. Летевшие этим рейсом заместитель министра и семь депутатов Верховного Совета решили использовать непогоду на благо франко-советским отношениям. Нужно было найти такси и гостиницу для делегации. Лучше всего, если найдутся места в «Мёрис».[131] В здании аэропорта было открыто всего одно справочное окно, и служащая явно не собиралась заниматься проблемами советской делегации. Высокая молодая женщина в форменном, цвета «жандарм», пиджаке компании «Эр Франс» и фетровом берете невозмутимо улыбалась слугам народа, пытавшимся объясниться с ней на ломаном французском, и делала вид, что не понимает ни слова.

— Я представитель компании «Эр Франс», а не турагент.

— Где находится турбюро?

— Оно сейчас закрыто. Попытайте счастья на Елисейских Полях.

— Вы… звонить туда.

— Вот там, в зале, находятся телефонные кабины.

Депутаты отправились к автоматам, но им не повезло — почтовое отделение уже закрылось, а сотрудница «Эр Франс» не позволила им звонить по своему телефону:

— Это внутренняя линия, только для служебного пользования.

— Я… жаловаться в компанию! — зарычал заместитель министра.

— Обратитесь в бюро жалоб и рекламаций.

— Где… есть… это бюро?

— На втором этаже, но они откроются только утром.

Леонид и четыре члена экипажа подошли к окошку как раз в тот момент, когда заместитель министра по-русски оскорблял служащую компании, выведенный из себя ее высокомерной улыбкой. Несколько мгновений Леонид молча любовался невероятной, скульптурной красотой молодой женщины. Широкий лоб, золотисто-каштановые волосы до плеч, сине-зеленые глаза и соболиные брови. Ему показалось, что он где-то ее видел. «Нет, невозможно, такое лицо я бы не забыл», — подумал Леонид. Она была похожа на какую-то американскую актрису. Леонид плохо запоминал фамилии, он знал только Чаплина, а еще — Лорела и Харди,[132] а из актрис — Грету Гарбо. Леонид попытался успокоить своего высокопоставленного пассажира, пообещав все уладить.

— Я не говорить по-французски, — сообщил он, подкрепив слова лучезарной улыбкой, и перешел на «пилотский» английский, но не преуспел. — Вы… есть… француженка или англичанка?

— Моя национальность вас совершенно не касается, — без малейшего акцента ответила она по-английски.

— Не могли бы вы говорить чуть помедленнее?

— Повторяю последний раз. Вы в Орли, а не в Ле-Бурже.

— Виноват лондонский смог.

— Я не получила никаких инструкций относительно вас. Мой рабочий день окончен.

— Вы должны нам помочь.

— С какой стати? Я работаю на «Эр Франс», а не на «Аэрофлот».

— Мы потерялись и не знаем, куда идти.

— Я не агентство путешествий.

— Мне придется обратиться в посольство.

— Звоните кому хотите, хоть папе римскому, хоть американскому президенту. И прекратите улыбаться как идиот! Кем вы себя возомнили — Кэри Грантом?[133] — Она опустила решетку на окошке, повернула ключ в замке и скрылась в своем кабинете.

Заместитель министра и члены делегации отнесли инцидент на счет взбалмошного нрава французских женщин, что внушало надежду приятно провести время в Париже. Аэропорт постепенно пустел, они устремились на улицу и погрузились в такси. Членам экипажа досталась последняя машина, но водитель наотрез отказался «брать на борт» пятерых. Он не соблазнился даже щедрыми чаевыми, подтвердив безупречную репутацию парижских таксистов.

— Трое сзади, один на переднее сиденье, и поторопитесь, иначе уеду!

Главная задача командира — обеспечить безопасность своих людей. Леонид приказал им отправляться, а сам остался на стоянке, не слишком надеясь дождаться такси. Мимо проехал белый «Рено-203». Машина притормозила, дала задний ход и остановилась рядом с Леонидом. Стекло опустилось, и он увидел лицо девушки из «Эр Франс». Леонид воспрянул духом и шагнул к дверце.

— В Париж? — с безмятежной улыбкой спросила она.

— Вы моя спасительница.

— Вынуждена вас разочаровать: я никогда никого не подвожу. Но у меня сегодня хорошее настроение, и я подскажу вам, как добраться. Идите все время прямо, и окажетесь на Национальном шоссе номер семь. Держитесь правой стороны. Если повезет, поймаете такси или автобус остановится, если нет — Париж недалеко. Не заблудитесь. Вам повезло, погода хорошая. Видите, как мало нужно, чтобы мужчина перестал выпендриваться. Десять километров пешком — и никаких улыбок! Вы ужасно хрупкие создания!

Она повернула ключ зажигания и исчезла. Леонид добрался до шоссе, по которому на бешеной скорости летели машины, попробовал голосовать, но никто не остановился, и он пошел вперед, время от времени повторяя попытку. Минут через тридцать он увидел щит с надписью: «Париж: 11 км». Бодрости духа это ему не добавило, но делать было нечего, он поднял воротник и вдруг заметил чуть дальше на обочине белую машину. «Рено-203» съехал на обочину, проколов переднее левое колесо. Женщина отчаянно махала руками, но никто не реагировал на призывы о помощи. По́лы ее пальто развевались, как крылья.

— Добрый вечер, — произнесла она, увидев Леонида. — Не ожидала встретить вас снова так скоро.

— Вам повезло, погода сегодня прекрасная.

— Не заметила выбоину…

— Я думал, плохие дороги — наша национальная привилегия. Благодарю за науку, постараюсь водить аккуратней. Почему вы не меняете колесо? У вас в бардачке наверняка есть инструкция.

Она кивнула на валявшийся на асфальте домкрат:

— Ничего не выходит. Не поможете?

— Сожалею, я пилот, а не автомеханик.

— Вы не слишком галантны.

— Ну что вы, напротив! Я окажу вам услугу, дам совет: найдите ремонтную мастерскую. Идите по шоссе — наверняка наткнетесь на одну из них. Правда, сейчас все закрыто, но утром они вам помогут.

— Давайте, разрядитесь, отомстите мне.

— Как все просто: колесо проколото — красавица улыбается.

Взгляд этой женщины приводил Леонида в смятение, он чувствовал себя маленьким мальчиком. Он никогда не забудет мгновение, перевернувшее всю его жизнь, бесконечно долгую паузу в разговоре, свои колебания и голос ангела-хранителя: «Не поддавайся, Леонид Михайлович. Ты пропадешь. Она съест тебя живьем. Иди дальше. Спасайся. Пусть сама разбирается с колесом». Почему он не прислушался к голосу разума? Размышляя потом над этим вопросом, Леонид отвечал на него по-разному. Довольно долго он думал, что так поступают почти все люди, иначе не существовало бы сожалений и жизнь стала бы пресной. Со временем он пришел к выводу, что ни один мужчина — настоящий мужчина! — не мог бы устоять перед такой улыбкой. Теперь он считал идиотом себя и всех мужчин, клюнувших на женскую улыбку. Леонид нагнулся, поднял домкрат и… выпустил джинна из бутылки.

С первой попытки ему не удалось ни снять колпак, ни развинтить гайки, ни поставить домкрат. Казалось, какой-то инженер-садист поклялся уничтожить любого, кто попытается помочь попавшей в затруднительное положение женщине. Во время войны Леониду приходилось переставлять моторы весом в полтонны, двигать шасси тяжелее собственного веса, он не один раз восстанавливал разбомбленные взлетные полосы и не мог допустить, чтобы его победил французский автомобильчик. Он поднапрягся, выгнул спину, крякнул, содрал кожу с пальцев, но гайки стояли насмерть, как приваренные. Он слышал, как хрустит его позвоночник, жилы натянулись, как канаты, кровь прилила к голове, легким не хватало воздуха, сердце готово было взорваться, и тут одна гайка поддалась. На то, чтобы побороть три оставшиеся, понадобилось столько же времени и усилий.

Через час дело было сделано. Леонид взмок от пота. Руки и колени затекли и болели, лицо было в грязи и смазке, а брюки и рубашка — в земле, дышал он коротко и неровно.

Она подошла и отерла Леониду пот со лба, нежно провела тыльной стороной ладони по лицу, прижалась к нему, он почувствовал незнакомый аромат и подумал: «Так, должно быть, пахнет загадочный Восток и пламенеющий зарей горизонт». Она притянула его к себе и поцеловала в губы, он собрал последние силы и сжал ее в объятиях. То была эпоха долгих поцелуев. Их первый поцелуй длился целую вечность. Водители проезжавших мимо машин жали на клаксоны, приветствуя влюбленных, но они ничего не слышали.

За самым долгим поцелуем последовала самая долгая в жизни Леонида ночь любви. В Ленинграде и Москве он знал множество женщин. Называл их великолепными, сногсшибательными, потрясающими, незабываемыми и ошеломляющими, но для этой женщины слов подобрать не мог. Она «пометила» его, как в старину метили каленым железом святотатца, посягнувшего на запретную скинию.

10.

Папа появился в самый неподходящий момент. До конца фильма оставалось пять минут, комиссар Буррель собирался назвать имя убийцы, и тут хлопнула входная дверь. Выглядел папа как человек, не спавший двое суток, был не брит и раздражен и первым делом пошел мыться, проигнорировав мамины вопросы.

— Ну что, Поль? — спросила мама, как только дверь ванной распахнулась.

— Я его не нашел.

— Я тебя предупреждала. Не стоило туда ехать, только время зря потратил.

Они отправились спать, а мы остались гадать, кто же все-таки убил торговца сыром.

Среди ночи папа пришел в мою комнату. Он положил руку мне на плечо, но лампу зажигать не стал. Я доложил о том, что произошло после звонка Игоря: как мы не встретились с Франком и как он на следующее утро догнал меня на пути к лицею Генриха IV.

— Я прогулял занятия в четверг, пятницу и субботу утром — не по своей вине. Мне удалось перехватить письмо из лицея. Тебе придется это уладить.

— Не волнуйся, все будет в порядке. Где Франк?

— Прячется, а ночует в подвалах, каждую ночь на новом месте.

— Почему не у друзей?

— Франк сказал, что они сразу сдадут его в полицию. Он может положиться только на нас. Ему страшно. Он никому не верит. И у него револьвер.

— Зачем?

— Он сказал, что живым не дастся.

Папа долго молчал — я слышал, как он дышит, — потом прошептал:

— Этого нельзя допустить… Расскажи, как вы встретились.

* * *

По пути в лицей Франк не появился, но на площади Пантеона я услышал его шаги метрах в трех-четырех у себя за спиной. Точно как в прошлый раз. Мы шли вниз по улице Муфтар — след в след, как индейцы, потом сели за столик в маленьком бистро на улице Сансье, и я спросил, что стряслось накануне.

— Есть деньги? — спросил он, затравленно озираясь.

Я передал ему под столом семьсот франков Игоря. Он удивился:

— Откуда столько бабок?

— Друг одолжил.

— Ты сказал, что это для меня?

— А как же? Ему удалось связаться с папой, он приедет завтра или послезавтра.

— Если телефон в отеле прослушивается, легавые уже знают, что я в Париже.

— Ты видишь тут хоть одного легавого? Не впадай в паранойю.

Вид у Франка был недовольный. Он подошел к хозяину, отдал ему деньги — наверное, был должен — и скомандовал:

— Сматываемся!

Далеко мы не ушли — остановились у входа в метро, сделали вид, что разговариваем, чтобы Франк мог понаблюдать за бистро. Когда он успокоился, мы пошли в Ботанический сад. Франк все время курил. Он протянул мне пачку «Селтик», я покачал головой:

— Не хочу. Что случилось?

Франк промолчал. Пошел дождь, и мы укрылись в Музее естественной истории, где, кроме нас, не было ни одного посетителя. Два служителя расставляли на полу тазы — стеклянная крыша протекала в нескольких местах. Мы сели на большой галерее, напротив чучела жирафа в натуральную величину.

— Мы были в оранском тылу, в гористой местности, держали район. Там были группки партизан, очень мобильные. Прижать их никак не удавалось, и мы проводили рейды в деревнях, кое-кого вылавливали. Контрразведчики их допрашивали — с пристрастием, понимаешь? Крики были слышны за сотню метров. Потом всех убивали. Иногда грузили в вертолеты, которые возвращались порожняком, или отводили в лес, приказывали бежать и стреляли в спину.

— И ты стрелял?

— То, что кажется невероятным здесь, там — обычное дело. Такая вот война. Они, между прочим, тоже не невинные дети. Оказываешься между молотом и наковальней. Хочешь остаться человеком, но понимаешь: не развяжешь языки арабам, погибнут французы. В конце концов убеждаешь себя: нужно делать грязную работу, чтобы избежать худшего.

Он ушел в себя и замолчал.

— Так что же случилось, Франк?

— Капитану понадобились добровольцы для «лесной прогулки». Никто не вызвался. Один он идти не мог — партизан было семеро, трое раненых, двое с трудом передвигались. Я лейтенант, вот он меня и назначил. Одного из пленных поддерживал сын, парнишка лет десяти или двенадцати. Дело было в ноябре, жара стояла такая, что форма прилипала к телу. Мы отошли на километр. Капитан велел им убираться и сразу пристрелил двоих. Я попросил отпустить мальчика, а он взял его на мушку. Другие спрятались за деревом. Он ждал. Я крикнул: «Прекратите!» Он убил отца, а я выстрелил ему в голову. Вот что случилось. Потом я сбежал. Они сделали все, чтобы меня поймать, но я ускользнул.

— Во Франции есть нормальные судьи. Здесь не Алжир.

— В постоянных судах вооруженных сил[134] беспрекословно исполняют приказы, штампуют приговоры и — пожалте бриться! В гражданском суде у меня, может, и был бы шанс. Там — ни единого. Вспомни октябрь — арабов сотнями бросали в Сену, но никто не вякнул. Все заткнулись — и пресса, и профсоюзы. Они творят что хотят. Но меня им не получить. Я должен бежать из Франции, уехать в такую страну, откуда нет выдачи. Папа обязан мне помочь. Нужны деньги.

* * *

— Франк на пределе. Никогда его таким не видел. Он сказал, что сам с тобой свяжется.

— Спи, дружок. Ты молодец. Мы можем гордиться Франком и все для него сделаем.

Папа поцеловал меня и исчез так тихо, что я даже не понял, что остался один.

11.

Леонид вздыхал, глядя перед собой поверх гряды кучевых облаков. Сергей исподтишка наблюдал за командиром. Тот вел себя необычно — молчал, не отзывался на шутки, не восхищался красотой юной стюардессы Александры. Бортрадист сообщил, что в Лондоне отличная погода и посадка будет штатная.

— Чертовы прогнозисты… — буркнул Леонид.

В аэропорту он отправил экипаж в гостиницу, сказав, что приедет, как только закончит с делами.

Начальник наземной службы «Эр Франс» в Хитроу помог Леониду дозвониться в Орли. Звонок застал Милену врасплох.

— Это я.

— Где ты?

— Прилетел в Лондон. Как же я рад слышать твой голос! Я только о тебе и думал все это время.

— Я тоже.

— У меня есть тридцать часов.

— Не много.

— Мы увидимся?

— Жду тебя.

— Но как? Я не могу прилететь в Париж, у меня нет визы. Как только сяду в самолет, это станет известно.

— Так я и знала. Думаю, это конец нашей истории.

— Милена, мы не можем расстаться. Ты больше не хочешь меня видеть?

— Не выдумывай!

— Так прилетай, я буду ждать.

— Я освобождаюсь в восемь. Подожди, сейчас посмотрю расписание… Ничего не выйдет, последний самолет только что улетел.

— Значит, мы не увидимся.

— Было бы проще, летай ты рейсом Москва — Париж.

— У «Аэрофлота» нет французской линии. Ты нужна мне, Милена, понимаешь?

— Мне тяжело это говорить, Леонид, но наш роман обречен. Все было прекрасно, но продолжать отношения — чистое безумие. Разве ты сам не понимаешь, что мы загнаны в угол? Невозможно противостоять целому миру.

— Мне все равно. Ничто и никто не помешает нам видеться.

— Мы бессильны.

— Дай нам шанс.

— Мы с тобой живем в разных, несовместимых мирах.

— Скажи, что ничего не чувствуешь, и я оставлю тебя в покое.

— Все слишком сложно. Ничего не выйдет.

— Я видел тебя один раз. Мы совсем не знаем друг друга, но то, что случилось, сильнее нас. У меня такое впервые. А у тебя?

Наступила долгая пауза. О чем думала Милена? Возможно, она испугалась, что упустит невероятное приключение? Или в ней заговорила гордость и она сказала себе: «Я преуспею там, где другие потерпели неудачу»? Или вдруг перестала рассуждать и забыла о препятствиях, которые еще минуту назад казались ей непреодолимыми?

— Где ты остановился?

— В «Гайд-парк-отеле». Это в центре.

— Поезжай туда.

* * *

Милена появилась в два часа ночи. Леонид заснул одетым, при свете. Он услышал тихий стук в дверь, открыл и не сразу осознал, что на пороге стоит улыбающаяся Милена. Она бросилась к нему в объятия.

Ближе к полудню, когда Леонид не вышел к завтраку, второй пилот забеспокоился и решил выяснить, в чем дело. Взлохмаченный, завернувшийся в простыню Леонид выглядел выпавшим из времени и пространства. Через приоткрытую дверь Сергей заметил изящную ножку, услышал женский голос: «What happens, darling?»[135] — и понял, что товарищ вряд ли отправится на экскурсию в Тауэр.

На обратном пути в кабине царила веселая атмосфера. Все уже знали, почему, летя в Лондон, командир был в таком нетерпении и почему явился на посадку последним, но никого это не волновало. МГБ, как водится, поставили в известность, но у вездесущего министерства не нашлось возражений. Герой Советского Союза имел право развлекаться, как захочет. Рутинное расследование, затеянное военным атташе посольства, спустя рукава провел перегруженный делами агент. Француженка Милена Рейнольдс, урожденная Жирар, бывшая супруга главы страховой компании в Сити, не представляла никакой опасности. О причинах расставания Милены с мужем выяснить ничего не удалось, как и о ее недавнем возвращении в «Эр Франс». Ни Милена, ни Леонид не имели доступа к секретной информации, и дело закрыли, тем более что у Леонида имелись высокопоставленные покровители.

Они встречались раз в неделю. Леонид ждал Милену в зале прилетов аэропорта Хитроу. Почтовый самолет «DC-3» приземлялся поздно ночью. Милене удалось уговорить экипаж брать ее на борт, хотя правила компании строго запрещали перевозить пассажиров. Но разве мог командир воздушного судна устоять перед взглядом прекрасных глаз Милены? Она умела просить… В полете Милена сидела на железной откидной скамеечке или на мешках с корреспонденцией. Со временем встреча на летном поле стала обычным делом, нарушить ритуал мог только туман.

Иногда погода вмешивалась в планы любовников, оставляя им мало времени на общение, и тогда они оставались в здании аэропорта, сидели, держась за руки, и разговаривали. Расставаясь, Леонид и Милена всякий раз испытывали боль и страх: оба понимали, что могут больше не увидеться. Милена занимала все мысли Леонида. Такое с ним случилось впервые. Он день и ночь думал о любимой женщине, говорил с ней, улыбался, ласкал… на расстоянии в три тысячи километров. С ней происходило то же самое. Она сняла маленький домик в Хаунслоу, где они с Леонидом проводили по двое суток, не вылезая из постели, разве что выходили погулять в каком-нибудь лондонском парке. Милена любила Гринвич, ей нравились вековые кедры и ручные белки, бравшие орехи с ладони. Однажды она повела Леонида в Британский музей, но ему там не понравилось, в музеях он скучал.

Благодаря Милене он открыл для себя американское кино. Они ходили в «Одеон Ричмонд», где крутили два фильма за сеанс. Леонид понимал далеко не все — актеры говорили слишком быстро, и Милена тихонько ему переводила. Однажды они отправились в Ковент-Гарден. Леонид обожал балет. Сначала Милена поражалась тому, сколько виски может, не пьянея, выпить Леонид. Первые две бутылки вообще не оказывали на него действия, после третьей у него загорались глаза, он начинал смеяться по любому поводу, но мыслил трезво и держался прямо. Пить один Леонид не любил, но Милена могла сделать разве что глоток-другой, и он постепенно отучался от своего пагубного пристрастия. По вечерам они часто ходили в паб «Блэк Фокс», и никто не отличил бы их от завсегдатаев заведения. Любовники сидели до закрытия, забыв о времени, а потом мчались в Хитроу и улетали домой: Милена — в Париж, Леонид — в Москву, — надеясь встретиться ровно через неделю.

* * *

Свободные дни в Ленинграде, когда-то доставлявшие Леониду столько радости, теперь угнетали его. Шахматные партии с Дмитрием Ровиным, который снабжал его бесценным лекарством, тянулись бесконечно долго, и их исход мало волновал Леонида.

— Что с тобой? Играешь, как начинающий. Что-то случилось?

— Могу открыть тебе секрет.

— Лучше не надо. В нашей стране каждый должен хранить свои тайны при себе.

— Я кое-кого встретил.

— Мы знакомы пять лет, за это время у тебя было множество романов, сотни женщин — если не больше. Хочешь узнать мою тайну? Я тебе завидую.

— Она не похожа на других.

— Тем и хорош прекрасный пол. Представь, что все они, как одна, похожи друг на друга, зачем бы тогда мужчины стали менять любовниц? Ну и что такого особенного в твоей новой пассии?

— Все.

— Тебе повезло, ты встретил особенную женщину.

— Мы не можем быть вместе.

— Дама замужем?

— В разводе.

— Тогда в чем проблема?

— Она француженка. Живет в Париже.

— Ты обезумел, Леонид! Тебе что, мало наших женщин?

— Я не выбирал. Она тоже. За нас все решила судьба.

— Давно вы сошлись?

— Полгода назад. Я летаю рейсом Москва — Лондон, она работает в Париже, мы встречаемся тайно.

— Что будешь делать?

— А что я могу?

— Не хотел бы я оказаться на твоем месте, старина!

12.

— Сесиль, мне нужно с тобой поговорить.

Она остановилась, наклонилась вперед и встряхнула кистями рук, стараясь восстановить дыхание.

Сесиль сама позвонила утром, удивленная тем, что я не прихожу бегать в Люксембургский сад.

— В чем дело, Мишель? Забыл меня? Неужели подружку завел?

— Да нет, что ты, — промямлил я. — Просто уроков очень много.

— Подожди, сейчас я сяду, и ты все мне объяснишь по-человечески.

* * *

Неделей раньше, в понедельник, папа проводил меня в лицей и поговорил с Шерлоком. Он объяснил, что я пропустил занятия из-за траура в семье и похорон в провинции. Он врал так натурально, что я на мгновение решил, будто у нас и правда кто-то умер, но меня забыли предупредить. Ночью у нас состоялся очередной «военный совет». Франк встретился с папой — подкараулил его у дома клиента. Они долго разговаривали, папа пытался убедить его сдаться, но мой брат наотрез отказался и заявил, что ему нужны деньги для побега за границу. Папа обещал помочь.

Ночные встречи вошли у нас в привычку: как только все в доме засыпали, папа будил меня и докладывал обстановку. Компанию нам составлял Нерон, и папа, боясь отдавить ему хвост, стал зажигать ночник. Когда папа не приходил ночью, мы переглядывались за завтраком, и если он кивал — это означало, что ничего ужасного не случилось. Даже этот безмолвный диалог мы из осторожности вели только после того, как мама и Жюльетта выходили из-за стола.

Как-то ночью он пришел ко мне в комнату и поделился дикой, идиотской идеей. Одной из тех, что сначала кажутся гениальными, а на поверку оборачиваются катастрофой, и никто не понимает, как такое вообще могло прийти в голову здравомыслящему человеку.

— Что, если рассказать обо всем подружке Франка?

— Сесиль?

— Возможно, она сумеет его убедить.

— Они расстались два года назад. Франк ужасно с ней поступил — не признался, что завербовался, — и между ними все кончено. Мне он пообещал, что все объяснит Сесиль в письме, но не написал. Приличные люди так не поступают. Она больше не хочет о нем слышать. Я много раз пытался ее разговорить, но она меня сразу затыкала.

— Ты ничего не понимаешь в женщинах. Они говорят «нет», а имеют в виду «да».

— Правда?

— Уж ты мне поверь. Кроме того, мы ничего не теряем, даже если она откажется. А вдруг девушке все-таки удастся убедить Франка сдаться, пойти в суд и надеяться на лучшее? Пусть сделает это в память о прошлом. Не обязательно любить человека, чтобы помогать ему. Многие люди остаются друзьями даже после разрыва.

— Допустим, она согласится. Но как же они встретятся? Франк скрывается и не захочет ее видеть.

— Помнишь Санчеса?

— Это тот техник, что недавно вышел на пенсию?

— Франк у него. Санчес живет один, у него домик в Кашане. Он всю жизнь работал на Делоне. Я ему доверяю. Он сразу согласился, не задал ни одного вопроса.

— По-моему, она откажется.

* * *

Я ждал Сесиль на скамейке напротив теннисных кортов.

— Что случилось, Мишель?

Я рассказал ей об обыске в рождественскую ночь, о папином марш-броске в Алжир, о возвращении Франка и о том, что он скрывается от полиции. Она молча смотрела на меня тяжелым взглядом, но ни в чем не упрекнула.

— Правильно сделал, что рассказал.

— Иначе было нельзя.

Она погладила меня по щеке:

— Спасибо, маленький братец.

По логике вещей, мне следовало чувствовать себя неловко. Стыдно врать тому, кто тебе доверяет. Но я не испытывал чувства вины, совсем наоборот. Позже я понял, что сыграл роль вестника, и не имело значения, расскажу я Сесиль правду или нет. Решение было за ней. Она могла пожать плечами и продолжить бег, но решила ехать в Кашан. Я попытался разубедить ее, приводил аргументы, достойные «Армии теней».[136].

— Что за бред ты несешь? Кончай идиотничать.

Она села в поезд на линии Co и не позволила мне поехать с ней. Не знаю, что там у них произошло, но на следующий день Сесиль захотела увидеться с папой. Мы встретились в эльзасской пивной на площади Сент-Андре-дез-Ар, недалеко от ее дома.

— Я виделась с Франком. Он сказал, что вы готовите побег.

— Это его идея. Не буду вдаваться в детали, но дело оказалось сложнее, чем я думал.

— Франк готов подумать о том, чтобы сдаться, он хочет посоветоваться с адвокатом.

— Можно проконсультироваться с мэтром Флорио, он лучший.

— Нет, Франку нужен адвокат из Лиги защиты прав человека. Это будет политический процесс.

Папа и Сесиль встретились с двумя юристами, но никуда не продвинулись. Адвокаты заявили, что не могут дать квалифицированного заключения, не изучив материалы дела, но сошлись во мнении, что обвинения тяжелые. Убийство и «оставление места службы во враждебном окружении» караются смертной казнью. Даже при наличии смягчающих обстоятельств Франку грозит пожизненное или — в лучшем случае — двадцать лет заключения с перспективой условно-досрочного освобождения не раньше чем через десять лет. Санчес присутствовал на встрече в качестве посредника, потому что Франк не захотел покидать убежище. Папа не посвящал меня в детали дела, и мы больше не устраивали по ночам «военных советов».

Я много раз заходил к Сесиль, но не заставал ее дома. У меня были ключи, но пользоваться ими почему-то не хотелось. Я звонил — никто не брал трубку. Однажды вечером я снова отправился на набережную Августинцев — просто так, без всякой надежды, и мне повезло.

— Как хорошо, что ты пришел, Мишель!

— Ты исчезла. Я беспокоился.

— Отец ничего тебе не сказал?

— Он со мной не делится. Что происходит?

— Я еду с Франком.

— Что?

— Мы уедем.

— Я думал, ты…

— Я тоже…

— Это безумие.

— Я встречалась с другим адвокатом. Он настроен более чем скептически из-за этих новых военно-полевых судов. Франк в серьезной опасности. Нельзя допустить, чтобы он сел на пятнадцать лет за убийство негодяя и загубил свою жизнь.

— Ты загоняешь себя в ловушку.

— Вовсе нет. Я поеду с Франком, но смогу вернуться, когда захочу, никто мне не помешает. Мы выберем страну, откуда нет выдачи. Будем жить свободными в свободной стране. Мы снова обрели друг друга, понимаешь? Зачем отравлять себе жизнь, если можно быть счастливым? Мы не исчезаем, просто… переселяемся. Ты сможешь к нам приезжать. Твой отец и его друзья ищут корабль, на котором мы уплывем в Южную Америку. Из Роттердама.

— Когда?

— Скоро. Не знаю только, как быть с Пьером. Писать ему я не смогу, черкну несколько слов из Голландии, чтобы не беспокоился, мол, уезжаю на несколько месяцев. Но никаких лишних деталей, почту могут перлюстрировать. Осторожность лишней не бывает. Когда он вернется, ты все ему объяснишь. Я могу на тебя рассчитывать?

13.

Около двадцати двух часов Леонид вышел из зала отдыха для летного состава. Ему всегда нравилось смотреть, как приземляются самолеты. Два часа до встречи с Миленой. Он бродил по опустевшему залу аэропорта. Электромонтер тянул кабели, два столяра возились с рекламным щитом компании «Pan Am». На центральном информационном табло высветились данные завтрашних рейсов. Объявлений о прилете почтовых самолетов не было. Леонид миновал зону таможенного досмотра, вышел на бетонированную площадку и укрылся под козырьком. Стоявшие в ряд самолеты поблескивали серебром. Пошел дождь, но Леонид не мог удержаться, чтобы не взглянуть на новый «Super Constellation».[137] Он прислушался. С востока доносился знакомый гул. В темноте загорелись два желтых глаза, почтовая «Дакота» на мгновение зависла над полосой, зашуршала шасси по бетону и начала выруливать к ангару. К люку подъехал грузовичок, началась выгрузка почты. Леонид подошел ближе и узнал Жан-Филиппа, второго пилота, с которым успел подружиться. Он ждал, что вот-вот появится Милена.

— Как дела, Жан-Филипп?

— Попали в болтанку над морем. Самолет был перегружен.

— Как обычно.

— Ничего не поделаешь. Начальству плевать на наши возражения. Ощущение было такое, что мы попали внутрь гигантского барабана.

— Понимаю. Чтобы избежать этого, приходится набирать большую высоту. Милена не с вами?

— На сей раз нет.

Леонид пошел к зданию аэровокзала, а экипаж занялся погрузкой почты и заправкой самолета керосином. Почему она не прилетела? Заболела? Или опоздала? Тогда почему не предупредила? Может быть, она звонила в отель?

Он успел на последний автобус, вернулся в гостиницу, утешительных новостей не получил, попросил портье связаться с Парижем и перевести звонок к нему в номер. Он ощущал болезненную пульсацию в затылке у самой шеи. Спиртное закончилось. Администратор отказался открыть бар и не захотел выручить постояльца даже бутылкой пива. Леонид предложил ему деньги, но ничего не добился.

Леонид обошел весь квартал, прежде чем вспомнил, что бары в этой стране «ложатся спать с петухами». Он разбудил Сергея и отнял у него последнюю бутылку водки. Леонид дважды набирал номер Милены, ждал по десять минут, но она не сняла трубку. В номере было жарко, Леонид обливался потом. Он открыл окно, и ледяной воздух остудил его лицо. Он сел в кресло. Его одолевало беспокойство. Он не знал, чего ему следует бояться сильнее всего. А потом он уснул: ему снились летящие через грозу самолеты, пьяные портье и невыносимо громкий трезвон. Звук напоминал вой сирены тонущего корабля. Телефонный шнур, обмотавшийся вокруг шеи, душил его и обжигал кожу. Барабанные перепонки готовы были взорваться от назойливого треньканья. Он открыл глаза. Телефон звонил не переставая. Он рванулся вперед и схватил трубку.

— Слава богу, мсье! — воскликнула дежурная администраторша. — Я боялась, что вы заснули. Соединяю с Парижем.

— Леонид, это Милена.

— Наконец-то, рад тебя слышать. Что случилось?

— Я пыталась дозвониться в Хитроу, но они тебя не нашли.

— Я бродил по залу. Где ты, почему не в Лондоне?

— Я не прилечу, Леонид.

— Не понимаю…

— Все кончено.

— Что ты такое говоришь?

— Между нами все кончено.

— Нет, не верю!

— Я устала от неопределенности. Силы закончились, понимаешь?

— Ты же знаешь, в каком я положении. У меня нет выбора.

— Все слишком сложно, Леонид. Я надеялась на другое.

— Нельзя так расставаться. Ты должна была со мной поговорить.

— Я много месяцев пытаюсь это сделать, но ты всякий раз отвечаешь одно и то же: мы любим друг друга, только это и важно, нужно жить настоящим.

— А разве не так?

— У нас нет будущего, Леонид. Когда люди любят друг друга, они живут вместе. Мы в тупике. Чем дольше это тянется, тем хуже становится. Сколько еще мы выдержим? Два года? Пять лет? Больше? Мне нужен мужчина, который будет со мной каждую минуту, я хочу строить планы на будущее, мне нужна надежность. Время так быстротечно, что мы не имеем права тратить его впустую. Наша жизнь могла бы быть такой прекрасной… Лучше остановиться сейчас, пока мы не возненавидели друг друга.

— Почему ты не сказала мне это в лицо?

— Мне бы не хватило храбрости.

— Я люблю тебя, Милена.

— Я тоже тебя люблю, Леонид, но я тебя бросаю.

— Мы можем все обсудить, попробовать найти решение.

— Его нет, и мы оба это знаем.

— Но нельзя же расставаться вот так, по телефону!

— Я больше никогда не приеду в Лондон. Все кончено, Леонид, кончено. Забудь меня, умоляю.

Милена повесила трубку. Леонид долго сидел не двигаясь и слушал короткие гудки, потом встал и отправился бродить по пустынному Лондону. Над городом занимался рассвет. Молочники начали развозить молоко. Один из водителей заметил разбитую витрину винного магазина: вор унес не меньше дюжины бутылок.

На обратном пути Леонид выглядел так ужасно, что второй пилот обращался к нему только по делу.

— Это мой последний полет, Сергей, я попрошу перевести меня на внутренние линии. Главное — летать над облаками, а куда — не так уж и важно.

Сергей хорошо знал Леонида, он понимал, что ответа тот не ждет. Александра принесла чай с печеньем, но даже присутствие красавицы-стюардессы не улучшило настроение командира. Он принюхался, его лицо исказила судорога.

— Как же воняет в этом самолете! У нас что, труп на борту? Вы разве не чувствуете?

— Нет, командир.

— Так перестаньте строить глазки и приберитесь.

14.

Сесиль исчезла. Я понятия не имел, где она и чем занимается. Ждал, что папа расскажет, как идут дела, но он пустил в ход излюбленную тактику: уходил на рассвете, возвращался ночью и сразу ложился.

Однажды утром я ценой неимоверных усилий встал с постели в пять утра и приплелся в кухню. Папа завтракал стоя.

— Ты чего вскочил? Возвращайся в постель.

— Что происходит, папа?

— Я уже говорил, Мишель, тебе лучше не встревать в это дело.

— Почему?

— Ты еще слишком мал.

— Это нечестно.

— Думаешь, мне нравится играть в шпионов? Мы в безвыходном положении, и я не хочу, чтобы ты был в этом замешан. Что бы ни случилось, кто бы о чем тебя ни спрашивал, отвечай, что ничего о Франке не слышал и не видел его, ясно? Ты ничего не знаешь. Дай слово мужчины.

Когда папа заговаривал о «слове мужчины», это было серьезно. Тот, кто нарушал клятву, обрекал себя на вечные муки и объявлялся бессовестным ничтожеством, жалкой личностью, презираемой всем человечеством. Папа посмотрел мне в глаза, я поклялся и пошел досыпать.

На следующий день он вернулся раньше обычного, и у нас получился семейный ужин.

— Надолго уезжаешь? — спросила мама.

— Нет, надеюсь все уладить за два-три дня. Но шанс исключительный, упускать нельзя.

— Мы и так едва справляемся и оборудовать еще двести ванных комнат точно не сможем.

— Как-нибудь выкрутимся. Если хотим развиваться, нужно переходить на крупные объекты.

На мамином лице отразилось сомнение. Она встала и начала убирать со стола. Жюльетта проявила неожиданный интерес к папиным словам:

— Что это за объекты?

— Двести домов на большом земельном участке. Растут как грибы.

— Где?

— На севере…

— Разве ты едешь не в Рот… — изумился я и тут же получил удар ногой по голени.

— …В окрестностях Лилля, дорогая.

Из кухни раздался мамин голос, она просила, чтобы Жюльетта забрала салат. Папа подмигнул мне и приложил палец к губам.

На следующий день, за завтраком, мама сказала, что не слышала, как уходил папа. Я ужасно расстроился, что не успел попрощаться с Франком и Сесиль, воображал их в Роттердамском порту среди моряков, кораблей и подъемных кранов и пошел в клуб за утешением. Виржил и Владимир сидели за шахматной доской и не знали, где остальные.

Среди ночи раздался звонок. Я не сразу проснулся, и, когда пришел в гостиную, телефон уже замолчал. Я снял трубку и услышал длинный гудок. Мама очень рассердилась:

— Наверняка твой отец. Кому еще придет в голову звонить в три часа ночи! Как мне теперь уснуть? Не клади трубку на рычаг, не хочу, чтобы нас снова разбудили.

* * *

Следующим вечером я испытал самое сильное потрясение в жизни. Выйдя после занятий из лицея, я увидел на другой стороне улицы Сесиль и не поверил своим глазам. Она должна была уехать в Роттердам вместе с Франком и нашим отцом — в Роттердам или в другое место, — но в Париже ее быть не могло! Наступил апрель, но на улице было холодно, как зимой, а Сесиль, стоявшая на углу улицы Кловис, была в одном свитере. Я заметил ее первым, помахал рукой и сразу понял: ничего не получилось, что-то пошло не так. Меня охватил ужас. Движение было такое плотное, что я никак не мог перейти на другую сторону. Сесиль что-то кричала. Я побежал и едва не попал под машину.

— Где Франк? Его нет в Кашане!

Папа повязал меня «обетом молчания», и я сказал:

— Не знаю…

— Не ври, Мишель! Где он?

Вокруг начали собираться мои соученики. Я снял бушлат и накинул Сесиль на плечи:

— Пошли.

Провожаемые взглядами прохожих, мы направились к площади Контрэскарп и сели на террасе «Ла Шоп». Я заказал два больших кофе со сливками. Сесиль била дрожь, она никак не могла согреться.

— Франк исчез. Твой отец должен знать, где он.

— Папа ничего мне не говорит. Ни единого слова.

— Он дома?

Официант принес наш заказ, и Сесиль обняла ладонями чашку. Я спрашивал себя, должен ли сказать правду, и если да, то какую именно? Что лучше — нарушить слово и выдать папу и Франка или солгать Сесиль и лишиться ее доверия?

— Он должен быть в магазине.

— Ты уверен?

— Конечно, если не поехал к клиенту.

— Вы виделись утром?

— Он уходит рано, когда мы еще спим. У него сейчас очень много работы. А к чему все эти вопросы?

— Вчера у нас была назначена встреча. В полдень. В бистро у ворот Пантен. Я ждала. Они не пришли.

— Кто?

— Твой отец и Франк. Мы должны были уехать в Голландию, а оттуда уплыть в Аргентину. Я ждала до четырех часов. Позвонить не могла, там не было автомата. Поехала в Кашан. Дом закрыт.

— Ты нам звонила сегодня ночью?

— Хотела поговорить с твоим отцом. Утром я снова была в Кашане. Там никого нет. Где они?

— Наверное, сменили укрытие.

— Не предупредив меня? Это ненормально!

— Возможно, им что-то помешало.

— Мне обязательно нужно поговорить с твоим отцом.

— Как только увижу его, попрошу, чтобы он тебе позвонил.

— Ты ведь не стал бы ничего от меня скрывать?

— Иди домой, Сесиль.

Она крепко сжала мою руку:

— Не поступай так со мной, Мишель.

— Давай я тебя провожу.

* * *

Папа вернулся поздно. Мы смотрели «Звездную дорожку».

— Держу пари, что затея провалилась! — воскликнула мама, увидев выражение его лица.

— Они хотели нас наколоть, думали, мы будем вкалывать за «спасибо»! Я их послал.

— И правильно сделал, Поль. У нас и без того полно работы.

Папа отправился мыться. Я пошел за ним, но он меня прогнал:

— Не сейчас! Иди к себе.

Ночью я почувствовал его присутствие рядом с собой, зажег ночник и увидел, что он сидит на краю постели. Нерон тоже разлегся на одеяле и начал вылизывать шерстку.

— Франк уехал.

— Куда?

— Далеко.

— В Аргентину?

— Тебе не нужно этого знать.

— Франк уехал без Сесиль?

— Он так решил. Она хотела ехать с ним, я не возражал, но твой брат передумал.

— Почему он ничего ей не сказал?

— Так ему показалось правильней, все и без того слишком сложно. Думаю, он не захотел обрекать Сесиль на жизнь в изгнании.

— Как он мог снова так с ней поступить?

— Я два дня пытался его переубедить. Ничего не вышло. Он замкнулся и никому не верит.

— Нельзя оставлять Сесиль в неведении. Ты должен ей позвонить. Объяснить, что произошло, сказать, что я ничего не знал.

Папа вынул из кармана халата белый конверт и протянул мне:

— Отдашь ей.

На конверте почерком Франка было написано: «Для Сесиль».

— Он писал его очень долго. Закончил уже на палубе. Дописал, выбросил черновики в воду, сунул листок в конверт и отдал мне со словами: «Пусть Мишель передаст Сесиль».

— Не рассчитывай на меня, папа.

— Тогда я отошлю письмо по почте.

Я взял конверт. Папа пошел к двери, оглянулся на пороге и сказал:

— Твой брат — странный человек. Он поднимался по трапу и ни разу не оглянулся. Я стоял на причале и ждал как полный идиот. А он сразу ушел с палубы, даже рукой не махнул на прощание. Корабль отчалил, а я все никак не мог поверить и думал: «Он сейчас появится. Мой сын не может исчезнуть, не простившись». Я ждал не благодарности — взгляда, легкой улыбки, прощального взмаха руки.

* * *

Я не знал, как отреагирует Сесиль — она вполне могла выброситься из окна или проглотить остатки таблеток из аптечки, — не спал и все крутил в руках злополучный конверт. Что мой брат ей написал? Сесиль не заметит, если я вскрою конверт над паром, а потом снова заклею. У меня есть шанс смягчить удар. Я могу не отдавать письмо. Придумать какую-нибудь невероятную историю. Сказать, что Франк вынужден был скрыться, потому что полиция его вычислила. Что у него не было выбора и он скоро с ней свяжется. Выиграть время. Оставить ей надежду.

15.

Леонид брел по Ленинграду. Был конец марта, оттепель превратила снег под ногами в грязную жижу. Город стал огромной стройкой, все, что разрушили немцы, восстанавливалось с точностью до мельчайших деталей. Леонид шел к Дому Советов на Московской площади и вдруг почувствовал, что ноги стали ватными, в затылке запульсировало. Прохожие с уважением поглядывали на статного военного, чью грудь украшали двадцать семь наград и две звезды Героя Советского Союза. Леонид присел на парапет набережной замерзшего Обводного канала.

Вернувшись из Лондона, он попросил отпуск и четыре дня пил не просыхая, пытаясь заглушить водкой удушающую вонь. У него кончилось эвкалиптовое масло, и взять его было негде. Дмитрий Ровин исчез, и никто не знал куда. Выпив залпом полбутылки, Леонид начинал дышать, водка на несколько минут заглушала запах разложения, но он неизменно возвращался, смутный и неистребимый. Леонид принимал ледяной душ, до красноты растирал кожу щеткой с хозяйственным мылом и прибегал к единственному действенному лекарству. Намочив водкой платок, прикладывал его к носу, дышал, пока не начинала кружиться голова, падал на кровать и засыпал тяжелым сном при открытых окнах, пока зловоние не возвращало его на голгофу.

На пятый день, утром, стук в дверь вырвал его из кошмара. Он с трудом поднялся, накинул халат и открыл. На пороге стояла женщина лет шестидесяти в черном платке на седых волосах. Это была Ирина Ивановна Ровина. Леонид пригласил мать Дмитрия в комнату, она вошла и, как воспитанный человек, сделала вид, что не замечает запаха перегара.

— Мне необходима ваша помощь, Леонид Михайлович.

Он был потрясен известием об аресте друга. Милиционеры забрали его прямо из военного госпиталя, и Ирина Ивановна девятнадцать дней не имела о сыне никаких известий. Потом она узнала, что его держат в «Крестах», целый день простояла у ворот, и в конце концов ей сообщили, что майора Ровина обвиняют по пятьдесят восьмой статье. Все попытки узнать больше натолкнулись на стену молчания. Задавать вопросы было очень рискованно: коллеги Дмитрия не хотели вмешиваться, чтобы не попасть под подозрение. Начальник госпиталя свято верил партии и правительству и считал СССР самой справедливой страной в мире. Раз доктора Ровина подозревают в предательстве и контрреволюционной деятельности, значит он виновен. Мать Дмитрия стучалась во множество дверей, сотни раз рассказывала свою историю, но стоило ей произнести слова «пятьдесят восьмая статья», и собеседники торопились закончить разговор и отослать ее в другой кабинет.

— Дмитрий называл вас своим лучшим другом, говорил, что вы герой, что награду вам вручал сам товарищ Сталин. Помогите, умоляю! Мне не нужны поблажки. Я хочу знать, в чем обвиняют Дмитрия. Если он совершил ошибку, пусть заплатит. Но я уверена, что мой сын ни в чем не виноват, он не предатель.

— Я потрясен, как и вы, Ирина Ивановна. Во время войны Дмитрий вел себя безупречно, получил орден Красного Знамени. Эту награду просто так никому не давали. Не понимаю, как его могли обвинить в предательстве. Ваш сын лечит людей, он беззаветно любит свое дело. Дмитрий — талантливейший врач. Я не знаю, где бы я был без него. Я завтра же попробую узнать, в чем дело, а если не получу ответа, отправлюсь в Москву, в наркомат обороны, обращусь к товарищу Сталину. Я этого так не оставлю, верьте мне. Дмитрий мой друг. Я уверен, что произошла ошибка.

Прежде чем Леонид успел среагировать, Ирина упала на колени и начала целовать ему руку. Леонид помог рыдающей женщине подняться, обнял ее, прижал к груди:

— Дмитрия скоро освободят, обещаю вам, Ирина Ивановна.

* * *

Мужчины не плачут. Герои тем более. Леонид сидел на гранитном парапете и плакал, не утирая слез. Прохожие с удивлением смотрели на красавца-орденоносца, но Леонид не обращал на них внимания. Он думал о Милене. Что она делает? Работает или сидит дома? Думает ли она о нем? Разве можно любить кого-то, а потом взять — и бросить? Он принюхался — мерзкий запах исчез, — встал и решительно направился к Дому Советов. За что могли арестовать человека, который всегда верой и правдой служил родине и помогал людям? Леонид вспомнил последнюю встречу с Ровиным, разговор о Милене и похолодел. Что, если Дмитрий его выдаст? Расскажет на допросе о связи друга с француженкой, об их тайных встречах в Лондоне? Что подумают следователи? Его ведь тоже могут заподозрить в предательстве. Боевое прошлое и медали ничего не изменят. Арестовывали и расстреливали и более заслуженных людей. Нет, Ровин его не предаст. Трусы не медлят, они сдают всех и вся сразу после ареста. Как только он вернется в Москву, его возьмут. Леонид — отличная разменная фигура, кто же откажется обменять мелкую рыбешку на крупную? Возможно, эта мысль не приходила Ровину в голову, но что, если, сидя в одиночке в «Крестах», Дмитрий решит предать друга, чтобы выйти на свободу? Кто может гарантировать, что он устоит, ведь цена вопроса — жизнь? Ровин много знает о связях Леонида. Чем дольше он будет сидеть, тем отчаянней станет злиться на друга, не протянувшего ему руку помощи в трудную минуту. Доктор сочтет Леонида трусом и все расскажет. А что бы он сам сделал на месте Дмитрия? Поступился принципами, надеясь вырваться из лап МГБ или МВД? «Я бы не колебался», — сказал себе Леонид и пошел прочь. Очень может быть, что Ровин действительно совершил преступление. Людей без оснований не арестовывают. Никто ему не поможет. «Вмешавшись, я скомпрометирую себя. Если даже он пока меня не предал, рано или поздно сделает это», — думал Леонид.

Он отправился на работу, объявил, что готов вернуться к исполнению обязанностей, пошел домой и стал ждать, вздрагивая при каждом стуке в дверь. Милиция не пришла, — должно быть, Ровин не держал на него зла или просто решил, что не спасет свою жизнь, предав друга.

Однажды утром, собираясь выйти из квартиры, Леонид увидел поднимающуюся по лестнице мать Дмитрия, захлопнул дверь и не открыл на ее звонки. Ему нечего было сказать несчастной женщине. Через пять дней он получил распоряжение лететь в Лондон и собрал то малое, что имел: украшения матери, два костюма, три рубашки, награды, лицензию пилота, «Лейку», фотографии и медали отца. Он знал, что не вернется, и решил проститься с родным городом, прошел по Невскому до Аничкова моста, где опять стояли снятые во время войны четыре бронзовых коня, и оказался у развалин Смольного собора, который до войны украшал своей красотой город.

В московском аэропорту Леонид, как обычно, встретился с экипажем и поднялся по трапу в самолет. Из Лондона он позвонил в Орли.

— Милена, это я.

— Рада тебя слышать. Как ты?

— Я все время о тебе думаю.

— Прошу тебя, не начинай!

— Я в Лондоне. Остаюсь на Западе.

— Что?!

— Решение принято.

— Это безумие.

— Я прилечу к тебе, хочу, чтобы мы жили вместе.

— Не нужно, ты пожалеешь, я тебя знаю.

— Ты сделаешь меня самым счастливым человеком на свете, если скажешь, что я все еще тебе нужен.

— Ты не понимаешь, что с тобой будет.

— Мы сможем строить планы, как ты и хотела. Я буду с тобой и днем и ночью, а не раз в неделю, по вторникам. Конечно, если тебе это еще нужно…

— Я не знаю, что сказать.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы я улетел назад? У нас появился шанс. Мы имеем право на счастье. Ты меня любишь? Скажи хоть что-нибудь, умоляю!

Милена смотрела на трубку телефона и молчала.

— Я тебе нужен? Отвечай, не терзай мне душу.

— Я жду тебя, Леонид.

— Я тебе нужен?.. Ответь, Милена, прошу тебя.

— Прилетай, Леонид.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже люблю.

Во вторник второго апреля полковник Леонид Михайлович Кривошеин явился в отделение полиции аэропорта Хитроу и попросил политического убежища в Англии. Его отвезли в Лондон, где он три дня отвечал на вопросы сотрудников спецслужб. Ответы полковника тщательно проверили и удовлетворили его просьбу. Никогда раньше военный такого ранга не эмигрировал на Запад. При обычных обстоятельствах история перебежчика попала бы на первые полосы всех французских и британских газет, теперь же ей уделили пять строк в разделе «Происшествия». Те редакторы, которые хотели поместить в своих изданиях аналитические статьи, передумали, рассудив, что вся эта история может быть операцией советской разведки. Леонид выбрал неудачный момент. Пятого апреля 1951 года Верховный суд штата Нью-Йорк приговорил Этель и Юлиуса Розенберг к смертной казни за шпионаж в пользу СССР. Во всем мире этот приговор вызвал ужас и возмущение. Тысячи людей вышли на демонстрации, протестуя против юридического фарса, ставшего зеркальным отражением зловещих московских процессов. Солидарность мировой общественности не смогла помешать казни двух невиновных на электрическом стуле.

Леонид летел в Париж на почтовом самолете и думал не о Розенбергах (он знать не знал об их существовании), а о Дмитрии Ровине, гнившем в СибЛАГе. Он корил себя за то, что ничего не сделал для друга, даже не попытался. Лицо Милены заслонило в памяти лицо Дмитрия. Говорят, начиная какое-нибудь дело, не обязательно думать об успехе, и это истинная правда. Все, что идет от надежды и убежденности в своем праве, не укладывается в логические построения. Когда человек осуществляет мечту, он не думает ни о провале, ни о победе, ни о последствиях. Главное в земле обетованной не земля, а обещание счастья.

16.

Сесиль отошла к окну. Письмо было написано синей шариковой ручкой на вырванном из блокнота листке. Дочитав, она выронила его из рук и несколько бесконечно долгих минут смотрела остановившимся взглядом в пустоту. Потом подобрала листок с пола, протянула мне и сказала странно спокойным тоном:

— Пойду сварю кофе.

Я пришел в половине восьмого утра, звонить не стал — открыл своими ключами. Она спала, свернувшись калачиком на диване в гостиной. Я сел на пол и смотрел на Сесиль, не решаясь ее разбудить. В конце концов она открыла один глаз и как будто совсем не удивилась, увидев меня рядом. Я молча положил конверт на диван.

Сесиль была в кухне. Я сел напротив нее и положил письмо на стол рядом с чашкой, налил себе кофе, разбавил молоком и оставил остывать. Мы сидели в темноте, и Франк был с нами. Он сбежал как трус и лишил нас души. Я смотрел на Сесиль и не знал, думает она о моем брате или нет. Как быть, что делать в подобных ситуациях? Нужно выразить свои чувства, высказать, что думаешь. Я ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Как и Сесиль. Не знаю, сколько времени мы так просидели, я не смотрел на часы. Мы так и не обмолвились ни словом. Я встал. Сесиль не шелохнулась. И я ушел.

17.

День, когда Леонид снова увидел Милену, стал лучшим в его жизни. Он и десять лет спустя вспоминал его со слезами на глазах. Милене пришлось очень долго ждать, пока сотрудники «Сюрте женераль» выдавали визу. Как только Леонид появился в дверях таможни, она кинулась к нему, обняла, и они долго не могли оторваться друг от друга. На пути к дому Милены белый «Рено-203» попал в пробку на набережной Турнель, где проходила демонстрация в защиту Розенбергов. Милена рассказала Леониду их историю и хотела припарковаться, чтобы принять участие в митинге. Мысль о том, что люди могут дефилировать по улицам с транспарантами и выкрикивать всякие глупости в адрес правительства, полиции и государства-союзника, Леониду показалась несообразной. В СССР он ходил только на идеально организованные, разрешенные властью демонстрации, где люди двигались стройными рядами в колоннах и ни о какой «самодеятельности» не помышляли.

— Что за дело вам, французам, до приговора, вынесенного американцам?

— Они ни в чем не виноваты! То, что случилось, позорно и бесчестно!

— Эти люди — шпионы. Они предали свою страну и заслуживают смерти.

— Да как у тебя только язык поворачивается! Это гнусно!

— Их осудили. Значит, они виновны. Во всяком случае, по американским законам.

В тот день тема Розенбергов стала для них яблоком раздора.

— Ты не знаешь американцев! — кричала Милена. — Не представляешь, на что они способны.

— По сравнению с нами, янки — мальчики из церковного хора.

* * *

Леониду следовало быть осмотрительней. Его судьба каким-то неведомым образом переплелась с участью Розенбергов, до которых, как он считал, ему не было никакого дела.

Милена жила на последнем этаже красивого дома на авеню Боске. Теперь каждый день был похож на «лондонский вторник». Милена делала все, чтобы Леонид как можно скорее освоился. Она освободила для него шкаф, устроила в одной из комнат рабочий кабинет, показала ему Париж, помогала освоить французский, научила готовить, ходить за покупками и держать ухо востро с торговцами с улицы Клерк, то и дело норовившими «забыть» о сдаче. Она повела Леонида в дорогие магазины и одела с головы до ног, причем вещей накупила столько, что понадобился еще один гардероб. Наступили месяцы беззаботного счастья. Милена очень много работала. По вечерам Леонид с нетерпением ждал ее возвращения. Она подробно рассказывала ему, что делала; он задавал ей массу вопросов о самолетах и авиакомпаниях, на которые она, увы, не могла ответить.

Когда компания «Эр Франс» перебралась из Ле-Бурже в Орли, Милена стала уходить из дому очень рано. Возвращалась она к полуночи, совершенно без сил, и сразу ложилась, не притронувшись к приготовленному Леонидом ужину. Он стоял на балконе, курил «Голуаз» и любовался сверкающими окнами Гран-Пале и силуэтом Эйфелевой башни. Пока Милена была на работе, он с утра до вечера бродил по Парижу, методично изучал каждый квартал и никак не мог привыкнуть к оживленному движению на улицах и водителям, не обращавшим ни малейшего внимания на пешеходов. Леонид приехал в Париж, имея в кармане пятнадцать долларов и несколько бесполезных рублей. Милена клала деньги в портмоне и следила, чтобы они никогда не кончались, и он брал, сколько нужно, ходил в магазин, убирал квартиру. Милене все нравилось. Однажды она попросила его купить мимозу. Это были ее любимые цветы, она обожала их аромат. Леонид украшал мимозой всю квартиру, для него стало делом чести доставать пушистые желтые веточки в любое время года.

В августе они на две недели уехали в отпуск на Корсику, и Леонид влюбился в Бонифачо — город-крепость на высокой скале. Накануне отъезда они ужинали в порту. Леонид крепко сжал руку Милены в своей ладони:

— Я больше так не могу, Милена. Мне смертельно скучно без работы, я чувствую себя бесполезным существом.

— Если дело в деньгах, не беспокойся.

— Мужчина должен работать, понимаешь? Работать, а не ждать, когда его женщина принесет в дом деньги, не жить захребетником.

— Меня это не смущает.

— Зато меня смущает!

Они начали искать решение, но какую работу мог найти бывший советский летчик? Милена была дружна с начальником управления эксплуатации аэропорта, по ее просьбе он устроил Леониду встречу с начальником отдела кадров. Леонид произвел хорошее впечатление, его физические и профессиональные навыки оказались высокими, и он воспрянул духом. Ожидание затянулось на полгода. Время от времени Леонид звонил, чтобы справиться, на какой стадии находится рассмотрение его дела, но внятного ответа не получал. Он явился в штаб-квартиру «Эр Франс» и потребовал личной встречи с начальником отдела кадров. Ему ответили, что тот занят, Леонид устроил скандал, и тогда ему, ничего не объяснив, сообщили, что его кандидатура отвергнута.

Милена не рассказала Леониду, что причина отказа проста: компания не хотела рисковать, беря на работу невозвращенца. Милена считала, что Леонид должен попытать счастья в других крупных авиакомпаниях. Он обращался в бельгийскую «Sabena», британскую «BOAC» и голландскую «KLM», заполнил гору бумаг, прошел множество контрольных тестов и собеседований, ждал ответа — и не получал его. Компании в большинстве своем предпочитали использовать национальные кадры.

В первую годовщину счастливого воссоединения Милена пригласила Леонида на ужин в «Тур д’Аржан» и подарила баснословно дорогие часы фирмы «Lip», точную копию тех, что были изготовлены для генерала де Голля (он потом подарил их президенту Эйзенхауэру). Позолоченный корпус, указатель даты, увеличительное стекло. Милена надеялась, что Леонид обрадуется подарку, но вышло иначе.

— Мне нечего тебе подарить. Я не стану ничего покупать на твои деньги.

— А мне ничего и не нужно. Ты — мой подарок.

Милена сидела напротив Леонида и потому ошиблась, надев ему часы на правое запястье. Он подумал, что во Франции так принято, и потом всегда носил часы на правой руке. Леонид отдал Милене свои пилотские часы, на циферблате которых над серпом и молотом был выгравирован имперский орел, — это была исключительная привилегия гвардейского полка истребительной авиации. Она сняла свои часики, надела подарок Леонида на правую руку и поклялась никогда не снимать.

Милена улыбнулась, и все остальное отступило на второй план. Она расспрашивала его о войне, и он описывал ей детали секретных операций, о которых раньше никому не рассказывал. Они часто засиживались за разговорами до рассвета. Милена слушала завороженно, требовала подробностей, хотела узнать о его жизни все, но на вопросы о своем прошлом отвечать не пожелала, сказав только, что пережила трудные годы, но теперь это не имеет значения.

— Давай думать о нас и о нашем счастье.

Милена обнимала Леонида, целовала, они занималась любовью, и все всегда получалось, как в первый раз. По утрам, когда Леонид просыпался, Милены уже не было. Заняться ему было нечем, он без дела бродил по улицам и довольно скоро снова начал пить, но никто этого не замечал. В городе, где на каждом углу бистро, трудно было не вернуться к старой пагубной привычке. Всегда находился участливый слушатель, готовый внимать рассказам Леонида. Никто ни разу не усомнился, что этот щедрый на угощение русский много чего пережил, хотя в его рассказы верилось с трудом. Собутыльники Леонида подозревали, что он насмотрелся фильмов о войне и пересказывает их содержание.

Через год и три месяца напрасных ожиданий Леонид получил положительный ответ из «KLM».

— Я почти разуверилась… — призналась Милена. — Удача — дама капризная. Нужно уметь ждать.

Они устроили знатную пирушку с друзьями, и Леонид изумил знатоков, выпив бутылку шампанского «Дом Периньон» залпом, как стакан воды. Милена купила ему костюм в клетку и два дня репетировала с ним собеседование, задавала трудные, неудобные, острые вопросы и заставила выучить ответы наизусть.

В субботу двадцать второго ноября они вместе отправились в Амстердам. Леонид был за рулем, Милена в последний раз экзаменовала его перед собеседованием. В штаб-квартире компании Леониду предложили работу в «Гаруда Индонезия Эйрвэйз»[141] и сообщили, что до конца месяца он должен отправиться в Джакарту. Условия контракта были очень выгодными, и отказ Леонида изумил нанимателей. В Париж они возвращались в мрачном настроении. Милена сделала попытку подбодрить Леонида:

— Ничего страшного, мы продолжим поиск.

— Конечно, — ответил он, — но мы уже обращались во все европейские авиакомпании.

— Возможно, тебе следовало согласиться.

— А ты бы поехала со мной?

Милена на мгновение отвлеклась от дороги, и автомобиль вильнул. Они молчали до самой Компьени. Потом Леонид стал принюхиваться:

— Чем это воняет?

— Мы слишком много курим. Опусти стекло, пусть проветрится.

* * *

Леонид был самым организованным человеком из всех, кого я знал. Дьявольски организованным. Иногда мне казалось, что он ведет подробный мысленный дневник. Каждый факт, каждое событие хранилось в глубинах его памяти. Он помнил все дни, часы и мгновения, проведенные с Миленой. Помнил, что они делали, куда ходили. О чем говорили. Как провели следующий день. И каждый день двух лет и двух месяцев совместной жизни.

— Я сорвался двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года, после возвращения из Амстердама. Не понимал, что делаю. Злился, ворчал с утра до ночи. Перестал искать работу — был уверен, что ничего не найду. Шлялся по бистро. В Ленинграде мне не на ком было сорвать гнев, в Париже рядом находилась Милена, и я портил ей жизнь своим невыносимым, свинский характером. Она все сносила молча, ни разу не пожаловалась, не поставила меня на место. Я вел себя по-скотски, не осознавая, что перешел черту. Чем больше я пил, тем ниже падал. Начал укорять Милену за то, что она меня погубила, изливал на нее всю накопившуюся в душе горечь, а она терпела. Если бы Милена хоть раз сорвалась, накричала на меня, встряхнула, мы, возможно, были бы спасены. Но она молчала. Я перестал спать. Меня мучили кошмары, я будил Милену, распахивал окна, чтобы прогнать вонь. Отказывался лечиться. Восемнадцатого апреля, в субботу, мы ужинали с друзьями и кузиной Милены из Нанта. На меня что-то нашло, и я стал оскорблять ее, кричал, что мясо пережарено, что она бездарная хозяйка и вообще ни на что не годится. Один из приятелей Милены, стюард, решил вмешаться, я ему врезал, едва не сломал нос, но и не подумал извиниться, заорал, что убью всех, кто будет меня доставать. Милена ни словом меня не попрекнула. Во вторник двенадцатого мая я без спроса взял ее машину, хотя знал, что она будет недовольна. Я не успел понять, что произошло, слишком поздно начал тормозить и врезался в грузовик. Замечательный белый «Рено-203» сложился пополам, а я не получил ни царапины. В те времена за вождение в пьяном виде никого не наказывали. Я ждал разноса от Милены, но она лишь сказала: «Машина — ерунда, слава богу, что ты не пострадал…» Перед тобой король придурков, Мишель. Меня любила самая красивая и добрая женщина на свете, а я все погубил — из-за собственной глупости и спеси. Не стану описывать, какую кошмарную жизнь я ей устроил, тут нечем гордиться. Девятнадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, в пятницу, Милена вернулась домой очень расстроенная. Я лежал на софе и допивал очередную бутылку мюскаде. Она села рядом, налила себе бокал и выпила залпом. Глаза моей любимой лихорадочно блестели, но слез я не заметил. «Розенбергов казнили», — сказала она. «И правильно сделали». — «Как ты можешь?!» — «Они предатели и получили по заслугам». — «Убирайся!» — «Что?» — «Вон! И не возвращайся! Никогда!».

18.

Я уже неделю не решался позвонить Сесиль. Надеялся встретить ее в Люксембургском саду, но она не появлялась. Если бы мне хватило смелости вскрыть конверт, я бы его сжег, оставив Сесиль надежду. Франк в жизни не писал писем, а тут взял и написал. Лучше бы умер в тот самый момент, когда эта мысль пришла ему в голову! Мой брат мог остаться в нашей памяти человеком, которого все любили, но он никому не верил, врал и все разрушил. Он мог признаться, что любит другую и у них будет ребенок, и мы все равно помогли бы ему — все мы, даже Сесиль. Простить нельзя только ложь.

Прошло еще две недели. Я звонил Сесиль утром и вечером. Она не снимала трубку. В обед я ждал ее у фонтана Медичи, чтобы отвлечься, пытался читать «Парус судьбы»[142] или фотографировал скульптуры, освещенные пробивающимися сквозь листву солнечными лучами. В какой-то момент — я как раз смотрел на Ациса и Галатею — меня осенило: Сесиль меня ненавидит. Винит за случившееся. Я принес ей дурную весть и был родным братом последнего из мерзавцев. Нужно объяснить, что у меня нет ничего общего с Франком, что мы разные люди, что он посредственность и не заслуживает ни капли сочувствия. Сесиль должна забыть Франка, считать его дурным сном. Я скажу, что отрекаюсь от брата, изгоняю его из своей жизни и своих мыслей. Я хотел попытаться убедить Сесиль, что мы должны жить так, словно Франка никогда не было на свете, пообещать, что больше не будем произносить его имя вслух. Пусть перевернет страницу и думает только о будущем. Я побежал к ней. Звонил целых десять минут, потом открыл дверь своими ключами. Свет в квартире не горел, понять, как долго отсутствует Сесиль, было невозможно.

* * *

Я ходил на усыпляюще-скучные занятия и читал. Закончил «Льва» и «Парус судьбы», вернул книгу Игорю, и он дал мне другие романы Кесселя, тоже с дарственной надписью. Игорь очень ими дорожил и считал, что я глотаю книги, не вдумываясь в содержание. Мы поторговались и сошлись на двух книгах зараз. Когда я заканчивал очередную порцию, мы жарко обсуждали содержание и никогда не соглашались друг с другом. Игорь высоко ценил лиризм Кесселя и мистицизм, свойственный его произведениям; меня же привлекал отточенный до документальности стиль и психологизм. Я читал на всех уроках, положив книгу на колени, и был совершенно уверен, что трачу время как надо. Николя толкал меня локтем или коленом, если преподаватель выходил из-за стола или если ему вдруг казалось, что я слишком увлекся.

* * *

В воздухе разносился колокольный звон. Колокол на башне Хлодвига[143] звонил особенным звоном. В класс вошел сторож и что-то прошептал на ухо преподавателю испанского.

— Соберите вещи, господа, — сказал он. — Выходим во двор. И чтоб ни слова!

Коридоры и лестницы были заполнены учениками. Надзиратели направляли лицеистов в главный двор, а коллежан — на галерею. Общий сбор всегда был дурным предзнаменованием. За последние четыре года такое случилось всего один раз. Директор Бейнет, стоявший в окружении всех преподавателей, вышел вперед и назвал имя павшего на поле боя героя. Хор запел Марсельезу, потом объявили минуту молчания, и мы разошлись по классам.

Колокол умолк. Затрещал микрофон, и громкоговорители разнесли по двору голос директора:

— Дети мои, я собрал вас сегодня, накануне каникул, испытывая глубокую душевную боль. Я надеялся никогда больше не проводить этот печальный ритуал. Мне только что сообщили, что позавчера в бою с врагом погиб лейтенант Пьер Вермон. Его смерть глубоко опечалила нас. Пьер Вермон учился в нашем лицее. Он был блестящим молодым человеком и незадолго до отправки в Алжир сообщил мне, что хочет преподавать в лицее Генриха Четвертого, где у него было много друзей…

Директор продолжал говорить, но я словно оглох и не сразу осознал, что речь идет о моем Пьере. Я вышел из строя и спросил надзирателя:

— Он же не о Пьере Вермоне говорит?

— Вернись на место, сейчас начнется минута молчания.

Я стоял и вспоминал, как Пьер танцевал рок-н-ролл, как он смеялся, возмущался святым триединством «брак — флаг — деньги», как утверждал, со страстной убежденностью в голосе, что нужно истребить всех церковников на земле, будь то имамы, кюре или раввины.

Быстрая и безболезненная смерть была единственной поблажкой, на которую он соглашался. Я не мог представить его бездыханным, окровавленным. Мне не было грустно, я вообще ничего не чувствовал. Смерть как факт жизни. Меня до глубины души потрясла абсурдность случившегося. Не сама смерть Пьера, а то, что он погиб за четыре дня до конца войны. Словно последний погибший был глупее того, кто словил пулю первым. Смерть Пьера должна была потрясти меня, но я почувствовал лишь тупое удивление и ужаснулся собственному бесчувствию. Я подумал о Сесиль. Кто сообщит ей о гибели брата? Как она отреагирует? Грянула Марсельеза, и у меня по телу побежали мурашки. Я сорвался с места, грубо оттолкнул сторожа, попытавшегося меня задержать, и помчался по улице Сен-Жак к набережной Августинцев, взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и забарабанил в дверь. Никто не открыл. Я сидел на лестнице, в темноте, и ждал. Долго. Сесиль не пришла. Уходя, я постучал в дверь консьержки:

— Извините, мадам, вы не знаете, где сейчас Сесиль Вермон?

— Она уехала две недели назад, я храню ее почту.

— К дяде в Страсбург?

— Мне она ничего не сказала. Вам плохо, молодой человек? Может, присядете? Вы что-то совсем бледный.

Я отправился на улицу Данфер, но в «Бальто» заходить не стал. Через стекло витрины я заметил Сами, он играл в настольный футбол, Имре и Вернер сидели у стойки. Мне ни с кем не хотелось разговаривать. Домой я вернулся поздно. Мама, папа и Жюльетта ужинали и смотрели новости по телевизору.

— Ты что, забыл о времени? — недовольно спросила мама. — Мой руки и садись за стол.

— Не хочу.

Папа вышел следом за мной в коридор:

— Что происходит, Мишель?

— Помнишь Пьера Вермона? Брата Сесиль?

— Того, кто отдал тебе пластинки?

— Одолжил. Он погиб. В Алжире. В стычке с врагом.

— Черт! Сколько ему было?

— Понятия не имею.

— Как отреагировала малышка?

— Она пока не знает.

— Просто беда. Какая глупость — погибнуть, когда война уже закончилась.

— Теперь она совсем одна.

— Не повезло.

— Правду говорят — мерзавцы всегда выходят сухими из воды, а лучшие гибнут. Я бы хотел, чтобы моим братом был Пьер. Он вел себя как герой, его уважали.

— Не смей осуждать Франка. Ты не представляешь, что ему пришлось пережить.

— Знать его не хочу. Для меня он умер!

Я ушел в свою комнату. Хлопнул дверью. Хотел, чтобы от меня отстали. И они отстали. Я лег, погасил свет, но заснуть не мог. Вспоминал встречу с Пьером в бистро на площади Мобер. Как он тогда смеялся! И как много дал мне! Я ничем не сумел ответить, и этот неоплатный долг тяготил меня, а потом вдруг увидел Пьера — он стоял на крепостной стене, у его ног расстилалась бескрайняя пустыня. Воротник мятой рубахи был поднят, ветер развевал расстегнутые полы. У него были седые волосы и морщинистое лицо. Пьер улыбался солнцу.

19.

Сесиль посмотрела в окно на высившуюся вдалеке лесистую гору, повернула голову и взглянула на мужчину в белом халате. Он с непроницаемым видом изучал лежавшие перед ним бумаги. Закончив, довольно хмыкнул и сказал:

— Анализы идеальные, я согласен. Мы должны сделать все строго по правилам, поэтому в конце дня вас осмотрит мой коллега и напишет собственное заключение. Моя секретарша свяжется с вами. После этого можно будет делать операцию. Придете утром, натощак, во второй половине дня сможете уйти.

— А если возникнут проблемы?

— У нас не бывает проблем.

— Тогда давайте сделаем все как можно скорее.

Врач полистал ежедневник:

— Утро пятницы вас устроит?

— Конечно, спасибо, доктор.

— Накануне примете вот эти таблетки и порошок, его нужно растворить в стакане воды.

— А как я должна буду вести себя после операции?

— У вас слегка повышено давление. Отдых на свежем воздухе пойдет вам на пользу. Думаю, недели, максимум — двух будет достаточно.

Сесиль шла по цветущей каштановой аллее. Заходящее солнце освещало озеро и горы. Она села на скамью у большого фонтана. Струи воды отклонялись под ветром и устремлялись ввысь. По небу цепочкой летели пять диких лебедей. В свой роскошный, стоящий в парке отель она вернулась с наступлением ночи, подошла к стойке за ключом, направилась к лифтам, но передумала.

— Я бы хотела позвонить в Париж. Долго придется ждать?

— Вам везет, мадемуазель, сегодня долго ждать не придется, — подчеркнуто любезно ответил портье.

— Одеон, двадцать семь пятьдесят три.

— Я соединю вас через пять минут.

Сесиль вошла в кабину, поставила сумку на стол. Зазвонил телефон, и она сняла трубку:

— Здравствуйте, могу я поговорить с Мишелем?

— Сейчас я его позову, — ответил юный голос.

Жюльетта постучала в комнату брата:

— Тебе звонят.

— Кто?

— Не знаю. Дама.

Мишель взял трубку:

— Слушаю вас…

— Это я… Как дела?

— Ну…

— У меня все хорошо.

— Ты дома?

— Я… на каникулах. Мне нужно было ненадолго уехать, понимаешь?

— Консьержка сказала, что ты отправилась к дяде.

— Да… Сначала… А потом решила повидать подругу. Окажи мне услугу, Мишель, мне больше некого попросить.

— Конечно.

— У тебя ведь есть ключи от моей квартиры, можешь сходить туда?

— Конечно.

— Возьмешь рукопись и пошлешь мне по почте. Она в спальне, в ящике письменного стола. Ключ в маленькой греческой вазе, на радиаторе. Я хочу продолжить работу, у меня сейчас есть время. Сделаешь?

— Само собой.

— Еще мне нужны книги, не хочется тратить лишние деньги. Записывай.

— Подожди, сейчас возьму ручку.

— «Путешественники на империале», «Богатые кварталы», «Орельен», «Нож в сердце», «Глаза Эльзы» Луи Арагона и «Духовные песни» Жана Расина. Они на этажерке. Сложи в коробку и отправь по почте. Сейчас продиктую адрес. Когда вернусь в Париж, сразу отдам деньги. Да, и захвати картотеку.

— Шутишь?

— Нет. Вообще-то, без «Путешественников» и «Богатых кварталов» я, пожалуй, обойдусь. Прочти их сам.

— Правда?

— Бери, что хочешь. Диктую адрес.

— Давай.

— Отправь посылку в… Эвиан, до востребования.

— Почему не на адрес подруги?

— Так удобней.

— Ладно. Какой это департамент?

— Кажется, Верхняя Савойя. Как дела в лицее?

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Сесиль.

— Валяй.

— В общем…

— Не тяни.

— Пьер…

— Что — Пьер?

— Он… С ним…

— Что с ним?

— Он… Его убили.

— Что ты сказал?

— Пьер попал в засаду.

— Ну и?..

— Он умер, Сесиль.

— Замолчи, Мишель!

— Клянусь, это правда.

— Нет!

— Пять дней назад.

— Не может быть! Война закончилась!

— Пьер погиб, Сесиль.

У нее закружилась голова, жар бросился в лицо, стало трудно дышать. Она попыталась сделать глоток воздуха и потеряла сознание.

— Алло… Алло? Сесиль!.. Ответь мне! Что происходит? Сесиль! — надрывался Мишель, но на другом конце провода никого не было — трубка болталась на шнуре над полом.

20.

Из всех членов клуба только Леонид и Грегориос остались несгибаемыми коммунистами. Леонид неуклонно поддерживал политику Хрущева, а потом и Брежнева, каждый день покупал «Правду» в киоске на углу Лафайетт и прочитывал ее от корки до корки. Он бежал с родины не по политическим мотивам, а из-за любви, не изменил своим убеждениям и очень этим гордился. Те, кого едва не перемололи жернова советской системы, ставили Леониду в вину его правоверность.

Как всегда бывало по средам, Имре и Владимир читали «Канар аншене», комментировали заголовки и очень веселились.

— Слыхали последний каламбур Жансона? — спросил Владимир. — Почему все генералы такие придурки?

Присутствующие начали предлагать варианты ответов — несуразные, экстравагантные, смешные, идиотские, — гадая, в кого направлена ядовитая стрела — в де Голля, Массю или Франко. В конце концов все сдались.

— Потому что их выбирают среди полковников!

Рассмеялись все, кроме Леонида. О своей жизни он рассказывал только мне, остальные его не слушали. Игорь говорил, что воспоминания о прошлом ввергают человека в меланхолию, которая, как всем известно, лучше всего лечится выпивкой. Таково неписаное правило. Нелегко подавить старые полустершиеся воспоминания, которые немедленно всплывают на поверхность, если ты слегка пьян, а гитарист играет блюз. Леонид не мог свалить вину на Кот-дю-рон — алкоголь на него не действовал.

— Ты достал нас своими дурацкими воспоминаниями! Найди женщину, настоящую, из плоти и крови, сделай ей ребенка, пока еще можешь! — кричал Владимир.

— А ты мог бы подумать о своих детях, прежде чем смываться из страны. Сегодня им наверняка нет дела до беглого папаши!

— Мы ведь договаривались, что будем говорить только о настоящем и будущем, — напомнил Вернер.

— Малыш задал вопрос.

— Он нам надоел, твой малыш, пусть лучше играет в настольный футбол! — буркнул Грегориос.

— Он мой гость. И я буду говорить с друзьями, о чем захочу.

Попасть в число друзей Леонида было великой честью, и я надулся как индюк.

— Они завистники. Сбежали, поджав хвосты. А я выбрал свободу ради любви. Никто меня не принуждал.

— Ты не жалеешь?

— Знай ты Милену, не стал бы спрашивать. Она всегда со мной, я думаю о ней ежесекундно, ежечасно, и это делает меня счастливым.

— Ты не пробовал вернуться, после того как она выставила тебя за дверь?

— Я стоял на площадке как полный идиот, а потом выбрал худшее из решений — пошел вниз по лестнице, уверенный, что она кинется следом. Представляешь степень моей глупости и наглости? Я полчаса прохаживался у подъезда. Милена так и не спустилась ко мне. Я вернулся и увидел, что она выставила мои вещи на лестницу. Я никогда не сдавался на милость обстоятельствам, всегда боролся за свою жизнь — выпрыгивал с парашютом из горящего самолета, отстреливался до последнего патрона, упав за линией фронта, — но в тот момент понял, что все кончено. Спорить, протестовать, просить прощения и умолять не имело смысла. Такие, как Милена, не идут на компромисс, — к несчастью, я понял это слишком поздно. Ничего нельзя было склеить. Я пытался сохранить остатки гордости. Понимаешь, что я имею в виду, Мишель?

— Я бы рискнул.

Леонид прикончил графинчик красного вина, сделал знак Жаки, чтобы тот принес следующий, залпом выпил два больших бокала и предложил мне.

— Я не пью.

— Что тебе заказать?

— Светлое пиво с лимонадом.

Жаки заворчал: мол, никто не помнит, что официанты тоже люди и, между прочим, очень устают на работе.

— Не слушай меня, Мишель, все, что я тебе наболтал, — полная чушь. Конечно же я попытался вернуть Милену. Я бился за нее, но она оказалась сильнее. Когда любишь, забываешь об обидах и самолюбии. Я надеялся, что мы сможем помириться. Не помню, говорил я тебе или нет, что в пятницу вечером оказался с вещами на улице. Я отнес чемоданы в камеру хранения вокзала Орсе и провел первую ночь на улице, напротив дома Милены. Она погасила свет в час двадцать пять ночи. Милена уже несколько дней читала роман «Леон Морен, священник»,[144] она обожала эту книгу. Утром, когда она вышла из дому, я бросился к ней и едва не попал под грузовик. Милена села в машину — «рено» все-таки удалось отремонтировать, — я постучал по стеклу. Она удивилась. Опустила стекло. «Милена, нам нужно поговорить».

Она не захотела меня слушать и уехала. А я остался стоять на тротуаре, как дурак с вымытой шеей. Прошло пять нескончаемых дней. Она не вернулась. Я не уходил — боялся ее пропустить. Денег у меня не было. Ни сантима. В первый день консьерж меня пожалел и покормил, выставив тарелку на подоконник, но потом стал гнать прочь, как собаку. Я не брился и не мылся. Просил подаяние, пугая своим видом прохожих. Питался объедками из мусорных баков. Сам у себя вызывал омерзение. Мне не во что было переодеться: заплатить за ячейку в камере хранения я не мог. Кончилось тем, что полиция забрала меня за бродяжничество. На второй день в комиссариат явился незнакомый тип в элегантном костюме. Бригадир отпер решетку камеры, и мужчина присел рядом со мной на топчан. Он достал из внутреннего кармана пальто фляжку коньяка, сделал глоток и передал ее мне. Я уловил в его речи легкий акцент. Никогда еще выпивка не доставляла мне такого удовольствия. Коньяк обжег горло и согрел душу. Он протянул мне пачку «Винстон». Мы сидели и курили, как старые приятели. Оказалось, ему все обо мне известно — кто я и что сделал. Он вытащил из кармана толстую пачку денег и сказал, что предлагает мне сделку. Я получу всю сумму, если откажусь от Милены. В первый момент я даже не понял, чего хочет от меня этот человек, и он объяснил свои условия. Сто тысяч франков — в те времена это была огромная сумма — в обмен на обещание оставить Милену в покое. Я ответил, что могу взять деньги, а слова не сдержать. Он сказал, что верит в мою честность. Альтернатива выглядела предельно просто: взять деньги и выпутаться из безнадежной ситуации или не получить ничего и остаться в кутузке. Милену я в любом случае уже потерял. Он дал мне сигарету — и время подумать, пока докурю. Я решил дать слово, взять деньги и попытаться вымолить прощение у Милены. Когда я сказал, что согласен, он вытащил маленький листок с текстом на французском и английском языке и спросил, верю ли я в Бога. Нет, ответил я. Он сказал: «Ничего страшного. Вы — ортодоксальный коммунист, прочтите, поднимите левую руку и поклянитесь». Я поднял руку, но ничего не сказал. Просто не мог. Он молчал. Ждал, когда я решусь. Никогда не видел такого спокойного и уверенного в себе человека. В конце концов я поклялся и в ту же секунду понял: все кончено. Он сказал, что я сделал правильный выбор, что он мне доверяет, и отдал деньги. Я покинул комиссариат и больше не видел Милену. Я продал любимую женщину за тридцать сребреников. Я ее не заслуживал.

— Что это была за клятва?

Леонид достал черный кожаный бумажник, вытащил из-за клапана пожелтевший, потертый на сгибах, грязный листок, подклеенный скотчем, и протянул мне. Я с трудом разобрал четыре строчки, напечатанные красным шрифтом на машинке:

Он показал мне часы на правой руке и погладил стекло:

— Я смотрю на них по сто раз на дню. За все эти годы они не опоздали ни на секунду. Видишь, на каких тонких нитях подвешена жизнь человека? Моя рухнула из-за мерзавцев Розенбергов. Если бы им заменили смертную казнь пожизненным заключением, мы с Миленой и сегодня жили бы вместе.

— Они были невиновны, Леонид!

— Они были преступниками! И знали, чем рискуют. Никто не имеет права предавать свою страну. В Соединенных Штатах не осуждают тех, кто не совершил преступления. Это непреложная истина. Впрочем, то, что случилось, не их вина, а моя. Многие тут считают, что я жалею о загубленной жизни, о том, что променял высокое положение на обреченную любовь. Они ошибаются. Я провел с Миленой семьсот девяносто четыре дня и буду жить этим счастьем до конца моих дней. Я бросил все ради любимой женщины и поступил бы так снова. Я несчастлив, но жалеть меня не нужно. Мне повезло еще раз — я встретил Игоря, и он помог мне не опуститься на самое дно. У меня есть несколько друзей, без них я бы тоже не выжил. Вот тебе мой совет: если однажды увидишь на обочине дороги голосующую женщину, не останавливайся. Колесо должен менять автослесарь. Автослесари — народ закаленный. Они не смешивают работу и чувства. Нужно было помнить старый добрый марксистский принцип разделения труда, тогда я бы не оказался в нынешней ситуации.

— Я вот чего не понимаю, Леонид. Как можно отступиться от женщины, если любишь ее?

— Я дал слово. Такова моя судьба, мой способ хранить верность. Чтобы любить, не обязательно быть любимым. Вот уже девять лет пятого апреля Милена получает букет мимозы. От неизвестного. Она знает, что цветы присылаю я, и при желании могла бы пойти к флористу и узнать мой адрес. Значит, не хочет. Я держу слово. Возможно, однажды она передумает.

— Вы расстались десять лет назад. Как ты можешь в это верить?

— Я бы предпочел перевернуть страницу, но человек не властен над своими чувствами. Не мы решаем, любить или забыть. Мысли о Милене не покидают меня. Я думаю о ней днем, думаю ночью, когда просыпаюсь и не могу заснуть. Я влюблен, как в первый день. Можно устать от женщины, возжелать другую, но это будет не любовь, а страсть. Истинная любовь интеллектуальна. Она живет в мозгу. Бывают дни, когда я думаю, что лучше бы мне забыть Милену. Жаки, принеси мне сто второй.

Леонид помнил все ходы сотен шахматных партий, что делало его очень сильным игроком и опасным противником. Он не забыл ни одной, даже самой мелкой, детали своего романа с Миленой. Исключительная память Леонида была предметом всеобщего восхищения и зависти, но она же делала его несчастнейшим из смертных. Ему жилось бы куда легче, будь он как все: хорошо, когда человек помнит несколько шахматных партий и только светлые мгновения любовной истории. Все боятся потерять память. Память — источник наших бед, счастье человека — в способности забывать. Память — худший враг счастья. Счастливые люди забывают. Тягостная история отношений с Миленой стала причиной того, что Леонид был единственным парижским таксистом, который отказывался возить пассажиров в аэропорт Орли, хотя это было очень выгодно. Прошло десять лет, но он стоял насмерть. Словно боялся встретить там призрак утраченной любви.

21.

Для полного счастья нашему семейству Невезученских не хватало только репатриантов — и они появились. Даже мастер неожиданных поворотов интриги Эжен Сю не смог бы сочинить такую череду неприятных сюрпризов. Он наверняка сказал бы, что ничья судьба не может вобрать в себя такого количества бед. В Париж из Алжира прибыли Делоне. Морис, Луиза, кузены Тома́ и Франсуа с чемоданами, спаниелем Тоби, «черноногим» акцентом и неизбывной горечью в душе. Они бросили за морем тридцать два дома, торговлю, машины, мебель и солнце.

— Мы до самого конца верили, что все обойдется. Надеялись на чудо. Потом началось паническое бегство. Люди дрались за место на палубе. Мы остались без ничего. Они все у нас отняли, — объяснял убитый горем Морис.

— Там ты был богат, здесь ты беден. На твоем месте я бы остался там, — отвечал папа.

Несколько лет назад дедушка Филипп разделил наследство между дочерью и сыном. Мама получила квартиру и семейное предприятие. Дядя Морис вложил свои деньги в недвижимость в центре Алжира и Орана и взял заем на десять лет под личные гарантии. Теперь он обанкротился, и платить стало нечем.

— У нас остались долги да слезы, — жаловалась Луиза.

— У вас есть мы! Если возникают трудности, семья должна сплотиться и помочь, — увещевала расстроенную невестку мама. — Вы здесь у себя дома.

Родственники обустроились. Раньше, когда они приезжали в отпуск, нам было весело. Мы развлекались и отлично проводили время. Теперь всем стало не до веселья. Квартира превратилась в бивак. Мы с Жюльеттой считали, что было бы лучше, поселись алжирские Делоне в другом месте, но нашего мнения никто не спрашивал. Они выбрали неудачный момент, чтобы свалиться нам на голову, по причинам, о которых никто не хотел говорить. Я решил быть гостеприимным хозяином, но сделать это оказалось непросто. Тома и Франсуа читали только комиксы и, когда я посоветовал им перейти на книги, посмотрели на меня как на умственно отсталого.

Мария была энергичной женщиной и очень ответственно подходила к исполнению своих обязанностей. Мы считали ее членом семьи. Мама вручила ей бразды правления, она с утра до вечера занималась домом, и никто ее не контролировал. После приезда алжирских Делоне в доме поселились еще четыре человека, вообразившие, что попали в отель. Они без конца давали Марии указания, а она отказывалась обслуживать несносных чужаков. Вспомнились былые обиды и разногласия между «черноногими» и испанцами. Луиза жаловалась на плохой характер Марии, но мама считала ее бесценной помощницей. После того как отдала богу душу стиральная машина, разразился грандиозный скандал, и Мария заявила, что работы стало слишком много и через неделю она начнет подыскивать новое место. Мама уговорила ее остаться, пообещав прибавку, но ворчать Мария не перестала.

Жюльетта возлагала большие надежды на кузенов. Наконец-то ей будет с кем поговорить. Увы, Тома и Франсуа разочаровали нашу болтушку. Луиза без конца плакала и жаловалась. Кузены Жюльеттой пренебрегли, они все время смотрели телевизор, а она их отвлекала. Сестра нашла способ отомстить невежам. Жюльетта всегда успевала первой проскочить в ванную, поэтому Тома с Франсуа приходилось довольствоваться холодной водой. А они так любили принимать по утрам ванну!

Никто не ожидал, что вражда коснется и Тоби с Нероном. Наш кот был в ярости из-за присутствия в доме слюнявого пса, который лаял по поводу и без и повсюду оставлял свою шерсть. Они возненавидели друг друга с первого взгляда. Пришлось их разделить и запирать. Тоби не имел права покидать бывшую комнату Франка, Нерон обосновался у Жюльетты. Мы то и дело забывали закрывать двери, и Тоби с Нероном тут же кидались в драку. Тоби наскакивал на Нерона, чтобы придушить его, кот вцеплялся ему в нос, а когда клубок растаскивали, всю ночь орал от обиды и негодования. Все считали пса очень глупым, но он тем не менее сумел понять, кто в доме хозяин, и смирился.

* * *

Не зря говорят, что проблемами нужно делиться с друзьями. Я все рассказал Леониду, игравшему партию с Игорем. Мне повезло. В вопросах тоски, отчаяния, судьбы и невезения они были крупными специалистами. И объяснили, что у математиков это называется законом повторения.[145] Американец по фамилии Мёрфи вывел из этого закона непреложное следствие: бутерброд всегда падает маслом вниз, если его подбросить, прилипает к потолку, а если падает оттуда, то маслом на ковер, лицо или галстук.[146].

— Если бутерброд паче чаяния упал другой стороной, — продолжил Игорь, — значит ты ошибся и не туда намазал масло.

— Я пробовал с блинами и тарамой,[147] получается то же самое, — продолжил Леонид.

Так, слово за слово, они убедили меня, что водворение в нашем доме родственников из Алжира — редкостная удача.

— Нельзя отчаиваться, Мишель. В твоем возрасте следует наслаждаться каждым мгновением жизни. Худшее — впереди. По сравнению с тем, что тебя ждет, настоящее — каким бы оно ни было — тихая услада.

— Пусть все идет как идет, а ты отстранись и станешь неуязвимым.

Этот разговор сделал меня счастливым. Я был в восторге оттого, что сумел понять научную концепцию, и изменил отношение к кузенам. Они, впрочем, ничего не заметили и продолжили торчать у телевизора.

Через две недели беспорядок в доме приобрел определенные очертания. Папа снова уходил на рассвете, а возвращался совсем поздно. Мама следовала его примеру. Семья стала больше, и мы с этим смирились. Только Луиза не поняла, что некоторые вопросы задавать не следует, чтобы не нарушать хрупкого равновесия.

— Что случилось с Франком? — спрашивала она. — Где он?

Она попыталась вытянуть правду из папы — он не удостоил ее ответом и просто ушел, а мама так на нее посмотрела, что Луиза сразу отстала. Жюльетта просветить нашу тетку не могла, потому что ничего не знала, я притворился дурачком, а Мария принципиально не общалась с новыми членами семьи. Последнюю попытку Луиза сделала за воскресным обедом — папа в этот момент разрезал цыпленка, — и тогда ее одернул дедушка Филипп:

— Ты замучила нас своими дурацкими вопросами, Луиза. Франк путешествует!

* * *

Всякий раз, когда звонил телефон, я срывался с места и бежал, чтобы первым снять трубку, но это была не Сесиль. Потом она вернулась и поздно вечером позвонила. У нее был усталый и какой-то бесцветный голос. Она сказала, что времени встречаться у нее нет, что нужно заниматься похоронами Пьера и что погребение состоится в провинции, в семейном склепе.

— Если можно, я тоже поеду.

— Не стоит.

— Но я хочу быть рядом с тобой.

— Там будут члены семьи. Люди, которых я не видела много лет.

— Мы можем поехать вместе. Я тоже очень горюю.

— Не настаивай, Мишель, я хочу побыть с Пьером одна. Все остальные мне чужие. Я устала и должна отдохнуть. Я останусь там ненадолго. Увидимся, когда вернусь. Ты никуда не собираешься?

— Дома полный кавардак. На нас свалились алжирские Делоне. В этом году мы не поедем в отпуск, так что у нас будет время в августе. Теперь я твой брат, Сесиль.

— Да, ты мой маленький братец. Я позвоню.

* * *

Начался июль. Однажды вечером мама не вернулась домой после работы, и мы начали беспокоиться. Она всегда предупреждала, если собиралась задержаться. Мы позвонили в магазин, узнали, что она ушла в конце дня, никому ничего не объяснив, и набрали номер дедушки, но он сказал, что мама к нему не заходила. Мы сели ужинать, Мария начала подавать, и тут хлопнула входная дверь. Появилась разъяренная мама:

— Из банка исчезли боны Казначейства[148] на пять миллионов франков! Где они, Поль?

Папа вскочил из-за стола, уронив салфетку в тарелку с супом. Он стоял разинув рот, как застигнутый на месте преступления злоумышленник.

— Что ты сделал с деньгами?

Если мама забывалась и переходила на старые франки, это означало, что она очень разозлилась.

— Ну… Ах да, пять миллионов. Я как раз хотел поговорить с тобой об этих деньгах.

— Ты надо мной смеешься?

— Мы могли бы обсудить это позже. Наедине.

— Немедленно!

Алжирские Делоне стали свидетелями размолвки. Мы с Жюльеттой не знали, куда деваться.

— Нет, Элен, сейчас мы говорить на эту тему не станем.

— Я жду объяснений!

— Мне нечего сказать.

— То есть как? Ты без моего ведома снимаешь с банковского счета пятьдесят тысяч франков, подделываешь мою подпись — и тебе нечего сказать?

— Мне понадобились деньги.

— Пять миллионов? Зачем?.. Ты надо мной издеваешься? Это деньги семьи. Я собиралась отдать их брату, он нуждается в моей помощи. Все исчезло!

— Я заработал эти деньги! И имел право взять их. Не смей говорить со мной в таком тоне при детях.

— Я буду говорить так, как сочту нужным. Я упрекаю тебя не за то, что ты взял деньги, а за то, что скрыл это от меня! И подделал мою подпись!

— Я все тебе верну.

— Да неужели? И как, скажи на милость? Моими же деньгами?

— Ты мне не веришь?

— Откуда мне знать, что ты не прикарманил эти деньги? Не потратил их на любовницу? Или ты проигрался? На бегах, в карты?

— Можно подумать, тебе неизвестно, чем я занят все дни напролет.

— Скажи мне правду!

— Не могу, Элен.

— Надеюсь, это не связано с Франком? Ты ведь не отдал ему наши деньги?

— Нет.

— Ты за этим ездил на север? Так я и думала. Не считай меня дурой. Ты виделся с Франком. И помог ему.

— Ничего подобного!

Мама повернулась и взглянула мне в глаза:

— Ты виделся с братом, Мишель?

Я содрогнулся. У меня зашевелились волосы, лицо залилось краской, но я не сломался. Папа не смотрел в мою сторону. Я вспомнил данное ему «слово мужчины» и понял, что оказался в ловушке. Как он тогда сказал? «Никому, что бы ни случилось».

— Нет, я его не видел, — соврал я, надеясь, что это прозвучало убедительно.

— Ты с ним говорил?

— Я бы не стал скрывать, мама.

— А ты, Жюльетта?

— Мы не видели Франка, клянусь тебе.

Мама бросила на отца недобрый взгляд:

— Раз так, тебе придется объясниться. Ты меня знаешь, Поль, я никогда не отступаюсь. Это тебе с рук не сойдет, уж ты мне поверь!

* * *

Папа надел пиджак и ушел. Утром, когда мы встали, его не было. Больше разговор о бонах Казначейства не заходил. Я так и не узнал, на что пошли деньги, и мог только предполагать, что такова была цена спасения Франка.

* * *

Мама заявила, что никакие партизаны не заставят ее изменить распорядок нашей жизни. Все обычаи и планы останутся в силе. Мы поедем в отпуск в Перро-Гирек в августе, как делаем каждый год. Я много раз звонил Сесиль, но так и не дозвонился. Я пошел к ней домой, и консьержка сообщила, что Сесиль не возвращалась и она не знает, куда уехала девушка.

* * *

В тот момент, когда мы сносили вещи вниз, явился жандарм и сообщил, что папу вызывают в префектуру. Два инспектора снова и снова задавали ему одни и те же вопросы. Почему он вернулся во Францию? Почему не отправился в Танжер? Ваш сын в Марокко? Дипломатичным папа быть не умел и заявил, что «имеет в виду» и их самих, и всю французскую армию. Его продержали двое суток, и нам пришлось отложить отъезд.

На следующий день после приезда в Бретань папа заявил, что ему нужно работать и он возвращается в Париж. Мы целый месяц мокли под дождем и мерзли под ледяным шквалистым ветром. Из-за непогоды нельзя было ни купаться, ни загорать, ни даже гулять по «тропе таможенников», не рискуя свернуть шею. Мы смотрели в окно на дождь. Играли в «Монополию». В шахматы алжирские Делоне играть не умели. Они обожали покупать дома и отели. Я неоднократно и безуспешно звонил Сесиль.

Вернулся папа и увез нас в Париж раньше обычного. Школьные документы кузенов сгорели во время пожара в лицее Бюжо, и им пришлось держать экзамен в лицей Генриха IV. Они провалились, — должно быть, акцент сослужил им дурную службу. Я не отказал себе в удовольствии съязвить на этот счет и сбить с них спесь. Дедушка Филипп попытался подключить свои связи, но у него ничего не вышло. Луиза решила записать сыновей в лицей Станисласа — у этого учебного заведения была превосходная репутация, — но у Мориса не хватило денег. В лицеях Монтеня и Бюффона кузены тоже не прошли испытания и в результате оказались в Шарлемане, куда репатриантов брали без экзаменов.

Пятнадцатого сентября позвонила Сесиль. Мы не разговаривали ровно два месяца.

— Ну наконец-то! Я заходил к тебе. Консьержка не сказала?

— Нам нужно увидеться, Мишель.

— Давай завтра в Люксембургском саду.

— Мы должны встретиться немедленно.

— Я натаскиваю алжирских кузенов. Их не взяли в мой лицей. Они совсем серые.

— Говорю тебе, дело срочное.

— Что, и один день подождать нельзя?

— Нет!

Полчаса спустя я звонил в дверь ее квартиры. Сесиль открыла, и я сразу увидел, что она изменилась. На ней был длинный свитер Пьера и юбка. Я никогда раньше не видел Сесиль в юбке. Косая челка закрывала лоб, темные волосы падали на плечи, лицо было хмурым, как в плохие дни. Я сказал: «Привет, как дела?» — она не ответила, развернулась и пошла в гостиную, к столу, на котором стояла картонная коробка.

— Это личные вещи Пьера, мне их только что прислали.

Она сунула руку в коробку, вытащила пачку писем и нервным движением бросила их на стол:

— Хочешь прочесть?

Я смотрел на рассыпанные по столу конверты и ничего не понимал:

— В чем дело?

— Помнишь, я как-то спросила, не писал ли ты Пьеру о моем намерении перейти на психфак? Ты поклялся, что не делал этого.

— Я сказал тебе правду.

— Ты не писал, зато твой придурок-братец себе не отказал! Ты рассказал ему — до того, как он завербовался!

Она достала из тетрадки конверт. Я узнал почерк Франка.

— Хочешь прочту? Он проявил трогательное внимание.

— Подожди, я все тебе объясню.

— Надо же, он объяснит!

Она встала, схватила толстую пачку конвертов и швырнула мне в лицо. Я успел поймать ее.

— Я верила только тебе, а ты меня предал. Ты! Ты соврал. Все вы, Марини, одинаковы!

— Неправда.

— Ты не имел права!

— Но я…

— Убирайся!

— Я не хотел…

— Исчезни! Я больше не хочу тебя видеть. Никогда!

Я вышел из квартиры, надеясь, что Сесиль меня окликнет. Не окликнула. Я вернулся к двери. Она была заперта. Все было кончено. Я не мог в это поверить.

В следующие дни я надеялся встретить Сесиль и объясниться с ней, бродил по Люксембургскому саду и в окрестностях набережной Августинцев, но она нигде не появилась. Если судить по результату, ложь — самый бесполезный и неэффективный способ решения проблем. Вранье — лучший способ нажить неприятности. Если бы я нарушил идиотское «слово мужчины», которое дал отцу, он бы меня не убил. Мама, возможно, поняла бы, что папа не мог не выручить сына из беды, и простила бы его. Скажи я Сесиль правду, она не перестала бы мне доверять. Я был похож на сорвавшегося с проволоки акробата, который ищет, за что бы ухватиться, и с ужасом понимает, что летит в пустоту.

* * *

Бабушка Жанна провела несколько месяцев в больнице, но врачи оказались бессильны, и она мирно скончалась во сне. Дедушка Энцо спал в кресле рядом с больничной койкой, но ничего не почувствовал. Папа собирался на работу, когда дед позвонил и сообщил ему печальную новость. Он рухнул на стул и разрыдался. В последний раз они виделись в Лансе в конце августа. Папа спросил, хочу ли я поехать с ним на похороны. Мама не дала мне ответить, сказав, что я не могу пропускать зачеты, и посоветовала ему объединиться с Батистом. Папа отказался звонить брату:

— Он железнодорожник и поедет поездом.

Папа немедленно отправился в Ланс, а я позвонил дедушке. Телефон не отвечал, я решил послать ему письмо и написал, что все время думаю о нем и бабушке Жанне и хотел бы сейчас быть рядом. Жюльетта подписалась, и мы отправили наше послание.

Через десять дней папа вернулся. Я спросил, как дедушка, и получил странный ответ:

— Не знаю. Но очень надеюсь, что рассудка он все-таки не лишится.

* * *

Развеяться я мог только в клубе. Четверг двадцать второго ноября стал особой датой: Кесселя избрали во Французскую академию. Не каждый день твой знакомый становится академиком. Мы знали, что Кесселя выдвинули, но были уверены в успехе его соперника Бриона[149] — слишком многие действительные члены академии были настроены против сына еврейских эмигрантов-космополитов. Мы сидели у радиоприемника и возликовали, когда ведущий объявил об избрании Кесселя. Взлетели под потолок пробки от шампанского, и начался самый грандиозный в истории «Бальто» праздник, проставились даже Жаки и папаша Маркюзо. Когда появился Кессель, на него накинулись с объятиями и поздравлениями. Пришел Сартр и тоже заказал вина для всех. Кессель чокался с каждым из присутствующих и с удовольствием выпивал.

— Мы боялись, что происки некоторых академиков помешают тебе избраться, — сказал Игорь.

— Человек способен на большее, чем сам думает, — лучезарно улыбнувшись, ответил Кессель.

Час был поздний, и я отправился домой. Потом мне рассказали, что пирушка продлилась до рассвета и папаше Маркюзо опять пришлось заказывать новые бокалы.

* * *

Каждый следующий день делал отсутствие Сесиль все более невыносимым. Леонид пытался убедить меня, что нельзя терять надежду, что я должен противостоять судьбе и ждать подходящего момента.

— Не теряй надежды, — говорил он. — Она будет не первой женщиной, переменившей свое мнение.

— Как мне ни жаль, я с тобой не согласен, — перебил его Игорь. — Не следует себя обманывать. Они всегда стоят на своем, когда речь идет о важных вещах.

— Неправда! — воскликнул Леонид.

Они затеяли долгий жаркий спор и незаметно для себя перешли на русский. Игорь опомнился первым и снова заговорил по-французски:

— Мы не можем прийти к согласию. Никто не знает, что лучше — ждать и надеяться или смириться и отступиться.

— Завтра будет новый и лучший день. Жаль, что ты так негативно настроен, Игорь Эмильевич. Лично я — оптимист.

— Я тоже, — ответил Игорь. — Худшее впереди. Будем радоваться тому, что имеем сейчас.