Клуб неисправимых оптимистов.

Ленинград, 1952-й.

1.

Горящие в менорах свечи отражались в висящем напротив зеркале. Ирина на мгновение задержала взгляд на своем отражении — морщинистое лицо, седые волосы — и устало вздохнула. Близилась ночь великого праздника. Она постелила скатерть, вышитую венгерским крестом, расставила на столе бесценные бокалы из хрусталя-баккара и сервиз лиможского фарфора, купленный ее мужем до революции. В центре красовалось огромное блюдо, привезенное из Стамбула, — когда-то туда можно было доехать поездом из Одессы. Пятнадцать приборов. Тридцать бокалов — по два каждому сотрапезнику, даже детям. Когда-то в третий бокал ставили срезанные живые цветы, но это было в другой жизни. В скованном холодом и страхом городе никто цветами не торговал, поэтому Ирина сделала их из бумаги, сплела в гирлянды и венки и украсила стол. Она достала из шкафов милые сердцу вещицы — когда-то их покупали ради удовольствия, теперь они стали ненужными и к тому же опасными. Ирина не знала, правильно ли поступает, прикладывая столько усилий и так рискуя ради ужина, но твердо решила, что сделает все, что до́лжно. Никто не посмеет сказать, что она дала слабину. Вместе с сестрой, невесткой и кузинами она испекла запрещенную советской властью мацу. Женщина на то и женщина, чтобы нарушать запреты. Разве можно праздновать бегство из Египта без этого плоского бездрожжевого хлеба? Ирине пришлось проявить чудеса изобретательности — еще один атавизм, доставшийся в наследство от предков! — чтобы достать муку, цыплят, зелень, огурцы, сельдерей, черную редьку и жареную телятину на косточке. Они варили бульон с кнейдалах,[190] готовили фаршированного карпа для праздничного ужина, приняв все меры предосторожности, чтобы никто из соседей ничего не увидел, не услышал и не унюхал. Ирина вспомнила, как они с мужем Эмилем праздновали блокадный Песах (вскоре после этого Эмиль умер от голода). У них не было ничего, кроме сухого хлеба, но Эмиль сказал: «Во времена инквизиции севильские мараны[191] завели самоубийственный обычай — готовить на Седер[192] роскошный ужин. Им следовало быть тише воды ниже травы, не высовываться, таиться, а они говорили: „Пусть этот Седер будет лучшим в нашей жизни, ведь он может оказаться последним“». Для Ирины стало делом чести сделать все, как велят традиции.

Ее сестра Валентина сидела в кресле у камина — она с трудом ходила из-за артрита — и следила за огнем. Кузина Вера поставила на стол тарелку с травами. «Чем не дом престарелых?» — подумала Ирина. Обстановку разряжали только дети: они бегали по квартире, прятались под столом и за креслами и звонко смеялись. Слава богу, что ни война, ни репрессии их не коснулись.

— Тихо, дети, что-то вы слишком расшумелись. Прекратите бегать, не то соседи услышат.

* * *

Ирина насторожилась: кто-то поворачивал ключ в замочной скважине. Это были Игорь и Надежда. Она пошла им навстречу, но тут в коридор выбежали дети. Игорь подхватил на руки маленькую Людмилу, подбросил ее в воздух, поймал и снова подбросил. Петр прижался к Надежде. Она обняла сына и спросила:

— Как ты, милый?

— Мы рисовали, мама.

— Они хорошо себя вели, Ирина?

— Конечно, дорогая.

— Как у тебя уютно! — Игорь поцеловал мать в лоб. — В метро[193] что-то случилось. Мы добирались пешком два часа. Не припомню такого снегопада в это время года.

— Идите к огню, вам нужно согреться.

— Простите, что свалила на вас всю готовку, Ирина Викторовна, — сказала Надежда, целуя свекровь. — Мне так неудобно…

— Пустяки. У меня полно времени. Все уже готово. Кстати, на ужин придут Саша и Анна.

— Что? — изумился Игорь. — Ты меня не предупреждала.

— Два дня назад он позвонил узнать, как у нас дела. Я не могла не пригласить его.

— Ушам своим не верю! Он никогда никуда не ходит. Как тебе удалось?

— Я была уверена, что Саша откажется. А он взял и согласился.

— Саша испортит нам праздник.

— Он занимает важный пост. Будь поделикатней, Игорь.

— Мой брат и пальцем не шевельнул, чтобы помочь Льву. Разве он хоть что-нибудь делает для Бориса?

— Это не в его власти. Саша такой же человек, как и мы. Он делает все, что может.

Игорь откупорил бутылку крымского вина. Поставил ее рядом с серебряным стаканчиком и бросил нетерпеливый взгляд на часы:

— Может, сядем за стол? Не будем же мы ждать их всю ночь.

— Не сердись, родной, во всем виновата погода. Каналы снова замерзли.

* * *

В дверь позвонили. Дети тут же замолчали и застыли на месте. Надя нервно поправила пучок, подошла к Игорю и коснулась его плеча. Малышка Людмила кинулась к отцу в ноги, и он подхватил ее на руки:

— Все в порядке, милая, не пугайся. Ты откроешь, Надя?

Она прошла по коридору и отперла входную дверь.

— Добро пожаловать, рада вас видеть, — сказала она, целуясь с Сашей и Анной.

— Простите за опоздание. Нам пришлось идти пешком — в метро случилась авария.

— А где дети?

— Мы оставили их дома, с моей сестрой.

Анна была беременна, Надежда помогла ей раздеться. Появилась Ирина:

— Как себя чувствуешь, Анечка?

— Просто отлично. Только ноги болят от долгой ходьбы.

— Судя по животу, у тебя будет девочка, — улыбнулась Ирина. — Иди полежи.

Надежда с Анной пошли в комнату, а Ирина приняла у Саши черный кожаный реглан и вымокшую от снега синюю фуражку с красным околышем. Он улыбнулся и поцеловал ее в щеку:

— Как здесь тепло! На улице собачий холод, как будто уже наступила зима. Как у тебя дела?

— Хорошо. Я так рада всех вас видеть! Господи, у тебя руки совсем ледяные!

— Все собрались?

— Мы ждали только вас.

В гостиной горел камин. Саша расцеловался с Валентиной, Верой и детьми и протянул ладони к огню.

— Мог бы переодеться! Что за идея — явиться на Седер в форме! — недовольно произнес Игорь.

— Не успел заехать домой… Мог бы сначала поздороваться!

Саша снял френч и отдал его Игорю:

— Держи, только будь осторожен. Надеюсь, руки у тебя чистые? Не дай бог помнешь или пятно поставишь.

Игорь не улыбнулся в ответ на шутку и повернулся, чтобы уйти, но Саша удержал его, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Нам нужно поговорить наедине. Это очень важно.

Надежда обнесла всех ватрушкой, Саша взял кусок, попробовал, восхищенно причмокнул и сказал:

— Потрясающе вкусно! Тесто легкое, воздушное. Ты бы взяла у Нади рецепт, Анна.

— Трудней всего сейчас найти творог, — откликнулась Надежда.

— И как прикажете строить новый мир, если граждане только и делают, что ноют и жалуются? Многим живется куда труднее, чем вам, — заметил Саша.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы я жаловалась или протестовала? На прошлой неделе я отработала в больнице семьдесят пять часов, Игорь еще больше. В ужасающих условиях. И без доплаты за сверхурочные. Сегодня первый вечер за месяц, который мы проводим вместе. Да, люди жалуются на нехватку продуктов, но это не значит, что они против коммунизма. Просто никто не понимает, что происходит. Нигде ничего нельзя купить. Граждане часами стоят в очередях. До революции даже бедняки могли купить в магазине творог. Сегодня его не купить ни за какие деньги. Люди устали, Саша.

— Проблемы со снабжением существуют. Правительство принимает меры. Мы справимся.

— Давайте садиться, а то дети совсем измучились, — прервала неудобный разговор Ирина.

Надежда, Петр и Людмила принесли накрытую вышитым полотенцем мацу, выложили ее на блюдо и поставили на стол рядом с миской с крутыми яйцами, салатниками со стеблями сельдерея и черной редькой, харосет[194] и жареную телятину на косточке. В центре стояла чаша с водой, в которую Надежда добавила соли.[195] Все расселись по местам, но три стула остались пустыми.

— Сколько нас сегодня будет? — спросил Саша, кинув взгляд на приборы.

— Недосчитаемся двоих, — ответил Игорь.

— Я думал, бедняку достаточно одного места?[196].

— В прошлом году с нами были Борис и Лев.

— Они сейчас там, где должны быть, — мгновенно отреагировал Саша. — Их освободят, если окажется, что они чисты.

— Давайте прочтем молитву, — прервала неприятный разговор Ирина.

— Нужно убрать эти тарелки.

— Но почему, Саша? Я поставила их для Бориса и Льва! Ты ведь знаешь, так полагается, чтобы они к нам вернулись. Вряд ли мальчикам позволят праздновать Седер там, где они оказались.

— Уж и не знаю, упрямство это или глупость! Собираться сегодня вечером за этим столом противозаконно! Эти средневековые обычаи под запретом! Маца под запретом! А вы к тому же сочувствуете осужденным контрреволюционерам!

— Может, скажешь, за что их арестовали? — спросил Игорь. — Педиатра и преподавателя музыки! Какие такие ужасные преступления они совершили? А сотни других, сгинувших ни за грош?

— Я рискую собственной шкурой и жизнью жены, чтобы поужинать в семейном кругу с припадочными религиозными фанатиками, но не собираюсь выслушивать твои нравоучения!

— Зачем ты нас оскорбляешь, Саша? Я знаю, чем ты занимаешься в министерстве, гордиться тут нечем.

— Я работаю на благо родины и ради победы мировой революции!

— Умоляю вас, дети, не ссорьтесь, давайте прочтем молитву! — дрожащим голосом произнесла Ирина.

— Убери тарелки, мама.

— Ты сошел с ума!

— Борис дал признательные показания. Его осудили!

— Не верю! — закричал Игорь. — Борис врач! Он лечил людей.

— Борис виновен. Как и Лев!

— Убирайся из моего дома немедленно! — приказала Ирина. — Я стыжусь, что у меня такой сын! Вон! Я больше не хочу тебя видеть — никогда! Уходите!

Саша встал, кивнул Анне, помог ей одеться, накинул шинель, и они вышли, не сказав больше ни слова и не оглянувшись на прощание.

— А теперь прочтем Хаггаду[197] и помолимся за нашу семью, — спокойно предложила Ирина.

2.

У больницы Тарновского была дурная слава. В венерологическом отделении принудительно лечили проституток, по ночам милиция доставляла сюда бездомных, впавших в детство стариков и пьяниц, подобранных на ленинградских улицах, а в огромном морге по пять-шесть месяцев лежали невостребованные покойники. Деревянные корпуса были построены в тридцатые годы, в палатах гуляли сквозняки, температура не поднималась выше пятнадцати градусов. О больнице рассказывали всякие ужасы, но смертность здесь была не выше, чем в остальных больницах города. На территории находился один новый корпус, прозванный в народе Дворцом: трехэтажное бетонное здание с решетками на окнах внешне очень напоминало тюрьму. Здесь в отдельных палатах с центральным отоплением лежали высокопоставленные сановники и их родственники. Еду для «знатных» пациентов готовили на отдельной кухне. Врачи, обслуживавшие партийных функционеров, имели немалые преимущества перед коллегами, в том числе всегда ели досыта. Закончив институт, Игорь Маркиш решил учиться дальше, чтобы стать кардиологом. Война нарушила эти планы, но специалистов не хватало, и его приписали к Дворцу.

* * *

Арест профессора Этингера[198] потряс коллектив больницы. Четыре сотрудника МВД в форме арестовали его у дверей операционной и увезли, не позволив переодеться. Семья уже неделю не имела о нем никаких известий. Главврач больницы Лариса Горликова позвонила в министерство и получила худший из всех возможных ответов:

— Яков Этингер за нами не числится.

Несколько врачей обратились за помощью к секретарю райкома партии, которого профессор вытащил с того света после острого инфаркта. Они были потрясены, услышав, что «гражданин Этингер арестован по обвинению в многочисленных убийствах больных». Коллеги профессора клялись, что все смерти были естественными, некоторые случились три, а то и четыре года назад, но из Якова Этингера уже выбили признание, а дело передали прокурору. «Правда» опубликовала статью о разоблаченном заговоре «врачей-убийц». Были арестованы десятки врачей-евреев. Их обвинили в убийстве многих руководителей партии и подготовке покушения на товарища Сталина. Готовился большой процесс. В «Правде» появились возмущенные отклики зарубежных политиков и деятелей мирового коммунистического движения, горячо одобривших арест «банды сионистских преступников».

Игорь пил чай в ординаторской, когда его позвали к телефону, сказав, что звонит женщина и дело срочное. Он спустился на первый этаж и взял трубку:

— Слушаю вас.

— Вы Игорь Маркиш? — Голос в трубке был гнусавым, высоким и звучал неразборчиво.

— Что вам нужно? Кто вы?

— Хочу предупредить, что вы будете арестованы.

— О чем вы?

— Завтра. Прямо в больнице.

— За что?

— Вы врач, еврей и коллега профессора Этингера.

— Я ни в чем не виноват.

— Другие тоже. Но их арестовали. Их осудят и расстреляют. А тех, кому повезет меньше, сошлют в Сибирь.

— Почему вы решили меня предупредить?

— Это не важно. У вас есть время, но очень немного. Будьте осторожны. Уходите через Ладожское озеро.

— Я не могу бросить жену и детей.

— Чем им поможет ваш расстрел?

— Кто вы?

— Не имеет значения.

— Почему я должен вам верить?

— МВД для ареста не нужны ни уловки, ни предлоги. Если останетесь, совершите самую большую ошибку в вашей жизни! Подумайте о близких!

В трубке раздались короткие гудки. Игорь изменился в лице, его била дрожь.

— Что-то случилось, доктор Маркиш? — встревожилась медсестра. — Я могу что-нибудь для вас сделать?

— Меня собираются арестовать.

Игорь рухнул на стул и обхватил голову руками.

* * *

Саша стоял в кабине телефона-автомата на Витебском вокзале. Он опустил левую руку, которой зажимал нос, вынул изо рта ложечку, размотал шарф, прикрывавший трубку, и повесил ее на рычаг. Глубоко вздохнув, задумался, вытащил из кармана носовой платок, еще раз протер трубку и вышел из кабины. Саша ненавидел стиль ар-нуво с завитками волют, вычурными позолоченными люстрами и фресками в холодных тонах. Он притворился, что любуется пышным декором вестибюля, витражной аркой фасада и металлическим куполом с ребрами в стиле Эйфелевой башни, но ничего подозрительного не заметил.

В этот самый момент Игорь вышел из больничного корпуса. Непогода усилилась, начался сильный снегопад. Игорь был в одном халате, но не замечал холода. Он пересек двор и вошел в здание родильного отделения, где работала акушеркой его жена Надежда. Она принимала роды, и Игорю пришлось час ждать у двери. Он лихорадочно размышлял, пытаясь решить, что делать дальше.

— Какой ты бледный, Игорь! Плохо себя чувствуешь?

— Мне нужно с тобой поговорить.

Игорь потянул жену к выходу, они укрылись под козырьком, и он рассказал ей о телефонном звонке.

— Думаешь, это серьезно?

— А ты как думаешь? Полагаешь, кто-то мог вот так пошутить?

— Я в растерянности… Ты не узнал голос?

— Я даже не уверен, мужчина звонил или женщина. Возможно, это был благодарный пациент.

— Что собираешься делать?

— Если останусь, меня арестуют. Нужно бежать!

— Я уйду с тобой, Игорь.

— А как же дети?

— Бабушка о них позаботится.

— Если мы сбежим вдвоем, детей поместят в приют. Представляешь, каково им там будет?

— Возьмем их с собой.

— Ничего не выйдет, Надя. Ночью на заливе температура опускается до тридцати градусов. Малыши не выдержат. Я должен идти один.

— Ты меня бросаешь?

— Предложи другое решение. Если доберусь до Финляндии, задержусь там на время. Посмотрим, что будет.

— Мы оба знаем, что будет. Я не хочу с тобой расставаться.

— Ты не имеешь права так поступать с детьми, Надя. Подумай о них. Если ты будешь рядом, они поймут и не осудят меня. Если исчезнем мы оба, они решат, что их бросили. Наши дети еще так малы, им нужна мать.

— Умоляю, Игорь, не оставляй меня, иначе я умру. Ты так мне нужен…

Она кинулась ему на грудь, он прижал ее к себе, и они застыли в безмолвном объятии. Надя горько плакала.

— Сейчас ты вернешься в отделение и постараешься вести себя спокойно и естественно. Я отправлюсь домой, соберу немного одежды, возьму сухари, воблу и немедленно скроюсь. Вечером скажешь соседям, что я не вернулся с работы и ты очень беспокоишься. Завтра они явятся в больницу, чтобы арестовать меня, но не найдут и приедут сюда. Тебе придется отречься от меня, чтобы не лишиться работы. Если я не свяжусь с тобой через три месяца, подашь на развод.

— Не проси меня об этом, я не смогу.

— Ты должна быть сильной, Надя. Думай о себе. И о детях. Нет ничего важнее детей.

— Мне плевать на детей! Умоляю тебя, Игорь, не оставляй меня одну!

Он схватил ее за запястья и встряхнул что было силы:

— Поклянись, что сделаешь все так, как я сказал! Мое бегство должно спасти вас. Завтра Иван, наш, отнесет записку моей матери — он живет в пяти минутах хода от ее дома. Не пытайся увидеться с мамой или помочь ей. Порви все связи с моей семьей. Будет нелегко, но другого пути нет. Никогда не думал, что все так закончится. Ты — моя единственная. Я всегда любил только тебя, и у меня не будет другой женщины. Обещаю, если останусь жив, рано или поздно мы обязательно снова увидимся.

В жизни есть вещи, которые могут оказаться не под силу даже мужчине. Заставить плакать любимую женщину, оттолкнуть ее, разомкнуть объятия, уйти и не обернуться, слыша, как она воет, рухнув на снег. Крики и слезы Надежды разорвали Игорю сердце и остались с ним навечно. Они терзают его в бессонные ночи.

3.

Это массивное трехэтажное здание находилось на северной окраине Ленинграда, недалеко от железнодорожной станции Девяткино. На стене у ворот висела металлическая дощечка с надписью: «Службы общественного назначения. Посторонним вход воспрещен». Здание перестроили в конце войны. Никому не приходило в голову не то что проникнуть туда, но даже вообразить, что там происходит. Молодые люди, входившие и выходившие из загадочного дома, ничем не напоминали беззаботных студентов-весельчаков, они были молчаливы и крайне сдержанны. На верху мачты развевался красный флаг — здание было административным. По какой-то неизвестной причине полотнище было разделено по центру белой полосой и очень напоминало орден Красного Знамени, за что обитатели окрестных домов прозвали бетонный куб «Красным Знаменем». Чтобы попасть внутрь, требовалось пройти три контрольных тамбура. Внутреннее помещение аскетизмом напоминало бенедектинский монастырь и было разделено перегородками, как тюрьма. Повсюду стояли решетки, у решеток — будки с часовыми в форме. Они проверяли пропуска — находили фамилию в пухлом журнале приходов-уходов, нажимали на кнопку, раздавался щелчок, и решетка отъезжала в сторону. Некоторые — таких, правда, было немного — поначалу удивлялись количеству мер безопасности. Говорили часовым, что проходят мимо них по два раза на дню, так зачем снова и снова проверять документы? Те, естественно, не отвечали — может, были глухими или немыми? В конце концов студенты усваивали, что первым и главным правилом поведения является молчание. Иногда чья-нибудь фамилия отсутствовала в списке, дежурный звонил «наверх», и невидимый собеседник давал — или не давал — разрешение на вход. Соблюдение правил гарантировало полную безопасность. Время в этом месте не имело никакого значения, а безопасность была ремеслом. Доступ в аудитории тоже был организован по особой системе: студенты входили через одну дверь, преподаватели — через другую, открывающуюся из внутреннего коридора, что наводило на мысль о скрытых помещениях.

* * *

Каждое утро перед лекциями и семинарами студенты час делали различные гимнастические упражнения. Занятия длились с семи до двенадцати, с перерывом на пятнадцать минут в десять часов. Ели учащиеся в столовой, устроенной в подвале здания. Уроки возобновлялись в час и продолжались до семи вечера. После ужина все еще час занимались физкультурой. Воскресенье отводилось для самостоятельной работы. Установления и правила, действовавшие в стране, на «Красное Знамя» не распространялись: многочисленный персонал, неограниченные средства. В СССР существовало три подобных института МВД — в Ленинграде, Москве и Киеве, но только в Ленинграде преподавали такие важные аспекты деятельности секретных служб, как пропаганда, дезинформация, манипулирование сознанием и обработка общественного мнения. Курировало программу обучения печально известное Второе управление Министерства по борьбе с внутренними врагами государства. Чтобы попасть на программу, требовалось отучиться два курса и сдать крайне сложные экзамены. «Красное Знамя» считалось элитным учебным заведением с безупречной репутацией. Только лучшие студенты могли учиться у лучших преподавателей, специалистов-практиков, работавших в южном и западном крыле здания. Лучшие выпускники получали право выбора распределения. Если судьба улыбалась или вмешивались высокопоставленные покровители, они попадали в третий или четвертый отдел Второго управления, занимались пропагандой, работали под руководством своих преподавателей, а потом занимали их место.

* * *

Восемь человек в военной форме, пятеро мужчин и три женщины, в возрасте от двадцати до тридцати лет, ждали начала занятий по фотомонтажу. Дверь, расположенная в глубине аудитории, открылась, вошел майор Александр Маркиш. Дисциплинированные студенты встали по стойке «смирно» и отдали честь. Саша начал лекцию. Помощник, управлявший проектором, выводил на экран диапозитивы, иллюстрировавшие его рассказ.

— …Ваша работа будет заключаться в устранении врагов народа со всех фотографий — класса, институтской группы, семейных, парадных. Фотографии из личных архивов уничтожают родственники. Осужденный человек должен исчезнуть. Нельзя оставить ни малейшего следа его существования. Подделать фотографию можно, соединив изображения с двух негативов, а потом увеличить их на позитиве. Эта тонкая операция требует наличия негативов с одинаковой выдержкой и контрастностью. На первом негативе вы закрашиваете изымаемый объект, на втором — противоположную часть. Вы делаете отпечаток на позитиве с двух негативов поочередно, закрашенные части не проявляются, две части сопрягаются, и объект исчезает. Пленка должна быть более крупнозернистая, тогда изображение получится более четким. Я объясню вам, как использовать сульфатные растворы, — в некоторых случаях это облегчает работу. Довольно часто у нас не бывает негативов, и тогда проще всего работать с проявленной фотографией. Острым скальпелем обводится силуэт или контур лица изымаемого объекта, а чтобы не дрожала рука, опирайтесь на лежащий поперек стола карандаш. Кадры, выбранные для замены, прикрепляются клеем, монтажные соединения и фон снимка подправляются краской или чернилами. Перед началом работы с клеем пропитайте вырезку краской на всю глубину. Если объект помещается на серый или черный фон, цвет краски должен быть идентичен цвету фона, иначе останется заметная белая каемка. Чтобы довести снимок до совершенства и замаскировать дефекты, используйте аэрограф. Компрессор распыляет легкое облачко чернил, пульверизатор приводится в действие цилиндром, работающим на сжатом воздухе, скорость подачи которого вы задаете самостоятельно. Краска должна быть максимально жидкой, давление — предельно низким. Напоминаю: нужно идти от самого светлого цвета к самому темному и не бояться использовать каше́.[199] Чем тоньше распыленный слой, тем лучше результат. Удается добиться эффектов старения, загрязненности, получить тени, свет, движение. Рекомендуется накладывать несколько слоев краски и смягчать тона. Можно «испарить» человека или объект непосредственно с фотографии, но для этого необходим большой опыт работы. Такой способ используется в особых случаях, поскольку изображение получается далеким от оригинала. Работать рекомендуется в маске и очках, чтобы защититься от вредных испарений. Окончательная обработка кромок и стыков делается вручную, с помощью кисточки. Отретушированная фотография обязательно должна быть превращена в негатив. Для чего? Во-первых, это подтверждает ее существование. Кроме того, имея негатив, мы можем воспроизвести ее столько раз, сколько потребуется. Если работа выполнена тщательно и умело, никто не сможет доказать, что он был подделан. Почему?..

Саша посмотрел на студентов. Они напряженно искали ответ, листали конспекты, но сообразить не могли.

— Так почему же?.. Вы ничего не поняли, сборище идиотов! Да потому, что негатив никогда не врет! Подпись и печать удостоверяют его подлинность. Благодаря вашему вмешательству никто в ней не усомнится. Люди верят тому, что видят! А теперь задайте себе вопрос о том, какую пользу может принести этот снимок? В чем заключается его политическое значение? Какое послание вы хотите передать? Если нужно устранить двойной подбородок, жировую складку или морщины, работа должна быть ювелирной, как у голливудских ретушеров. Можно восстановить выпавшие волосы, убрать седину и другие потравы, нанесенные временем. Нельзя допустить, чтобы в газетах появлялись фотографии руководителей страны, на которых они выглядят неидеально. Требуется большой опыт, чтобы заретушировать морщины, оспины и отеки, убрать прыщи и шрамы. Лицо субъекта должно выглядеть правдоподобно, оно не может ни стремительно помолодеть, ни стариться медленнее, чем у окружающих людей. В идеале следует добавлять улыбку или блеск в глазах. Нашу службу не раз упрекали в том, что результаты нашей работы зачастую выглядят слишком явными, читай — грубыми. Следует применять на практике принципы исторического материализма. Мне часто приходилось подправлять идеальную ретушь, делая ее заметной глазу. Мы умеем работать виртуозно, как настоящие преступники, так, чтобы никто ничего не заметил, но у нас иная цель. Мы ясно даем понять: вот что бывает с предателями! Они исчезают. Их стирают. Окончательно и бесповоротно. Грубые подделки создаются намеренно. Это побуждает родственников следовать примеру властей, делом доказывая преданность революции. Они уничтожают фотографии предателей, вынимают их из семейных альбомов и развешенных в гостиной рамок. Сколько тысяч женщин стерли все следы арестованных мужей и братьев? Сколько сыновей навсегда уничтожили отцов? От них остались лишь тени, дыры, пустоты, их убили еще раз, искромсав бритвой. В редчайших случаях потомки могут увидеть разве что руку, плечо или сапог. Так люди доказывают, на чьей они стороне, и спасают себе жизнь. Как иначе женщине заслужить прощение за то, что была женой врага народа? Сын негодяя стирает память об отце, чтобы мы забыли о том, кем был его отец. Забывшие навести порядок в доме обречены на исчезновение. Хранишь фотографии врага — значит виновен. В советских школах наших детей учат вырезать ножницами из учебников тех преступников, которых мы еще не успели оттуда изъять. Дети податливы и внушаемы, так что следующие поколения советского народа будут действовать намного эффективней. Единственными изображениями исчезнувших будут снимки в фас и профиль, сделанные тюремным фотографом. При аресте мы производим генеральную уборку. Изымаем фотографии, записные книжки, блокноты, тетради, документы и сжигаем все это в котельных министерства. От наших врагов не должно остаться ни следа. Мало убить врагов революции. Нужно стереть их имена. Никто не будет помнить этих людей. Они проиграют, мы победим. Это неизбежно. Их книги изымают из библиотек. Их идеи улетучиваются, как утренний туман. И вот еще что: уничтожению подлежат труды врагов наших врагов. Если бы не было Троцкого, не появились бы и антитроцкисты.

4.

Полковник Яконов положил трубку на рычаг и медленно выдохнул. Он вспотел, рука у него тряслась, сердце колотилось как бешеное, что было неудивительно после грозного ночного звонка министра. Как получилось, что о деле стало известно в Москве, а сотрудники ничего ему не доложили? Яконов был уверен в одном: это не случайность. Ни в МВД, ни в МГБ, как когда-то в НКВД и ОГПУ, никогда никаких случайностей не бывало. Не будет их и в новой структуре, которая придет на смену всесильным ведомствам, вот только неизвестно, доживет ли полковник до очередной реорганизации. Тридцать лет службы в органах безопасности, вербовки и перевербовки, чистки и войны научили полковника правилам игры и выживания. Нарушением субординации он займется позже. Сейчас важно принять верное решение, от этого зависит его жизнь. Абакумов получает приказы лично от Самого. Если этот человек звонит какому-то полковнику и целых двадцать минут излагает детали дела, о которых тот, по идее, уже должен все знать, то тот выглядит некомпетентным идиотом, а идиоты, как известно, долго не живут. Абакумов говорил с ним ледяным тоном, а на прощание произнес недвусмысленно угрожающую фразу: «Даю тебе двое суток на решение проблемы…» Тут и дурак бы понял, что обратный отсчет начался. Полковник снял трубку:

— Это Яконов. Майор Маркиш еще в здании или уже покинул службу?

— Минутку, товарищ полковник, сейчас узнаю… Майор Маркиш на месте.

Яконов повесил трубку и задумался. Полковник всегда действовал по наитию, руководствуясь инстинктами. Он нигде не учился, вышел из низов и сделал карьеру в аппарате ведомства благодаря остро развитому шестому чувству. Именно оно позволило ему избежать тех ловушек, в которых сгинули многие его коллеги и вышестоящие начальники. Они с Александром Маркишем знали друг друга много лет, но друзьями не были. У сотрудников МВД и МГБ не бывает друзей — только старые знакомые, уцелевшие в мясорубке террора. Мало кому удалось проработать в аппарате двадцать пять лет и выжить. Яконов считал Маркиша добросовестным и честным агентом, он мог поклясться жизнью, что Александр не совершил ничего предосудительного и все попытки обвинить его — пустая трата времени и сил. Мало кто из ответственных работников по доброй воле задерживался на службе до десяти вечера, но мнение полковника не интересовало начальство. От него требовался результат. Он не первый и не последний облыжно обвиненный гражданин СССР. Выбора у Яконова не было. На весах лежали две жизни — его собственная и начальника службы фотомонтажа четвертого отдела Второго управления министерства. Он должен действовать осторожно. Маркиш слишком опытен, подловить его будет непросто. Яконов взял папку с делом «Аэрофлота» — это отвлечет внимание Маркиша — и вызвал двух конвойных — на тот случай, если придется производить арест. Полковник понимал, что не имеет права на ошибку: на карту была поставлена его собственная судьба.

* * *

В лаборатории горела тусклая желтая лампочка.

Саша — он был в рабочем сером фартуке — склонился над групповой фотографией. Человек пятнадцать мужчин и женщин в белых халатах стояли на ступенях крыльца деревянного дома. Снимок, запечатлевший коллектив больницы Тарновского, мог быть сделан ясным июньским днем. Врачи и медсестры улыбались, у одних руки были в карманах, другие обнимали за плечо соседа, многие курили. Игорь Маркиш был третьим слева во втором ряду, на шее у него висел стетоскоп, в поднятой правой руке он держал сигарету, левой обнимал за плечо жену. Волосы Надежды развевались на ветру, она улыбалась. Саша надел на правый глаз монокуляр,[200] взял скальпель, проверил, достаточно ли он острый, и начал медленно и осторожно обводить силуэт Игоря. Надрез был тонким, почти невидимым. Закончив, он приподнял снимок и выдавил пальцем фотофигурку на доску. Потом открыл обувную коробку, достал с десяток вырезанных лиц. Отобрал пять штук, «примерил» их, поморщился — нет, не годится! — взял следующие, но ни одно не подошло. Саша убрал вырезки назад в коробку, положил фотографию на мраморную доску, сделал поперечный разрез и попробовал перегруппировать снимок. Он соскреб лишнюю ногу, смахнул кисточкой пыль и соединил две половинки фотографии. Взял кисточку потоньше, нанес клей, подул, чтобы быстрее высохло, после чего окунул третью, пухлую кисть в белую краску и замазал места разрезов. Закончив, Саша восстановил с помощью черной краски ступеньки и створку двери на заднем плане. Дело было сделано: дверь оказалась на нужном расстоянии, ступенька выглядела как новенькая, Надежда обнимала за плечо коллегу. Саша расположил подделку на стоявшем справа мольберте, установил контровой свет и несколько раз щелкнул своим «Роллейфлексом»,[201] после чего убрал в папку оригинал и ретушированный снимок. Оставалось сделать запись в реестре — пухлой книге в черной обложке, где в двух колонках содержались сведения о проведенных операциях. Он закрыл реестр и положил его на один из открытых металлических стеллажей трехметровой высоты, где хранились тысячи серых картонных папок. Каждая была аккуратно перетянута ремнем и снабжена этикеткой. Он собирался убрать на место папку с делом Игоря, когда в дверь постучали.

— Кто там?

— Яконов.

Саша впустил полковника.

— Не ждали, Александр Эмильевич?

— Вы не часто сюда приходите, Антон Николаевич. Особенно в такой час. Что-то случилось?

— А вы не догадываетесь?

— О чем?

— Речь о вашем брате.

— Вы об Игоре?

Яконов молча кивнул.

— В чем дело?

— Вы ничего не знаете?

— Мы практически не общаемся, и вам это известно.

— Его должны были арестовать, но он сбежал.

— Я не общаюсь с семьей, так что мне никто ничего не сообщил.

— Неужели?

— Мы не виделись много лет. Встретились однажды совершенно случайно, когда открывали после ремонта Кировский. Не сказали друг другу и трех слов. Он так и не простил мне, что я служу в НКВД и защищаю свою страну.

— Он сбежал! Исчез! Понимаете, что это значит?

— Я не отвечаю за брата. Мы давно прервали всяческие отношения.

— Перед арестом ему позвонили.

— Я понятия не имел, что он в списках. Кто бы мне сказал? Сами знаете, наша служба не имеет отношения к принятию решений подобного рода. Даже знай я о готовящемся аресте, не стал бы предупреждать Игоря — это не в моих интересах. Вам хорошо известна моя лояльность, Антон Николаевич.

— Медсестра, ответившая на вызов, не смогла с уверенностью сказать, мужчина звонил или женщина, но она склоняется к последнему.

— Вот видите…

— Вы могли кого-то попросить.

— Кто бы согласился на подобное поручение?

— Ваша жена.

— Моя супруга на шестом месяце беременности. Думаете, я стал бы подвергать ее такому риску? Только сумасшедший мог поступить подобным образом! Да пусть хоть всех их арестуют, меня это не касается.

— В момент звонка вас не было на рабочем месте. Теоретически вы могли звонить сами, из телефонной будки, изменив голос.

— Вы хорошо меня знаете, товарищ полковник. Если бы я собирался сделать что-то подобное, первым делом обеспечил бы себе алиби.

— И тем не менее на ваш счет возникло сомнение, а у нас это равносильно уверенности.

— Вам известна моя биография, товарищ полковник. Я работаю в органах с двадцать седьмого и не раз доказывал делом свою преданность советской власти.

— Придется сделать это еще раз, Александр Эмильевич.

— Чего ждет от меня партия?

— Вы должны выступить свидетелем на процессе по делу «врачей-убийц».

— Но я не врач…

— Вы должны подтвердить, что ваш брат и другие подсудимые, эти докторишки, были участниками заговора и планировали устранить многих ответственных работников, которые были их пациентами. Главарь преступной группы хотел отравить первого секретаря нашего обкома. Скажете, что у вас появились подозрения, вы провели собственное расследование и доложили обо всем руководству.

— Не вижу препятствий. Этот человек мне больше не брат. Я не поддерживаю отношений с предателями родины.

— Вы дадите показания? В Москве, на процессе?

— Конечно, Антон Николаевич. Разоблачать предателей — наш долг.

— Вы уверены?

— Вы сами часто говорили: мы — солдаты, мы сражаемся и исполняем приказы.

— Я доложу наверх. Абакумов считал, что вы не согласитесь. Позвоню ему завтра же утром. Он будет доволен. Ваше решение очень нам поможет. В деле не хватало доказательств. Рад, что вы все правильно восприняли. У меня просто камень с души свалился.

— Тот факт, что я — майор МВД, не сделает мои показания менее убедительными в глазах судей?

— Важно то, что вы его брат. Что даете показания добровольно. Мы вернемся к этому разговору завтра. Ах да, совсем забыл: нам вернули аэрофлотовское досье. В нем есть упущения.

Саша взял папку и внимательно прочел приложенную записку:

— Все ясно, делом занимался второй отдел. Такое не повторится. Я сам этим займусь.

— Можете не торопиться.

— Я должен исправить ошибку, допущенную нашей службой, и сделаю это немедленно.

— Хорошо, Александр Эмильевич. Если бы все относились к своим профессиональным обязанностям так же добросовестно, дела в нашей стране шли бы куда лучше, — сказал Яконов и покинул лабораторию.

* * *

По непонятной причине — возможно, вследствие путаницы, человеческой ошибки или чьей-то некомпетентности — победитель турнира по шахматам 1948 года среди сотрудников «Аэрофлота» все еще фигурировал на групповой фотографии пилотов в форме, стюардов и гражданских лиц. Он должен был исчезнуть с портрета много лет назад, но все еще стоял в первом ряду — и принимал кубок из рук руководителя авиакомпании. В записке начальника Первого отдела[202] Главного управления Гражданского воздушного флота не было информации ни о совершенном проступке, ни о наказании. Документ лишь уточнял, что победителем в действительности был сотрудник, занявший второе место. Экс-победителя следовало удалить по идеологическим соображениям. Работа предстояла сложная. Будь у Саши достаточно времени, он бы вырезал скальпелем силуэт Леонида Кривошеина и сдвинул ряд из двадцати фигур в правую сторону, но счет шел на минуты, и он поступил иначе. Обвел лицо по квадрату и попытался подобрать замену среди фотографий неизвестных, которые хранил в обувной коробке. Не найдя никого подходящего, он улыбнулся, достал партбилет, срезал свою фотографию — его сняли в фас, в форменной фуражке на голове — и вклеил ее на пустое место. Нанес кисточкой несколько мазков черной краски. Вышло анахронично, смонтировано было грубо, но этот снимок не станет ни первой, ни последней халтурной подделкой. Саша поставил красную печать на сопроводительную записку, завизировал: «Рассмотрено, начальник четвертого отдела», расписался и положил пленку на полку с надписью: «Вернуть отправителю». Снял серый халат. Вынул из ящика стола две дюжины тетрадей и блокнотов, сложил все в котомку, повесил ее на плечо, надел гимнастерку и шинель, скрыв свою ношу, взял фуражку, погасил свет и навсегда покинул лабораторию.

* * *

История с фотографией имела продолжение. Ее напечатали — по недосмотру, намеренно? — в аэрофлотовском каталоге, который раздавали участникам турнира 1952 года. Никто не задал ни единого вопроса об офицере с непроницаемым лицом и Кубком победителя — 48 в руке. Саша всего лишь хотел пошутить на прощание, это был жест отчаяния. Он и подумать не мог, что фотография будет преследовать его всю жизнь и станет причиной неиссякающей ненависти Леонида.