Клуб неисправимых оптимистов.

* * *

На фасаде дома номер четыре по улице Мари-Роз, что неподалеку от Порт-д’Орлеан,[151] висела мраморная мемориальная доска: «Здесь с июля 1909-го по июнь 1912-го жил Владимир Ильич Ульянов-Ленин». В старом доме вкусно пахло мастикой. Дедушка шел первым. Мы поднялись на третий этаж, и он позвонил в дверь. В замке повернули ключ, сняли цепочку, и на пороге возник высоченный пожилой толстяк.

— Здравствуй, товарищ, — сказал он, пожимая дедушке руку. — Не шумите, соседям не нравятся эти визиты.

Он осторожно закрыл дверь, сел на стоявший у окна стул и вернулся к чтению, не обращая на нас никакого внимания. Квартира выглядела старомодной и сумрачной. Я думал, что дедушка проведет для меня экскурсию, но он молча стоял перед зеркалом в золоченой раме, к которой были приклеены старые фотографии и пожелтевшие тетрадные странички, как будто пытался разобрать написанное. В коридоре, в двух витринах, подсвеченных слабой лампочкой, находилось пыльное Красное знамя и несколько других экспонатов. Стены ленинской спальни были оклеены поблекшими обоями в цветочек. На кровати лежала шахматная доска, над изголовьем висела фотография Карла Маркса в рамке. На бюро я заметил чернильный прибор, керосиновую лампу, бумагу и письма в конвертах на имя Ленина. На книжных полках стояли старые книги. Я решил поинтересоваться, что он читал, и подошел ближе. Оказалось, что это не книги, а муляжи. В комнате жены Ленина Крупской пахло затхлостью. В темном алькове стояли две детские кроватки, у стены — узкая койка, на которой спала Надежда Константиновна. Стены комнаты украшали фотографии и факсимильные копии писем. На кухне окнами во двор я обнаружил плиту с чугунным котелком на конфорке.

— Нам пора, Мишель, — сказал дедушка, и мы пошли к выходу.

— Не хотите расписаться в «Книге почетных посетителей»? Там есть подпись товарища Чжоу Эньлая.[152].

Дедушка покачал головой.

— Потише на лестнице, — попросил старик-хранитель, закрывая за нами дверь.

Мы оказались на улице и с наслаждением вдохнули свежий воздух. Дедушка быстро шел к авеню Генерала Леклерка, я почти бежал следом, пытаясь его догнать. Заметил, что у него покраснели глаза, и спросил:

— С тобой все в порядке? Ты расстроился?

Он остановился:

— Не нужно было туда возвращаться.

На перекрестке с улицей Алезиа дедушка заметил бистро, где принимали ставки на скаковых лошадей, и решил, что нам необходимо туда зайти. Мы сели за столик, он заказал мне пива с лимонадом, кофе и кальвадос для себя, положил в чашку три куска сахара и начал медленно размешивать.

— Что стряслось с Франком?

Я не мог скрыть от него правду и коротко рассказал главное, пытаясь перекричать гул голосов посетителей. Дед слушал, не глядя на меня, и медленно потягивал кальвадос.

— С ним все в порядке?

— Не знаю, но пытаюсь убедить себя, что все к лучшему: если бы случилась беда, нам бы наверняка сообщили.

— Где он?

— Папа не захотел сказать.

— Как дела дома?

— Мама не забыла историю с бонами Казначейства. Папа в сложном положении. Он понимает, что мама никогда не простит Франка… и его тоже не простит. С Морисом папа не слишком хорошо ладит.

— Обещай, что будешь писать, мой мальчик, и сообщать новости. Адрес простой: Фонтанеллато, провинция Эмилия-Романья, Риккардо Марини для Энцо Марини.

— Помнишь, я рассказывал тебе о шахматном клубе? Давай сходим, это недалеко.

— Что-то не хочется.

— Ладно, в другой раз.

— Я уезжаю, Мишель. Послезавтра.

— Может, все-таки останешься? Играли бы с тобой в шахматы.

— Сам видишь, какая тут мерзкая погода, а в Италии всегда солнечно и тепло. Приедешь меня навестить, будем проводить за доской хоть все дни напролет. А пока тренируйся, набирайся опыта. Я покажу тебе Флоренцию и Сиену. Увидишь, Италия — самая прекрасная страна на свете.