Клуб неисправимых оптимистов.

Сентябрь 1963-го — июнь 1964-го.

1.

У каждой любовной истории свой пролог. Наша началась, как немой фильм. Несколько минут мы смотрели друг на друга, пытаясь понять, что случилось. Вокруг, на уровне тротуара, гудел мир. Выходящие из «Синематеки» зрители перешагивали через нас. Испуг постепенно проходил, хотя сердца все еще бились слишком сильно. Было больно, но нам хотелось смеяться. В иной ситуации можно было воскликнуть: «Ну ты и болван!» — разнервничаться, начать ругаться, упрекать: «Смотрите, куда идете!» — совсем как в метро миллион раз на дню. Рядом остановились люди. Мы переглядывались, слышали обрывки фраз — они обсуждали роль музыки как конструктивного элемента в драматургии индийского кино. Одни авторитетно заявляли, что музыка должна служить фоном для изобразительного ряда, другие называли ее неотъемлемой частью любой картины. Мы расхохотались. Смех заменил визитные карточки.

— Что читаешь?

Я показал ей обложку.

— Интересная книга?

— Ничего.

— А мой отец называет ее образцом слащавой глупости.

— Смотрела «Набережную туманов» Карне?

— По телевизору.

— Там есть сцена, когда Габен приходит в портовый кабак и встречает там ясновидящего художника, его играет Ле Виган.[167] «Я помимо своей воли пишу тайную суть вещей. Для меня любой пловец — утопленник». Помнишь?

— Честно говоря, нет.

— Саган работает так же. Она вроде бы описывает мелкие события, светские пустячки. Если не вдумываться, этот роман покажется дамской штучкой. Все дело в том, что она тоже описывает скрытую от глаз сущность человеческих отношений. Все ее книги — настоящие любовные истории. Вообще-то, это не мой жанр, меня навела библиотекарша. Я всегда начинаю с первого романа писателя и читаю все по порядку.

— Забавно, я тоже. Кого ты уже прочел?

— У меня только-только закончился «греческий» период. Читал Казандзакиса. Все, что есть на французском… Потрясающий автор, но сложный. Вот и захотелось отвлечься чем-нибудь полегче. А ты что читаешь?

— В основном американских писателей.

Она улыбнулась. Я никогда не видел такой потрясающей улыбки. Книги американских писателей в библиотеке Кристианы стояли на стеллажах, куда я еще не заглядывал. Ничего, успеется, сначала нужно дочитать Саган.

Спор над нашими головами разгорался все жарче. Один из киноманов высказался в том смысле, что в настоящем фильме музыка вовсе не нужна, ведь в жизни никакой музыки нет. Они стали удаляться, продолжая обсуждать роль фонограммы в восприятии фильма.

— О чем только люди не разговаривают! — произнесла она.

— Посетители «Синематеки» тратят больше времени на обсуждение фильмов, чем на их просмотр. Проблема возникает в том случае, если о фильме нечего сказать.

Я встал, протянул ей руку и помог подняться. Она почти ничего не весила. Я потирал нос, она — бровь. Я собрал валявшиеся на тротуаре книги и спросил:

— Хорошая книга «Утро магов»?

— Гениальная! Революция в литературе. Прочти непременно.

— Мне говорили… Думаю, в библиотеке она есть. Тебе больно?

— Сама виновата. Читала на ходу.

— Я тоже, поэтому и не заметил тебя. Странное совпадение, согласна?

— Никаких совпадений не существует. Наша сегодняшняя встреча была предопределена.

— Да нет, просто мы оба не смотрели под ноги.

— Некоторые встречи не могут не случиться, другие не произойдут никогда. Какой у тебя знак зодиака?

— Весы.

— А восходящий знак?

— Я даже не знаю, что это такое!

— Существует тесная связь между тем, как располагались планеты в момент твоего рождения, местом твоего рождения и тем, чем ты будешь заниматься в жизни и что с тобой случится.

— Шутишь? Это же вроде тех дурацких гороскопов, которые публикуют в газетах!

— Я говорю о серьезных, проверенных вещах.

— Ты в это веришь?

— Железно. Звезды и планеты действительно влияют на наше самочувствие.

— Чушь! Судьбу меняют тысячи случайностей и воздействий. Десять минут назад я был в зале «Синематеки». Собирался смотреть второй фильм — вестерн с французскими титрами, но в последний момент передумал. Сказал себе: «Хватит сидеть в духоте, пойди разомни ноги». Вышел и — бац! Так что в Книге Судеб записано далеко не все.

— Последние научные работы свидетельствуют об обратном. Были изучены тысячи случаев. Исследователи доказали, что Марс покровительствует спортсменам, Юпитер — актерам, а Сатурн — ученым. Необъяснимая статистическая аномалия. Выборка была репрезентативной, так что случай решает далеко не все. Если бы у нас было время на углубленный анализ, мы «прочли» бы наши жизни и увидели, что все было предопределено: ты должен был передумать, чтобы мы именно в этот момент встретились именно в этой точке улицы Ульм.

— Звучит как бред!.. Выходит, мой математический кретинизм может иметь астральное происхождение?

— Нужно взглянуть на твой развернутый гороскоп, но я бы не удивилась.

— Фантастика! Я никак не мог понять, что происходит. Вкалывал как каторжный. Мне помогали брат, бывший лучший друг, подруга. Результат — ноль! Моя знакомая считала, что это психологический затык из-за проблем с матерью и отцом. Я считал себя дураком. А теперь выходит, что все дело во внешнем воздействии. В этом есть своя логика. Жалко, я раньше не знал.

Мы проговорили целый час. Сам не знаю о чем. Все перемешалось. Она что-то объясняла, жестикулировала, я внимал и кивал, соглашаясь. Потом она посмотрела на часы:

— Мне пора.

— Пока…

Она повернулась и ушла, а я смотрел ей вслед как полный идиот. Впрочем, почему «как»?.. Меня извиняло шоковое состояние, в котором я находился из-за умопомрачительного открытия: моя математическая бездарность была предопределена звездами. Незнакомка исчезла, свернув за угол у Пантеона, и я вдруг понял, что ничего не знаю об этой девушке, даже ее имени. Как я мог свалять такого дурака? Не спросить, где она живет, в какой лицей ходит, чем занимается, сможем ли мы увидеться снова? Растяпа.

Я побежал к Пантеону. Она исчезла. Я крутил головой, озирался. Она испарилась. Как найти человека, о котором ничего не знаешь? Может, случай или планеты снова сведут нас вместе? Вряд ли удача стучится в дверь человека только раз. Я упустил единственный шанс и винить в этом мог только себя. И я винил, еще как винил! Если все предопределено свыше, возможно, мы должны были столкнуться, я должен был отпустить ее, не спросив ни имени, ни фамилии, а потом блуждать по свету до скончания времен и искать ее. Возможно, я встречу ее в семьдесят лет, когда стану лысым, беззубым и пузатым стариком. Она будет морщинистой дряхлой старухой. Мы узнаем, что много лет искали друг друга, обходя улицы и закоулки этого квартала, но так и не столкнулись. Она скажет, что часто думала обо мне, а потом с досады вышла замуж и родила шестерых детей. Мы наконец познакомимся, я возьму ее за сухую морщинистую руку, и мы нежно улыбнемся друг другу.

2.

Во время летних каникул я дошел до ручки. Третьего июля папа наконец открыл магазин по продаже электробытовых товаров и был неприятно удивлен, обнаружив, что в департаменте Мёз всем служащим полагается обязательный оплачиваемый отпуск. Редкие посетители находили новый магазин очень красивым, но неоправданно дорогим. Дела шли плохо. Папе очень хотелось показать нам Бар-ле-Дюк, и я до последнего момента надеялся сбежать от кузенов. С тех пор как два года назад они вернулись во Францию, мы часто виделись. По каким-то загадочным причинам они проявляли ко мне родственные чувства и симпатию, а я не выносил братцев. Меня бесило их вопиющее невежество, верность идее Французского Алжира и неистребимый акцент. Я подозревал, что они намеренно его культивируют. Сначала я дразнил кузенов, подражая их выговору, но они только смеялись. Папа был вынужден отказаться от нашей встречи в Бар-ле-Дюке, и я с пятнадцатого июля до конца августа «наслаждался» обществом Делоне в Перро-Гиреке, холодным морем — вода в лучшем случае прогревалась до десяти градусов, — резиновыми блинчиками, вечно хмурым небом, скользкой, как каток, «тропой таможенников» и нескончаемой игрой в «Монополию». Но хуже всего были заданные на каникулы упражнения. Кузены делали по десять-двадцать ошибок на странице. Никто не обрадовался, что я сдал проверочный тест на десять и две десятых балла, но меня обязали проявить семейную солидарность и каждое утро диктовать безграмотным родственничкам длинные тексты. Когда я объяснял, что это лечится каждодневным чтением, они смотрели на меня как на полоумного. Мое терпение лопнуло тридцатого июля. В меню был «изумительный отрывок» из Поля Бурже, которого дедушка Филипп считал лучшим писателем двадцатого века (роман «Ученик» был его настольной книгой). Я послал всех к черту и ушел, хлопнув дверью. Это был День святой Жюльетты, и сестра затаила смертельную обиду за испорченный праздник. Она не сомневалась, что я сделал это намеренно. Мама сочла мое поведение грубым и потребовала извинений, но я отказался и усугубил свое положение, отказавшись проводить утренние диктанты и «покупать» отели на улице де ла Пэ.

Однажды мама спросила, почему я никогда не фотографирую членов семьи и виды Бретани, но ответа не дождалась.

— Прости, что порвала твои снимки. Я в тот день устала и была на взводе.

— Я выбросил фотоаппарат!

— Но почему? Это же был наш подарок на день рождения!

— Он никуда не годился.

— Если хочешь, мы купим тебе другой.

— Лучше потрать деньги на открытки.

Она купила полароид. Все дружно восторгались дешевыми броскими цветами и без конца снимали друг друга.

— Эй, Каллахан, почему ты смываешься всякий раз, когда мы хотим сделать семейное фото? — удивлялся Морис.

— Не хочу быть рядом с вами на снимке.

Я целыми днями напролет в одиночестве бродил по ландам, читать из-за сильного ветра не мог и наконец понял, почему в Бретани так много придорожных распятий. Полдничать мы ходили в блинную. В Бретани выпекают тонны блинчиков.

— О-ля-ля, что за чудесный блин, просто объедение!

— Тебе понравилось, сынок?

— Вы — «черноногие», — сказала хозяйка заведения в бретонском чепце-бигудене, напоминающем сахарную голову.

— Да, мадам, и гордимся этим!

Они сделали ее фото полароидом, и она пришла в восторг от успехов технического прогресса. Однажды в Пемполе они обпились крепким сидром и заголосили: «Мы африканцы, вернулись из далеких краев…»[168].

* * *

Мысль о возвращении в лицей вселяла в меня небывалый восторг, но там меня ждал кошмарный удар. Николя исчез. Мой самый старый друг. Названый брат. Мы всё (ну, почти всё) делили на двоих. Он всегда приходил ко мне на день рождения. Как-то раз, в четверг вечером, его отец решил меня подбодрить и сказал: «Ты — член семьи, чувствуй себя как дома». Мы дружно работали и уважали друг друга. А теперь он исчез, улетел, испарился. Я перешел из класса «С» в класс «А». Может, он в другой параллели? Нет, никто о нем не слышал. Я отправился к нему домой и узнал, что они переехали в конце июля. Без предупреждения, куда — консьержка не знала. Я ей не поверил. Забежал в первое попавшееся по дороге бистро, купил жетон, набрал номер и услышал женский голос:

— Данный номер не обслуживается. Обратитесь в справочную телефонного узла.

Я был вне себя от ярости и досады. За неделю до моего отъезда в Бретань мы записали два альбома — Литтла Ричарда и Джерри Ли Льюиса. Я сэкономил Николя кучу денег, а он бросил меня, как старый рваный носок. Хороша благодарность! Хуже всего было то, что я одолжил ему диск Фэтса Домино из коллекции Пьера, бесценный, который было не купить ни за какие деньги. Николя собирался провести каникулы у бабушки с дедушкой в забытом богом местечке Дё-Севр, где царит смертельная скука, а время тянется невыносимо долго. Он хотел воспользоваться тишиной сельской местности и сделать наконец идеально чистую запись. Чтобы выклянчить диск, он прибег к тонкому шантажу:

— На будущий год я вряд ли смогу давать тебе списывать на контрольных по математике. С Хиляком все было просто, Перетти — другое дело. Злобная скотина. Он ходит по рядам и знает все трюки учеников.

Аргумент был весомый, и я сдался, дал Николя «Блюберри-Хилл». Он как-то странно улыбнулся и сказал:

— Не волнуйся, все будет в порядке.

Я лишился моего Фэтса Домино. Николя уже тогда знал, что уедет из Парижа, но не счел нужным проститься. Ему не было грустно, не было жаль. Отнесся ко мне, как к чужому человеку. Я бы никогда не поверил, что такое может случиться. Предать мог кто угодно — только не Николя. У меня как будто украли годы дружбы. Он не имел права. Рано или поздно мы снова увидимся. Я дождусь этого дня и сверну ему челюсть. В довершение всех несчастий я оказался за одной партой с Бертраном Клери. Он боялся собственной тени и прикрывал тетрадь левой рукой, а то и плечом, чтобы я, не приведи господи, не списал. Я отыгрывался, то задевая его локтем, то наступая на ногу. Не знаю, что случилось — Перетти повлиял, общий уровень понизился или мне улыбнулась удача, — но оценки у меня улучшились, и я перестал быть козлом отпущения.

В лицее я намеренно вел себя отчужденно, сторонился товарищей и каждое утро ставил себе новую задачу. Не здороваться. Не раскрывать рта в течение всего дня. Не отвечать на вопросы. Не пожимать рук. Стараться быть невидимкой. Результат превзошел все ожидания. Товарищи перестали ко мне обращаться, так что общался я только с Шерлоком. Я наконец остался один и мог спокойно читать в свое удовольствие. Клери пересел в первый ряд, и место Николя никто не занял. Меня обуревала горечь и гнев. Через неделю я решил, что пора вернуться к настоящим друзьям, и отправился в «Бальто».

Игорь и Леонид играли в настольный футбол. Как дураки. Делали пращи-вертушки и хохотали как безумные, когда шарик попадал в ворота.

— Чем занимаетесь?

— Гляди-ка, призрак! Мы думали, ты куда-то уехал, — сказал Игорь, не отрывая взгляда от поля.

— Мы тренируемся, — сообщил Леонид.

— Научи нас играть, — попросил Игорь.

— Вам не по возрасту. Начинать нужно молодым.

— Ах ты, маленький придурок, да я бегаю быстрее тебя! — возмутился Леонид.

— Мы, между прочим, обучали тебя игре в шахматы. Думаешь, нам больше нечего было делать?

И я дал свой первый урок игры в настольный футбол. Им понравилось, и они стали каждый вечер играть две-три партии, прежде чем сесть за шахматную доску. В настольный футбол можно играть в любом возрасте. Через несколько недель Игорь и Леонид образовали пару. «Большие» — так они себя называли. Репутация у новой пары была небезупречная — оба мухлевали и все время пререкались. Игорь был отличным защитником, а Леонид нападающим, но они то и дело нарушали правила — например, говорили по-русски, чтобы отвлечь соперников, и бесконечно долго держали мяч, прежде чем нанести удар. Иногда Леонид коротко вскрикивал, а если ему делали замечание, начинал чихать. Такое поведение было неспортивным, но вразумить нарушителей никто не мог: они притворялись, что не понимают французского языка.

— Ты чем-то расстроен, — констатировал Игорь.

— Проблемы с лучшим другом. Смылся, ничего мне не сказав.

— У тебя из-за этого такой похоронный вид? — спросил Леонид. — Пойдем выпьем.

Я рассказал им о предательстве Николя — они видели его пару раз.

— Твой Николя по сравнению со мной невинный ягненок, — сказал Леонид, разливая вино. — Я делал вещи похуже. Бросил лучшего друга, Дмитрия Ровина. Талантливейшего врача, который спас мне жизнь. Дмитрия арестовали, его мать умоляла меня вмешаться, пустить в ход все связи, чтобы смягчить участь сына. Я мог попытаться, но убедил себя, что игра не стоит свеч, что я рискую скомпрометировать себя, и ничего не сделал.

— Ты был бессилен. Риск не всегда благородное дело, — заметил Игорь.

— А как бы ты поступил на моем месте, Игорь Эмильевич?

— Люди в те времена исчезали каждый день. Сейчас даже вспоминать стыдно о том, что творилось в стране. Я бы поступил как все, Леонид, так что не терзай себя. Ну провел Ровин несколько лет в лагере и освободился в пятьдесят третьем, после смерти Сталина. Сегодня твой друг работает в какой-нибудь ленинградской больнице и думать о тебе забыл.

Леонид дрожащей рукой налил себе еще вина. Горлышко бутылки позвякивало о края бокала. Он схватил меня за плечи и притянул к себе:

— Знаешь, за что его арестовали, Мишель?

— Откуда мне знать?

— Прекрати, Леонид Михайлович! — прикрикнул на Леонида Игорь. — Это ничего не изменит!

— Его обвинили в спекуляции лекарствами.

Леонид достал из кармана маленькую склянку коричневого стекла и поставил ее на стойку:

— Рассказать, зачем я утром и вечером принимаю по десять капель этой дряни?

Я покачал головой.

— Из-за вони! Все вокруг воняет. Дмитрий пожалел меня и решил помочь. За это его и арестовали. Запомни мои слова: не предают только мертвые друзья.

Он залпом допил вино, убрал пузырек в карман, бросил на стол купюру и пошел к двери.

— Куда ты? — спросил Игорь.

— Мне надо работать.

Игорь печально улыбнулся:

— Леонид бывает ужасным идиотом! Он ни в чем не виноват, но память не отпускает его. Ух ты, вот это номер: Леонид не прикончил бутылку!

Он разлил остатки Кот-дю-рон, и мы чокнулись.

— За наше здоровье.

— Знаешь, Игорь, когда вы обращаетесь друг к другу по имени-отчеству, я чувствую себя героем Достоевского.

— В России не принято называть друг друга «мсье» или «мадам». Чтобы выразить человеку уважение или дружеские чувства, называешь его по отчеству и никогда по фамилии. Грегориос наверняка сказал бы тебе, что слово «патроним» — «отчество» происходит от слова «отец». Берешь имя отца, прибавляешь к нему «-ович» или «-овна» — вот тебе и отчество. Если я однажды случайно встречу Хрущева — что маловероятно, — обращусь к нему не «господин Хрущев», а «Никита Сергеевич», потому что его отца звали Сергей. Мой был Эмиль. Мое полное имя — Игорь Эмильевич Маркиш. Ты вспомнил Достоевского. Его отца звали Михаил, он — Федор Михайлович Достоевский. Как зовут твоего отца?

— Поль.

— В России ты был бы Михаилом Павловичем Марини.

— Звучит шикарно.

3.

В витрине «Фоторамы» были выставлены снимки парижских мостов ночью. Мои фотографии исчезли. Я вглядывался через стекло, но не заметил их и на стенах. Саша разговаривал с молодой парой, перебиравшей лежащие на стойке снимки. Я дождался их ухода и вошел. Саша выглядел осунувшимся и усталым.

— Здравствуйте, Саша. Я пришел узнать, не продались ли другие мои фотографии.

— Сейчас ничего не продается.

— Может, лучше бы они стояли в витрине?

— Я должен менять экспозицию каждый месяц, иначе взгляд замыливается. Не беспокойтесь, Мишель, я приберег для вас хорошее место.

На дальней стене, среди двадцати других, висели пять моих увеличенных глянцевых фотографий размером двадцать на тридцать. Сотни других снимков лежали под стеклом в ожидании своего «момента славы».

— Патрон делает выставки из любви к искусству. В Париже фотография не в моде, так что заработать ими на жизнь нелегко. Если бы не первые причастия и свадьбы, мы бы давно закрылись.

— Я сунул вам под дверь несколько снимков.

— Я просил принести лучшие, а вы поскребли по сусекам.

— Других нет.

— Так сделайте. Работайте.

— У меня плохонький фотоаппарат, нет денег на другой, и вообще я ничего не хочу.

— Что происходит, Мишель? Какая-то проблема?

— И не одна! Вокруг меня выжженная пустыня.

— Идемте, у меня много работы. В церкви Сен-Сюльпис состоялась грандиозная свадьба. Мы должны напечатать двести комплектов по дюжине штук и поместить их в дорогие подарочные альбомы для гостей. Увы, таких семей почти не осталось.

Саша повесил на дверь табличку: «Мы работаем для вас. Звоните долго и имейте терпение». Я последовал за ним в заднюю комнату, где стоял огромный фотоувеличитель. Он точными движениями помещал негатив в рамку, клал бумагу под приспособление для установки полей, налаживал ножи, на пятнадцать секунд открывал объектив и повторял операцию снова и снова.

Я рассказал ему о Николя и реакции Леонида. Саша был поглощен работой, и я не был уверен, слушает ли он меня.

— Виноват не Николя, а вы сами, — наконец произнес он, не поднимая глаз.

— Да вы что, я тут ни при чем!

— По вашим словам, Николя поступил как маленький негодяй.

— Именно так.

— Считай он вас настоящим другом, не поступил бы так. Обвинять, кроме себя, вам некого: будьте разборчивей в выборе друзей. Учитесь отличать настоящих от фальшивых. В отношениях с друзьями люди часто принимают желаемое за действительное. Вы проявили некоторую легковерность — так усвойте этот урок. В отличие от вас у Леонида есть причины чувствовать себя виноватым. Он знает — или подозревает — правду.

— То есть?

— Полагаю, Дмитрий Ровин мертв.

— Игорь сказал, что его наверняка давно выпустили и он снова работает врачом.

— Игорь — настоящий друг, он любит Леонида, вот и пытается утешить. Тогда были ужасные времена, людей расстреливали ни за что. Дмитрия наверняка ликвидировали через несколько дней после ареста, я в этом не сомневаюсь.

— Мне показалось, что Леонид говорил искренне.

— Делать вид, что продолжаешь надеяться, не значит быть негодяем. В глубине души он знает правду. КГБ не сообщал о казнях. По двум причинам. Во-первых, они были формалистами. К смерти человека мог приговорить только суд. Они убивали и держали рот на замке. Ведомство не в чем было упрекнуть. Гэбисты очень скоро поняли, что главная проблема — живые, а не мертвые. Необходимо было нейтрализовать их. Приговор к каторжным работам по пятьдесят восьмой статье означал: человек жив, пусть даже никто ничего о нем не знает. У родственников сохранялась надежда, остальное значения не имело. Палачи убивали двух зайцев: они ликвидировали любого, кого хотели, а с родственниками объясняться не приходилось.

Саша говорил спокойным, будничным тоном, продолжая печатать фотографии.

— Если бы семьям говорили правду, люди могли бы погоревать, оплакать тех, кого любили.

— Политической полиции нет дела до чувств. Леонид прав, что грызет себя. Он мог добиться освобождения друга, если бы пустил в ход свои связи. Дмитрий не совершил тяжкого преступления, он не был оппозиционером, а спекулянтов режим строго не наказывал. Леонид был Героем Советского Союза, встречался со Сталиным, лично знал многих наркомов. Попроси он отпустить Ровина, ему, скорее всего, пошли бы навстречу, но он отступился от друга. От человека, который спас ему жизнь.

— А что бы сделали вы?

— Леонид был прав. Он спас свою шкуру. И остался жив.

— Я никогда не спрашивал, как ваше отчество, Саша…

Он пожал плечами:

— Я так давно его не слышал, что и сам забыл. Во Франции оно мне ни к чему.

Саша взглянул на свои тонкие белые пальцы, освещенные красным светом, вытер лоб рукавом и тяжело вздохнул:

— До чего же они нудные, эти светские свадьбы! И что невеста нашла в женихе? Впрочем, оба невзрачные, некрасивые, так что…

Я взглянул на изображение. Фотограф запечатлел новобрачных в момент принесения брачных обетов в мэрии.

— Они друг другу не подходят.

— Он банкир.

— Я хотел пригласить вас в «Синематеку», там сегодня идет индийский фильм «Музыкальный салон».

— Я бы с радостью, но не могу. Дел так много, что придется работать всю ночь.

— Копия на бенгали, с английскими субтитрами.

— Великолепная возможность улучшить свое знание языка, заменяет много часов занятий.

— Не люблю ходить в кино один. На следующей неделе его снова показывают, сходим вместе.

— Не стоит, идите, потом поделитесь впечатлениями. Пригласите меня на какой-нибудь другой фильм. Обещаю: если сюда заглянет американец, я заставлю его купить ваши фотографии.

И я пошел один. Фильм был очень хороший, хотя я понял далеко не все. А на выходе… Вот чему мы обязаны судьбоносными встречами. Чужой свадьбе и всему, что ей сопутствует. Если бы Саша согласился, если бы его профессиональная добросовестность не оказалась сильнее любви к кино, пойди он со мной, — ничего бы не случилось. Но у него было много работы. И это все изменило.

4.

В стране живет сорок восемь миллионов человек. Чтобы упростить подсчеты, примем за данность, что число женщин равно числу мужчин, тогда получается, что шансы на встречу составляют один к двадцати четырем миллионам. Я скорее сорву джекпот в лотерее «Разбитых морд»,[169] чем снова пересекусь с ней. Она была рядом. Мы разговаривали. Могли прикоснуться друг к другу. И я позволил ей исчезнуть. Когда я поинтересовался мнением Игоря на этот счет, он сказал, что ничего не понимает во встречах и расставаниях, и посоветовал обратиться к эксперту, то есть к Леониду.

— Ну ты и придурок! Не думал, что можно быть настолько безумным!

— Он молодой, — заступился за меня Игорь.

— В мое время все было иначе, — продолжил Леонид. — Новое поколение приводит меня в уныние. Все непросто, даже если знаешь имя, фамилию, вкусы и адрес. В следующий раз будешь умнее.

— Я хочу найти именно ее.

— Я ведь рассказывал тебе о Милене? И какой урок ты для себя извлек?

— Тебе не повезло.

— Я имею в виду моралите, как в баснях Лафонтена.

— Что не стоит предаваться мечтам и принимать иллюзии за реальность?

— Лучше. Хорошенько запомни то, что я сейчас скажу. Жизнь похожа на американские горки, — назидательным тоном произнес Леонид. — Спускаешься всегда очень быстро, надолго застреваешь внизу, потом начинается долгий мучительный путь наверх.

Он хотел заказать еще бутылку, но Игорь его отговорил, сославшись на то, что Кот-дю-рон пагубно влияет на русскую философию. Мы сыграли партию в настольный футбол. Они выиграли — вдвоем против одного и к тому же жульничали.

— Я рассчитываю на вашу сдержанность.

— Да кем ты нас считаешь, трепачами?

* * *

Увы, секреты в клубе хранить не умели. То, что знал один, узнавали все остальные. Пересказать шепотом, на ушко, взяв честное слово: «Только никому не говори!» — услышать в ответ: «Конечно, ты же меня знаешь. Я нем как могила!» — не сомневаясь, что это пойдет дальше. Все всё разбалтывали, и все клялись молчать: «Как же иначе, мы ведь друзья!».

Когда я на следующий день явился в клуб, оживленное обсуждение было в самом разгаре. Вернер считал ход событий логичным, особенно после просмотра «Музыкального салона». Томаш утверждал, что у него на родине такое никогда бы не случилось, ибо польки славятся сообразительностью. Грегориос находил естественным поиск партнера противоположного пола (по-гречески hе́tе́ros — «другой»), заканчивающийся свадьбой и браком — по-гречески gamos — моногамным или полигамным. Советы сыпались как из рога изобилия, и я не знал, кого слушать.

— Малышка, скорее всего, забыла тебя уже через две минуты, — заявил Имре.

— Раз она даже не спросила, как тебя зовут, значит ты ее не заинтересовал.

— Современные девушки заводят двух-трех дружков одновременно.

— А может, она зануда и ты пожалеешь, что познакомился с ней, — предположил Павел.

Неожиданное сочувствие проявил Лоньон, которого в клубе не видели целую вечность.

— Женщины многих мужчин читают как открытую книгу, так что не отчаивайся.

— Спасибо, мсье Лоньон.

— Вот что я тебе скажу, мой мальчик: женщина, читающая на ходу, кажется мне подозрительной.

Они спорили, кто я — дурак, недотепа, тюфяк или все дело в отсутствии у меня опыта? Приговор я прочел на их лицах. Они сочувственно улыбались. Были непривычно милы. Хлопали меня по плечу, чтобы подбодрить.

— Могу я спросить о другом?

— Конечно, Мишель. Мы готовы помочь тебе.

— Кто вы по знаку зодиака?

Члены клуба разделились на два лагеря. Одни верили — хоть чуть-чуть, другие считали их идиотами. К общему мнению прийти было очень трудно, но три позиции выделить удалось. Все знали свой астральный знак, даже те, кто не верил в астрологию. Они могли назвать знаки зодиака своих близких и их главные характеристики, но ни один не был в состоянии объяснить, почему читает свой гороскоп в газете. Ответ «из любопытства» вызывал насмешки оппонентов.

— Я не интересуюсь ни объявлениями о недвижимости, ни биржевыми новостями. Так зачем ты теряешь время, читая то, что сам называешь глупостями? — спросил Козерог Имре у Тельца Владимира, яростного противника всех оккультных наук.

Астрологическая проблема вызывала бесконечные жаркие и путаные споры.

— Понимаете, — объяснял неверующий Стрелец Леонид, — Милена была Тельцом, с восходящим Раком. Мы были заведомо обречены на неудачу.

— Слово «астрология» происходит от греческого astron — «звезда» и logos — «наука», но те, кто верит в гороскопы и прочую чушь, просто болваны правого толка, а остальные — настоящие социалисты! — категоричным тоном заявил Грегориос.

— Ну уж нет! — раздался в ответ дружный хор голосов.

Я оставил моих друзей продолжать спор. Не знаю, откуда у них бралась энергия и силы бесконечно препираться, чтобы доказать свою правоту, как будто от этого зависела их жизнь. Они меня утомляли. Я ушел, оставшись при своих сомнениях. Вероятность новой встречи с ней равнялась нулю. Возможно, незнакомка была в Париже проездом и нам с самого начала ничего не светило. Я поднял голову. Луна насмешливо улыбалась мне с небосклона. Все предопределено, мы движемся в бесконечном туннеле, куда загнал нас злой рок. Я чувствовал себя раздавленным своей тяжкой участью.

5.

Говорят, друзья познаются в беде. Все прояснилось очень быстро. В «Бальто» надо мной посмеялись — все, кроме Грегориоса, у которого не было чувства юмора. Я решил разобраться с проблемой предопределенности.

— Почему у всех греческих историй кровавая развязка? — спросил я. — Могли Орест и Эдип избежать своей судьбы? Был у них шанс выкрутиться или нет?

— Глупый вопрос. Вспомни: в греческой трагедии боги не имеют власти над судьбами смертных. Никому не дано победить судьбу — ни богам, ни людям. Финал известен заранее. Нет ни тайны, ни момента напряженного ожидания. Какая уж тут трагедия, если герои остаются живы? Если Клитемнестра прощает Агамемнона, Орест не убивает мать, если все прощают друг друга, это уже не греческая трагедия, а христианское моралите с его идеей искупления. Родись Фрейд в Древней Греции, Эдип спокойно ушел бы на покой. Он мог бы сказать: во всем виноваты папа с мамой. Но у него не было психоаналитика, и он выколол себе глаза. Иокаста понятия не имела о теории Фрейда — и повесилась.

— Ты не веришь в гороскопы, но считаешь, что все предопределено?

— Гороскоп — ловушка для простаков. Наше поле для маневра бесконечно узко. Нашу жизнь предопределяет социальная среда и интеллектуальные способности. Я трачу жизнь на доказательство того факта, что большинство остолопов необучаемы. С судьбой не поспоришь.

* * *

Единственный, кто мне помог, был Саша. Он понял, как это важно, и подошел к делу очень серьезно:

— Начнем все сначала, Мишель. Мы не нашли решения, потому что неправильно обозначили проблему. Отбросили эмоциональную составляющую. Представим на твоем месте полицейского. Он ищет эту молодую женщину и будет использовать немногие имеющиеся в его распоряжении объективные факты. Только факты, и ничего больше — ни мнений, ни суждений, ни интерпретаций. На любой вопрос можно ответить только «да» или «нет».

— Наверное.

— Нам известно, что она любит американскую литературу, читает «Утро магов» и верит гороскопам.

— Да.

— Вы разговаривали целый час. О чем?

— Я ничего не помню. Нет, помню — мы смеялись.

— И что же вас рассмешило?

Я беспомощно пожал плечами:

— Не знаю, что я мог сказать такого уж забавного.

Саша закрыл глаза и задумался.

— Позволю себе сделать следующее заключение. У вас есть шанс увидеть ее снова. Молодая женщина, читающая на ходу на улице Ульм, оказалась там не случайно. Она учится в лицее. Живет в этом квартале. Никто не станет читать на ходу в незнакомой части города. Велика вероятность, что однажды вы снова встретитесь. Идеальное решение существует: днем и ночью оставаться в стратегически важной точке, на углу улицы Суффло и бульвара Сен-Мишель, — рано или поздно она там появится. К несчастью, это невозможно. Судя по вашему описанию, она не кокетка, значит не бывает ни в модных магазинах, ни в парикмахерских. Заглядывайте в книжные магазины, крутитесь вокруг Сорбонны, прочесывайте площадь Контрэскарп.

* * *

Саша меня подбодрил, и я начал искать. Повсюду, где только возможно. Караулил у лицеев и коллежей. Бродил по бульвару Сен-Мишель и окрестным улочкам, заходил в бесчисленные кафе, бистро и пивные. Заглядывал в магазины грампластинок, книжные лавки, прогуливался по паркам, сидел на скамейках. Ничего. Я отчитывался перед Сашей, и он побуждал меня продолжать:

— Никто не обещал быстрого результата. Если отступитесь сейчас, никогда ее не найдете. Мне в голову пришла одна идея: нужно пойти в противоположную сторону.

— Извините, Саша, но я не понимаю.

— У любой проблемы есть вход и выход. Можно начать с начала, можно пойти с конца. Мы исходили из того, что вы должны найти ее, и никогда не рассматривали другую вероятность.

— Какую?

— Она тоже вас ищет. Девушка встретила единственного в Париже лунатика, читающего на ходу. Вам удалось рассмешить ее. Будь я на ее месте, захотел бы снова вас увидеть. И что же она делает? То же, что мы. Возможно, если нам удастся синхронизировать ваши усилия, дело пойдет быстрее.

Я был потрясен безупречной логикой Сашиных рассуждений и тем, что он, как настоящий друг, принял мою проблему так близко к сердцу.

— Она знает, что вы ходите в «Синематеку» и берете книги в библиотеке. Ограничьте поиск этими местами.

— Еще она знает, что я — Весы.

— Это совершенно не важно.

— Я, кстати, не спросил, кто вы по знаку зодиака.

— Шутите?

— Мы с ней много говорили о гороскопах.

— А похоже на шутку.

Саша был исключением, подтверждающим правило. Я так и не узнал его знак зодиака. С того дня я стал проводить время в треугольнике площадью в сто пятьдесят метров между лицеем Генриха IV, муниципальной библиотекой Пятого округа и «Синематекой» на улице Ульм.

— Как она выглядит?

Я попытался объяснить. Джинсы, теннисные тапочки, кудрявые волосы — это Саша понял, остальное я описать не сумел. Невозможно дать словесный портрет прекрасного виде́ния. Она ни на кого не была похожа. Я попытался составить портрет-робот, хотя рисовать учился только в детском саду, с тех пор не практиковался и способностей живописца не имел. Я взял жирный карандаш и уголек, нанес на бумагу несколько линий, растушевал их и решил, что получилось похоже. Если включить воображение. Я показал портрет Кристиане.

— Ты когда-нибудь видела эту девушку?

— Похожа на кобылицу с развевающейся на ветру гривой.

— Это девушка с кудрявыми волосами.

— В библиотеке таких полно.

Я обвел взглядом зал. Вокруг большого стола действительно сидели девицы с локонами.

— Знаешь, Мишель, тебе бы следовало взять несколько уроков рисования.

— Слишком поздно. Кто ты по знаку зодиака, Кристиана?

— Козерог, с восходящим Скорпионом.

— А твой муж?

— Он тоже Скорпион.

— Чтобы хорошо ладить, нужно родиться под одним знаком зодиака?

— Вреда от этого не будет. Ты что, стал интересоваться гороскопами?

— С научной точки зрения. Я веду расследование. Вообще-то, я пришел взять «Утро магов», но не нашел книги на полке.

— Не знаю, по какой причине, но авторство приписали Повелю. Хочешь ее прочесть?

— А что, не сто́ит?

— Это ловушка для дураков. Ты заинтересовался гороскопами, хочешь прочесть «Утро магов»… Только не говори, что веришь в зеленых человечков!

* * *

Я проводил долгие часы в «Синематеке», сидел в зале, сколько выдерживал. Мне приходилось ходить на занятия в лицей и проводить много бесполезных часов за партой. Я посмотрел бесконечное количество фильмов. Потрясающих, смешных, барахляных, предвоенных. Самоотверженно выдержал Дрейера[170] и Одзу,[171] ретроспективу немых мексиканских комедий, насладился игрой Луизы Брукс[172] и творчеством Фрица Ланга.[173] Я садился в глубине зала, на одно и то же место у двери, чтобы не пропустить ее, если она появится. Я стал завсегдатаем. Со мной начали здороваться, интересоваться моим мнением. Так я познакомился с Уильямом Делезом. Он был помощником режиссера. Работал с постановщиком, чей антиколониалистский фильм так и не вышел на экраны из-за происков трестов и «грязных» капиталистов. С тех пор Уильям больше не участвовал в съемках и тратил время на разговоры о кино, кадрил девушек и рассказывал анекдоты. Он был высоким, с густыми, торчащими в разные стороны волосами, и женщины вечно просили его пересесть. Уильяму это надоело, и он обосновался на заднем ряду. В первый раз он занял мое кресло, но, как только я пришел, тут же подвинулся, и с тех пор мы всегда сидели рядом. Тот, кто приходил первым, держал место другому. Во время сеанса Уильям делал пометки в толстом блокноте и потом с трудом разбирал свои записи. Иногда он опаздывал и тогда спрашивал: «Что она сказала?», «Что он ответил?», «Он не выключил свет, когда выходил?» — или говорил: «Видел, какой грубый монтажный стык, просто ужас!» В конце сеанса Уильям отправлялся в холл размять ноги и походя выносил вердикт: «Великий фильм» или «Будем надеяться, что следующий окажется интересней». А еще он любил комментировать кино по ходу дела и иногда менял мнение на прямо противоположное: «Если подумать, фильм — полное дерьмо» или «В конечном итоге тут есть о чем подумать». Я не хотел ни с кем знакомиться, вступать в разговоры, что-то обсуждать. После просмотра «Поездки в Токио» Уильям спросил: «Вы что, немой?» — я ответил: «Нет», и после этого мы долго не разговаривали. Как-то раз я был в хорошем настроении — мне очень понравился фильм Дугласа Сёрка «Слова, написанные на ветру» — и решил проявить учтивость:

— Неплохо, верно?

— Ты тоже киноман?

— По правде говоря, нет. Я ищу молодую женщину. Мой друг — он знает, что говорит, — считает, что рано или поздно она здесь появится. Вот я и жду.

Уильям вопросительно вздернул брови, я не пожелал вдаваться в детали, но решил показать ему мой так называемый портрет.

— Никого не напоминает?

Уильям повертел рисунок в руках, как будто пытался вспомнить, потом спросил:

— Это Бетт Дэвис?

Мне пришлось в нескольких словах изложить суть дела. Зал постепенно заполнялся зрителями.

— Красивая история… — задумчиво произнес Уильям. — Я как раз ищу сюжет для сценария моего первого фильма. Начало мне нравится. Расскажешь потом продолжение.

Перерыв закончился, и на экране появились заглавные титры следующего фильма «Вера Круз» Роберта Олдрича.

— Если случайно встретишь ее…

— Что я должен буду сказать?

На нас зашикали, и я сел на свое место, пытаясь подобрать слова, но ничего не придумал. Уильям не отрываясь смотрел на экран. Вестерн действительно был отличный.

* * *

Я продолжал перемещаться по треугольнику, расширив на сто метров периметр поиска. Тщетно. Прошли месяцы. Мы каждый день встречались с Уильямом, он спрашивал, как дела, и расстраивался, что его сценарий застопорился.

— Почему ты не хочешь сочинить историю?

— Кино должно быть отражением реальности. Пора бы тебе сдвинуться с мертвой точки. Может, найдешь другую женщину? Нужно слегка оживить действие. Если ты будешь единственным героем, я не смогу написать диалоги.

— Какой у тебя знак зодиака?

— Я Телец, но у меня серьезная проблема. Мама не помнит точного часа моего рождения. Представляешь? Нет никакой возможности определить мой восходящий знак. А ты кто по гороскопу?

— Я Весы, хоть и не знаю пока, как относиться ко всем этим астрологическим делам.

— Идешь в «Синематеку»? На следующем сеансе показывают «Детей райка». В авторской версии.

— Лучше прогуляюсь по улице Суффло.

У меня появилось неприятное чувство, что история повторяется. Раньше со мной такого не случалось. А потом вдруг вспомнил «Белые ночи». Как же я любил эту книгу! Романтический юноша встречает на улице незнакомку в отчаянном положении, мечтает о ней, ходит по пустынному Санкт-Петербургу, пытаясь отыскать девушку, но его грезы разбиваются о жестокую реальность. Разница заключалась в одном: во мне жила уверенность. Я не мог обмануться. Я не был мечтателем. Я ждал. Во второй половине дня мимо Люксембургского сада проходят тысячи людей. Я загадывал неисполнимые условия: одиннадцатая женщина, вышедшая на перекресток с улицы Мсье-ле-Пренс, или восьмая, вышедшая из метро, или тринадцатая, вышедшая из тридцать восьмого автобуса, будет Она. Что за глупость. Она может пойти по другой улице, в двадцати метрах от Мсье-ле-Пренс, или вообще жить в другой стране. Несколько раз мне почудилось, что я ее вижу. Силуэт, волосы. А если она сменила прическу, я ее узнаю? Я плохо помнил форму лица. Что, если она вообще сотрется из моей памяти? Время от времени я спрашивал себя, не привиделась ли мне наша встреча? Может, это игра воображения или надо мной посмеялся герой «Белых ночей»? То, чем я сейчас занимаюсь, напоминает поиск песчинки в пустыне. Я загадал в последний раз: «Если она не появится через пять минут, я уйду».

И ушел. Присоединился к Уильяму, когда свет в зале начал гаснуть. Он сберег для меня место.

* * *

Следующим вечером, когда мы ужинали «под телевизор», зазвонил телефон. Жюльетта, как всегда, первой схватила трубку и ответила.

— Это Мишеля, — с удивленным видом сообщила она.

— Кто его спрашивает? — недовольно поинтересовалась мама.

— Не знаю. Какой-то мужчина. Хочет поговорить с Мишелем.

Мама нахмурилась. Я взял трубку.

— Мишель, это Саша. Я не вовремя?

— Все в порядке.

— Я прочел в газете информацию, которая может вас заинтересовать. Бержье и Повель, авторы «Утра», устраивают пресс-конференцию для журнала «Планета». Вот я и подумал…

— Вы правы. Где?

— В театре «Одеон».

— Когда?

— Сейчас.

Я был в дверях, когда услышал мамин возмущенный возглас: «Куда ты, Мишель?» — но отвечать не стал.

6.

Я бежал — ни на что не надеясь, ради очистки совести. Бежал, бросив вызов богам. А может, они болели за меня. Скоро я это узнаю. Сотни зрителей вышли из театра «Одеон» и собирались группками на площади. Полицейские заворачивали машины. Если она и была там, я ни за что не найду ее в толпе. Над площадью поднимался гул голосов. В воздухе витало нечто мистическое. У людей были просветленные лица. Я поднялся по ступеням, стал выискивать ее взглядом и вдруг заметил у дверей мима Дебюро.[174] Что это, если не знак судьбы? Она разбрасывает вокруг нас мелкие камешки, чтобы мы могли найти дорогу. Высокий и длиннорукий, с костистым угловатым лицом, наделенный природной грацией, Дебюро пожимал руки поклонникам и что-то оживленно говорил. Я подошел, он обернулся, посмотрел на меня черными глазами и улыбнулся. Тепло и нежно. Как будто знал меня.

— Я видел вас вчера в «Синематеке».

— Да? В чем?

— Гаранс обращается к вам со словами: «Вы говорите, как ребенок. Так любят лишь в книгах да еще в мечтах. Но не в жизни!» — а вы отвечаете…

— «Мечты и жизнь похожи, иначе и жить не стоит. И вообще, какое мне дело до жизни? Я люблю не жизнь, а вас!».

— Мне ужасно нравится этот фильм.

— Мне тоже.

— Вы не изменились.

— Прошло двадцать лет, так что спасибо.

Внезапно я почувствовал, как кто-то коснулся моего левого плеча. Дебюро оглянулся. Я повернулся и увидел… ее. Она смотрела на меня с радостным изумлением:

— Что ты тут делаешь?

— Ну…

— Невероятно, что мы снова встретились именно здесь!

— Наверное, это было где-то записано.

— Наверное…

— Столько народу пришло.

— Как обычно. Не знала, что ты тоже этим интересуешься.

— Я всем интересуюсь.

— Гениально, да?

— Что?

— Лекция Бержье.

— Согласен, потрясающе.

— Смотри, они мне ее подписали.

Она протянула мне «Утро». Я открыл книгу и увидел посвящение, сделанное фиолетовыми чернилами: «Вместе с Камиллой наступило утро Волшебниц».

— Красивая фраза.

— Они объясняют нам так много тайн! Эти люди — гении. Ты прочел «Утро магов»?

— У меня сейчас очень много других дел, но я завтра же возьму его в библиотеке, и мы сможем обсудить эту книгу.

— Ты что, знаком с Барро?

— Вообще-то, нет.

— Я часто о тебе думала.

— Правда? Я тоже.

— Я много раз приходила в «Синематеку».

— А уж сколько фильмов я посмотрел, даже говорить не стоит. Почему ты не заходила в зал?

— Потому что искала тебя в холле. Но я знала, что мы обязательно увидимся. Кстати, я Камилла.

— Очень красивое имя. Я — Мишель.

Мы, как старые товарищи, пожали друг другу руки.

— Ты один?

— Собирался пойти с другом, он русский, но в последний момент сорвалось. А ты?

— Я была с братом. Увидела тебя, а его потеряла. Я в выпускном классе, в Фенелоне.[175].

— А я в Генрихе Четвертом.

— Мой брат учится там в первом классе. А трое других — в лицее Карла Великого.

— Большая у тебя семья.

— У меня еще и младшая сестра есть.

Театр опустел, но люди не расходились, продолжали обсуждать услышанное, чувствуя общность друг с другом.

— Не знаю, куда он мог подеваться.

— Давай я тебя провожу.

— Он мой старший брат, и я не хочу возвращаться домой без него.

— Ничего страшного, он сам найдет дорогу.

— Дело не в нем, а в нашем отце. Если мы придем порознь, он такое устроит…

Я промолчал, чтобы она не сочла меня навязчивым и слишком любопытным.

— Папа выцарапает нам глаза, если выяснится, что мы ходили на лекцию. Он ненавидит Бержье, Повеля и «Утро магов».

— Он твердолобый ученый?

— Не в том дело. У нас не совсем обычная семья.

— Нам будет что рассказать друг другу.

Она привстала на цыпочки, ища глазами брата, заметила его и махнула рукой. К нам подскочил раскрасневшийся парень:

— Что ты творишь? Где ты была?

— Жерар, это мой друг по «Синематеке». Мишель, это мой брат Жерар Толедано. Он тоже готовится к бакалавриату.

Я протянул руку и лучезарно улыбнулся:

— Мишель Марини. Очень рад познакомиться.

Он послал мне не слишком дружелюбный взгляд, но руку пожал крепко.

— Нам нужно бежать, Камилла! Я потратил уйму времени на твою затею. Как ты можешь верить в подобные бредни? Лучше бы в кино сходили! Что мы скажем папе?

— Правду.

— Ты ри-ихнулась или как?

Мне показалось, что он говорит, как «черноногий», его акцент и жестикуляция наверняка понравились бы алжирским Делоне. Жерар скрылся в толпе, Камилла последовала за ним, на ходу она обернулась и сказала:

— Завтра я освобождаюсь в пять.

* * *

Все истории имеют продолжение. Не знаю, из-за кого или благодаря кому это случилось. Звезды ли вмешались, случай, наша воля, наше желание, или некто неведомый развлекается, дергая за веревочки, и они иногда переплетаются. Честно говоря, меня это мало волновало. Я был счастлив. А полгода спустя задавался вопросом, правильно ли поступал, упорствуя в поисках Камиллы? Нужно было прислушиваться к мудрым советам членов клуба и не насиловать судьбу. Я мог сохранить воспоминание о нашей встрече на тротуаре улицы Ульм. Воспоминание об одной из тех прекрасных незнакомок, что прошли мимо, а мы не сумели остановить их, удержать при себе.

7.

У меня был всего один шанс. Я понятия не имел, как себя вести, и спросить было не у кого. О чем с ней говорить? Что она обо мне подумает? На следующий день, в 17.00, я ждал ее на углу улицы Сюже, стоя в воротах дома напротив лицея Фенелона. Вид сотен девочек разного возраста, вышедших из здания после занятий, поразил мое воображение. В моем лицее каждый год ходили разговоры о том, что обучение станет совместным, но дело с мертвой точки не двигалось. Я вышел на улицу Л’Эпрон, и на меня обратились взгляды всех «фенелонок». Я сделал вид, что заблудился, и направился к бульвару Сен-Жермен. Лицеистки постепенно разошлись в разные стороны, и я ее увидел: она стояла у дверей и крутила головой, высматривая меня, а я всякий раз отшатывался и прятался за углом. Она решит, что я — полный идиот, не способный произнести ни одной вразумительной фразы. Когда я рискнул выглянуть еще раз, она удалялась в другую сторону. Я рванул через Пассаж, промчался вверх по улице Сент-Андре-дез-Ар и трижды обежал квартал, но Камиллу не увидел. И тут у меня за спиной раздался ее голос:

— Мишель!

Она стояла перед витриной магазинчика.

— Прости, поздно вышел, — извинился я, стараясь отдышаться.

— Рада тебя видеть.

Я не знал, как продолжить разговор, но она меня опередила:

— Ты не проголодался? Сейчас четыре, пора перекусить.

Мы зашли в булочную на улице Бюсси, Камилла купила хлебец с изюмом и настояла, чтобы я тоже взял один, сказав, что никто в квартале не делает выпечки вкуснее. Потом мы отправились в бистро дю Марше, что на углу улицы Сены, устроились за столиком и заказали два кофе. Камилла наклонилась вперед и поманила меня пальцем:

— Видел, кто сидит у стойки?

— Не обратил внимания.

Я обернулся.

— Тот, что в бархатной куртке и водолазке, — это Антуан Блонден,[176] — шепотом сообщила Камилла.

— Кто он такой?

— Я думала, ты спец по французской литературе.

— Вовсе нет. Я увлекаюсь русскими авторами.

— И греческими.

— Из греков я читаю только Казандзакиса. А вот Блондена не знаю. Хороший писатель?

— Неужели ты в прошлом году не видел «Обезьяну зимой»?[177].

— Я редко хожу в кино, в основном в «Синематеку». Один мой друг работает киномехаником на улице Шампольона, я смотрю фильмы, когда он крутит их в своем зале.

— А вчера что тебе больше всего понравилось?

Это был коварный вопрос. Мне следовало дать уклончивый, но ловкий ответ. Я напустил на себя серьезность:

— Я еще не прочел «Утро магов», но вчера был там с одним русским, он мой друг и очень интересуется… магами, волшебством, ну, ты понимаешь.

— Алхимией.

— Вот-вот. Это его ремесло. Он проявляет и печатает фотографии. А ты интересуешься алхимией?

— Прочти «Утро магов» и хотя бы несколько номеров «Планеты», иначе разговор у нас не получится.

— Я очень быстро читаю, так что на следующей неделе буду готов.

— Тебе понадобится время, чтобы переварить прочитанное.

— Не волнуйся, я за два дня могу прочесть роман в четыреста страниц и сразу его запоминаю. Ты готовишься к бакалавриату?

— Это запретная тема.

— Учту. А почему?

— В жизни есть и другие важные вещи, разве не так? Я с утра до вечера слушаю разговоры об экзаменах на степень бакалавра. Терпеть не могу ровесников. Они скучные и ограниченные. Думают только о родителях и учебе. Мне иногда кажется: если дверь распахнется, их выметет ветром.

— Мы тоже ровесники.

— С тобой все иначе.

— Это правда, степень для меня не фетиш.

— А вот мне жизненно необходимо получить ее.

Она поняла, что я не решаюсь спросить почему, и пояснила:

— Это сложно объяснить… Все дело в семейных традициях. Как у тебя дела в лицее?

— С тех пор как я перешел в «А», все неплохо. Обещаю, мы не будем об этом говорить. Что ты сейчас читаешь?

Она достала из кармана куртки книгу в мятой обложке, с истрепанными, загнутыми уголками страниц и протянула мне:

— «On the Road». Джек Керуак.

— «На дороге»? Не слышал.

— Да ты что?!

— Увы…

— Прочти немедленно. Керуак — Рембо нашего времени.

— Я недостаточно хорошо знаю английский. А ты читаешь в оригинале?

Она наугад открыла книгу и перевела подчеркнутый отрывок так легко и естественно, как будто читала по-французски:

— «Но тогда они приплясывали на улицах как заведенные, а я плелся сзади, как всю жизнь плетусь за теми, кто мне интересен, потому что интересны мне одни безумцы — те, кто без ума от жизни, от разговоров, от желания быть спасенным, кто жаждет всего сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей, а лишь горит, горит, горит, как фантастические желтые римские свечи, которые пауками распускаются в звездном небе…»[178].

Она закрыла книгу и замолчала, глядя мимо меня.

— Замечательно. Мне очень понравилось. Ты… ты американка?

— Моя мать ирландка. Преподаватель английского. Приехала в Париж учиться и встретила моего отца.

— Повезло тебе. Получишь высший балл на экзамене… Молчу-молчу.

Этот роман был ее настольной книгой, она могла без конца говорить о нем, пылко и вдохновенно, называла манифестом нового мира, другим способом жизни — без условностей, предрассудков, материализма и погони за богатством. Мы придумываем себе бесполезные, фальшивые потребности, от которых не так-то просто отказаться, так что нужно реагировать стремительно, чтобы не попасть в западню своих желаний.

— Ты меня убедила. Что читать первым — «Утро магов» или «На дороге»?

— Керуак может подождать, тем более что с ним непросто совладать. Нужно особое состояние духа. Берись за «Утро».

— Так и сделаю. А из американцев кого порекомендуешь?

— Может, Хемингуэя? Он духовный отец Керуака.

— Очень жалко, что он покончил с собой.

— Ты что, смеешься? Его убили!

— Кто?

— ФБР.

— Ты уверена?

— Точно никто не знает, — возможно, это сделало ЦРУ.

— Никто ничего об этом не говорил и не писал!

— Ничего удивительного. Заговор молчания. Им нужно было устранить его.

— Но зачем?

— Он им мешал. После его смерти прессе не показали протокол вскрытия.

— Если так, это настоящая сенсация!

— О ней очень скоро забыли. Они победили. Кто убил Кеннеди? Освальда? Остальных? Хемингуэй писал книгу о Кубе, она была делом его жизни и могла доставить много неприятностей правительству. Рукопись исчезла!

Камилла говорила так убежденно, что я не стал спорить.

— Мишель, я должна сказать тебе что-то важное.

— Слушаю тебя.

— Не знаю, какие у тебя намерения, но романа у нас с тобой не будет.

— Не понимаю…

— Между нами возможна только дружба, я предпочитаю расставить все точки над i сейчас, чтобы не было никаких недоговоренностей. Я ненавижу ложь.

— Мне просто нравится быть с тобой.

— Мне тоже.

— Ты вычитала это в своем гороскопе?

— Нет. Кстати, ты должен назвать мне день и час своего рождения. Одна подруга составит наш общий гороскоп.

— Я не знаю, в котором часу родился.

— Спроси у мамы.

— Я не хочу ничего знать о своем будущем. Меня интересуешь только ты.

Она была обескуражена моим напором и машинально положила в чашку еще один кусок сахара.

— Я хочу, чтобы мы были друзьями. Только друзьями. Согласен?

— Думаю, ответ «нет» не принимается?.. Можно задать нескромный вопрос?

— Попробуй.

— Вы «черноногие»?

— Вернулись в шестьдесят втором.

— Я это понял по акценту твоего брата. А почему у тебя его нет?

— Потому что я не хочу говорить на родном языке с акцентом. Можно попросить тебя об одной важной вещи?

— Давай.

— Поклянись, что больше никогда не будешь читать на ходу.

— Ладно, если дашь такую же клятву.

Это было первое обещание, которое мы дали друг другу. И последнее. Возможно, оно спасло нам жизнь.

8.

«Фоторама» была закрыта, на двери висела табличка: «Мы работаем для вас. Звоните долго и имейте терпение». Я звонил без перерыва пять минут, и из задней комнаты наконец появился Саша в белом халате. Увидев меня через стекло витрины, он недовольно нахмурился.

— У меня гора работы, Мишель, а вы меня отвлекаете! — буркнул он, приоткрыв дверь.

— Впустите меня, Саша, это очень важно.

— Вы заболели?

— Мне нужен ваш совет, у меня серьезная проблема.

— А я должен напечатать за вечер триста фотографий. Приходите завтра.

— Умоляю, Саша, это связано с ФБР… а может, с ЦРУ.

Он нахмурился, внимательно посмотрел на меня узкими, как у кота, глазами, бросил взгляд направо и налево на улицу Сен-Сюльпис:

— Почему вы решили, что я могу проконсультировать вас по этому вопросу?

— Просто подумал: у Саши наверняка есть идеи на этот счет. Если я ошибся, пойду в клуб, там наверняка кто-нибудь поможет.

Он кивком пригласил меня войти. Нехотя. Закрыл дверь и повесил на место табличку. Мы прошли в лабораторию. Саша задернул занавеску, погасил верхний свет и встал к увеличителю.

— Слушаю вас.

Я пересказал ему разговор с Камиллой, повторил ее слова о Хемингуэе. Саша продолжал молча работать. Его движения были точно выверены и изящны. Он опускал три листа в бачок с проявителем, доставал их оттуда пинцетом и смотрел, как появляется изображение, через две минуты перекладывал их в ванночку с закрепителем, потом другим пинцетом препровождал в емкость с фиксажем, через десять секунд промывал и начинал все сначала со следующей порцией.

— Вот что я вам скажу, мой милый Мишель: если вам неизвестна причина покушения, случайной или загадочной смерти, внезапного бунта или доброй половины мерзостей, творящихся на этой планете, ищите руку ФБР или ЦРУ.

— Это немыслимо! Они не могут быть замешаны в таком количестве дел!

— Не будем торговаться. Случаются хорошие и плохие годы. Если это вас утешит — за другую половину ответственность несет КГБ. Что касается бедняги Хема, боюсь, он действительно сам вышиб себе мозги. Не то чтобы они не хотели поучаствовать, просто он их опередил.

— Тогда зачем она так сказала?

Саша вынул снимки из воды, встряхнул их и прикрепил прищепками к натянутой под потолком бельевой веревке.

— Теория заговора позволяет людям дать логическое объяснение противоречивым и тревожным фактам. Точно так же они относятся к смерти. Нам трудно ее принять потому, что если смерть выглядит неестественной — это утешает. Можно с важным видом выдавать желаемое за действительное, не рискуя услышать возражений. Заговоры, конспирация и интриги куда увлекательней реальной жизни. Бержье и Повель делают на этом деньги. Камилла ими восторгается, что неудивительно в ее возрасте.

— Спасибо, Саша. Не буду мешать вам работать.

— Что вас терзает, Мишель?

— Я и так вам надоел своими дурацкими историями.

— Не придирайтесь к ней. В любви к «Утру магов» нет ничего постыдного. Ей хочется предаваться мечтам и бежать от повседневности.

— Вы правы. Ее любимый писатель — Артюр Рембо.

— Поразмышляйте над всем тем, что она вам сказала. Она любит не Рембо, а Поэта. Дело не в поэзии, а в бунтарстве. Это своего рода бегство. Станьте идеалистом и бунтарем, и Камилла посмотрит на вас другими глазами. Это часто случается с молодыми мечтательницами. Не упустите момент, они быстро меняются. Хотят завести детей, дом, мужа, отпуск на море и электробытовую технику. Все это убивает поэзию.

— Но с чего начать? Я никогда не писал стихов. И да, я бунтарь, но в душе.

— Я должен подумать. Вы тоже поищите решение.

9.

Вот так и рождаются призвания. Я уверен, что биографы Рембо ошибаются относительно природы его гения. Возможно, у него была тайна. Девушка из высшего общества Шарлевиля, которую он каждое воскресенье видел на мессе в Сен-Реми, но не имел возможности поговорить, на которую хотел произвести впечатление и передавал ей свои стихи, вкладывая листки в требник. Гордячка пожимала плечами, комкала исписанный тонким наклонным почерком листок и выбрасывала его. Я часами просиживал за письменным столом, сочиняя нескладные вирши александрийским стихом. Поэзия — сложная штука. Считается, что вдохновение посещает поэтов, когда они любуются луной или смотрят на волнующийся океан, и тогда их охватывает лихорадка творчества, превращающая слова в чувственные аллегории. Все происходит совсем иначе. Поэт вкалывает, как столяр, обстругивающий рубанком кусок дерева. Мучишься, потеешь, не спишь до рассвета — рожаешь хиленькое четверостишие. Я сидел в «Бальто» и марал бумагу. «Марать бумагу» — не более чем фигура речи: муза меня игнорировала, и я часами смотрел на чистый лист бумаги с заголовком «Поэма № 1» и двумя первыми строчками:

Я застопорился: …сияет… сияет… Что происходит с солнцем дальше? По небу тянется шлейф облаков, дует легкий ветерок. Нет, похоже на метеосводку. Я отверг облака и зефир. Небеса были пусты. Рембо мог спать спокойно. «Бальто» — не лучшее место для сочинительства. Меня то и дело отвлекали: друзья подходили поздороваться, спрашивали, как идут дела, предлагали сыграть в настольный футбол или в шахматы.

— Спасибо, не сегодня, — отвечал я, давая понять, что занят очень важным делом и меня лучше не трогать.

У меня перед глазами был печальный пример страдавшего недержанием письменной речи Павла Цыбульки, чей монументальный труд занимал три столика. Во второй половине дня он всегда сидел в «Бальто». Павел работал ночным портье в дорогом отеле, где очень ценили его утонченные манеры и талант полиглота. Он много лет работал над гигантской монографией и, несмотря на все превратности судьбы, несчастья, случайности и всеобщее безразличие, не отказывался от своей миссии.

— Такова общая участь исключительных личностей, стремящихся реализовать свое призвание, которое навечно занесет их имя в историю рода человеческого, — объяснил он, когда я спросил, стоит ли тратить столько сил на работу, не приносящую ни денег, ни славы. — Если следовать твоей мещанской логике, Кафка должен был играть после работы в бильярд, а не писать книги, а Ван Гогу следовало стать торговцем красками.

* * *

За три года до моего появления в клубе расстроенный Кессель вернул Павлу его толстую, перевязанную шпагатом рукопись.

— Я предупреждал, что ни один современный издатель не станет читать рукописный текст, тем более такого объема, — сказал он. — Ты должен все перепечатать.

— Я не машинистка, печатаю двумя пальцами, так что это займет уйму времени.

— Ты можешь переработать монографию. У тебя ведь сохранился ремингтон, который я тебе одолжил?

— Лента скукожилась, печатает только красным шрифтом.

— Так купи новую. — Кессель достал бумажник.

— Спасибо, Жеф, не нужно. У меня есть деньги, я могу купить две-три ленты.

Павел три года перепечатывал рукопись, листок за листком, пользуясь левым мизинцем и средним пальцем правой руки. Текст был плотным, но Павел проявлял упорство. Каждая страница, написанная рукой бывшего дипломата, превращалась в полторы страницы машинописного текста. Всего получилось две тысячи сто тридцать четыре страницы, не считая ста страниц оглавления, именного указателя и библиографии.

— Дело сделано. Я закончил.

Павел взглянул на лежавшую перед ним кипу рукописных страниц и облегченно вздохнул. Он смотрел на труд всей своей жизни, который должен был принести ему мировую известность. Мы верили ему на слово. «Брестский мир: дипломатия и революция» был издан после войны на чешском языке и переведен на русский. Изначально объем монографии составлял тысячу семьсот восемьдесят семь страниц плотного текста. Когда Павел проходил стажировку в чешском посольстве в Москве, ему несказанно повезло: он получил доступ к секретным архивам. Английские и американские университеты ссылались на него как на авторитетного специалиста по этому периоду российской истории. В эмиграции Павел дополнил книгу, вернув в нее изъятые по цензурным соображениям места. Павел все время напоминал нам, что Брестский договор имел решающее значение. Он был важнее и Версальского, и Венского, и любого другого договора в истории планеты. Кессель и Сартр свели его с парижскими издателями — эти двое знали всех, — но их рекомендаций оказалось недостаточно. Издатели были вежливы, любезны, а некоторые даже милы. Издательский мир признавал значение работы Павла, всю ценность и исключительность документальной базы, но дело всякий раз проваливалось. Игорь утверждал, что исторический труд объемом больше тысячи страниц «неиздаваем».

— Особенно труд на тему, которая интересует всех как прошлогодний снег, — уточнял Томаш в отсутствие Павла.

Приложив нечеловеческие усилия, решив бесчисленные дилеммы, ответив на кучу вопросов, преодолев массу сомнений и потратив годы на тяжкий труд, Павел принялся резать по-живому, и в его монографии остались тысяча двести тридцать две неужимаемые страницы.

— Короче сделать невозможно. Я убрал технические детали, юридические уточнения, дипломатические отчеты и телеграммы. Сохранил исторический и социальный контекст, фундаментальные цели — политические и военные. Оставил голую суть событий. Если продолжить «кастрацию», получится историческая оперетка. Теперь пусть либо печатают как есть, либо отказываются от проекта.

Они отказались. Посоветовали для начала издать книгу на английском. Если дело выгорит в Америке, проблем не будет. Павел взялся за перевод. Он все еще ждал ответа от одного молодого издателя, которому Кессель передал рукопись. Мы чувствовали, что идея издания на английском языке его не вдохновляет, и это сказывалось на темпах работы. Если нам становилось скучно и разговор затухал, достаточно было спросить Павла, как у него дела, и он принимался яростно стучать на машинке, чтобы не отвечать.

— Ты хоть немного продвинулся? — поинтересовался я.

— Не хочешь прочесть и высказать свое мнение?

Я постеснялся признаться, что должен как можно быстрее справиться с «Утром магов», четырнадцатью номерами «Планеты» и Керуаком, и сказал:

— Мне нужно готовиться к экзаменам, Павел. Приходится заниматься день и ночь. Я прочту твою книгу на каникулах.

— А сейчас чем ты занят?

— Ну, это… Я пишу исследование о поэзии.

— Доклад?

— Да.

— Насколько мне известно, в выпускном классе на занятиях по истории проходят темы «Первая мировая война» и «Русская революция».

— Все верно.

— Ты можешь сделать сообщение о Брестском мире. — Он подтолкнул ко мне кирпич в две тысячи сто с небольшим страниц. — Заодно проверишь свои знания. Будь осторожен, Мишель, это единственный экземпляр.

— А что будет, если я его потеряю, если в квартире случится пожар или меня затопят соседи? Ты меня возненавидишь. Нет уж, лучше я буду читать здесь. Договорились?

* * *

Павел ликовал. Наконец-то его талант признали. Он получил письмо от молодого издателя. Тот написал, что труд Павла вызвал у него безусловный интерес, что он хочет назначить встречу и все обсудить. Павел позвонил в издательство прямо из «Бальто», и на редкость любезная секретарша попросила его приехать. Никогда еще дело не слаживалось так стремительно. Все мы были счастливы за него. Он заказал бутылку игристого, чтобы отпраздновать великое событие. Ему надавали кучу советов: настаивай на собственных условиях и ни в коем случае не показывай, что ждешь подписания договора как прихода мессии.

Я решил оставить в покое солнце и выбрать другую тему, например весну с робкими ласточками или жаркое лето с золотящимися полями пшеницы и алыми маками, и тут вернулся Павел. У него было землисто-бледное перевернутое лицо.

— Хочешь пива?

— Давай.

Я передал заказ Жаки. Павел пребывал в прострации. Я не решался спросить, что за катастрофа случилась. Жаки принес пиво, Павел залпом осушил свою кружку — так, словно умирал от жажды, после чего выпил мое, разбавленное лимонадом, и рыгнул.

— Ему не понравилось?

— Напротив, очень даже понравилось. Он поздравил меня с успехом, сказал, что прочел на едином дыхании, что никогда раньше не видел труда такого объема.

— Тогда в чем проблема?

— В войне четырнадцатого года. Его интересует только война в Алжире.

— Так зачем же он прислал то письмо?

— Из-за Романа Сташкова.

— Кто это такой?

— Прочел бы мою книгу, знал бы.

— Не вредничай, Павел.

— Это случилось в конце ноября семнадцатого года. Мрачный период истории. В начале месяца большевики совершили переворот и свергли правительство Керенского. Их власть держалась на волоске. Чтобы революция не захлебнулась, они вынуждены были пойти на мирные переговоры с немцами. Заключить мир любой ценой. Заправлял всем Троцкий. Немцы получали возможность отвести увязшие на русском фронте войска, перебросить части на Западный фронт и выиграть войну благодаря серьезному подкреплению. Переговоры должны были проходить в Брест-Литовске — там находился немецкий Генштаб. Русская делегация под руководством Каменева являла собой символический симбиоз из солдат, женщин и пролетариев. Уже на вокзале, в момент отъезда, Каменев сообразил, что в составе делегации нет ни одного крестьянина, хотя этот класс составлял восемьдесят процентов населения страны. Большевистское правительство хотело создать впечатление, что его поддерживает весь народ, и Каменев отправил порученцев на поиски крестьянина. В пустынном заснеженном Петербурге они наткнулись на бородатого старика со всклокоченными волосами, в грязной одежде. Он сидел у костра, на ящике, и ел воблу. Его включили в делегацию как представителя революционного крестьянства. Роман Сташков — так его звали — выделялся на банкетах грубыми манерами, несдержанностью и неуместной веселостью. Роман никогда в жизни не пил шампанского и не ел досыта. Он не привык к ножу и вилке, вытирал пальцы о скатерть, похлопывал по плечу грозного генерала Макса фон Хоффмана и рассмешил бесстрашного князя Эрнста фон Гогенлоэ, сунув серебряные столовые приборы в карман тужурки. Сначала немцы сочли его хитроумным притворщиком, пытающимся выведать их секреты, и только два месяца спустя осознали, что имеют дело со случайно затесавшимся в делегацию мужланом. Самое забавное, что Сташков вымогал деньги у Каменева, угрожая бросить дело. Он ничего не знал ни о войне, ни о том, что было поставлено на карту, но вошел в историю как один из переговорщиков. Издатель хочет, чтобы я написал его историю.

— Он прав. Выйдет потрясающая книга.

— Ты так думаешь?

— Потом ты сможешь издать главный труд своей жизни.

— Правда?

— Конечно. Что ты ответил на предложение?

— Послал издателя к черту!

10.

Мы виделись после занятий. Сначала было так: тот, кто освобождался первым, шел встречать другого. Камилла старалась не подходить слишком близко к лицею Генриха IV, чтобы не столкнуться с братом. Она попросила меня ни в коем случае с ним не разговаривать, сказав, что он только с виду такой милый, а на самом деле — опасный лицемер. Я тоже держался в стороне от Фенелона — не хотел становиться объектом слишком пристального внимания и слушать глупые смешки лицеисток. Мы встречались на полдороге, в Венской кондитерской на улице Л’Эколь-де-Медсин. Пили кофе со сливками, ели яблочный штрудель и долго разговаривали. Если погода была хорошая, мы бродили по бульвару Сен-Жермен или по набережным. По непонятной причине Камилла отказывалась дать мне номер своего телефона, но я узнал его через справочную. Она запретила звонить ей домой, сказала, что все и так очень сложно. Я не стал задавать вопросов. Когда Камилла говорила: «Это очень сложно», следовало принимать ее слова как данность. Непреодолимое и необъяснимое препятствие. Я предполагал, что у нее очень строгие родители, этакие пуристы-моралисты. Мать-ирландка, непримиримая пуританка, никогда не отступающая от принципов. Чуточку обветшалых принципов, но ни один викторианский роман не был бы написан, не будь воспитание дочерей серьезной проблемой. Я был наивен и полон иллюзий.

Когда Камилла оставалась одна, она сама звонила мне, а поскольку Жюльетта всегда успевала снять трубку первой, они очень скоро познакомились. Иногда Камилла разговаривала с Жюльеттой дольше, чем со мной. Случалось, она обрывала разговор на полуслове и вешала трубку. Мне приходилось отражать ежедневные атаки Жюльетты, желавшей знать, как выглядит Камилла, чем она занимается, куда мы ходим. Я молчал, и моя любопытная сестра задавала вопросы о Камилле. Она мечтала познакомиться с «девушкой брата», но получила категорический отказ.

Утром и днем мы встречаться не могли. В четверг тоже — кто-нибудь из ее братьев всегда ошивался рядом. Увидеться в субботу было крайне сложно, а в воскресенье попросту невозможно. Я сопоставил факты, выслушал авторитетные мнения Леонида и Саши и решил, что у Камиллы счастливая, сплоченная и властная семья. Главный недостаток сплоченных семей заключается в том, что присутствие всех членов семьи в одном месте считается доказательством всеобщего счастья. Однажды мы гуляли по улице Бонапарта, и вдруг Камилла шмыгнула на мостовую и спряталась между машинами. Мимо прошли трое парней. Я узнал ее старшего брата, с которым познакомился у редакции «Планеты». Самый младший внимательно посмотрел на меня, и я понял, что сталкивался с ним в лицее. Они не остановились, продолжая что-то обсуждать. Камилла вынырнула из-за машины и спросила дрожащим голосом:

— Они меня заметили?

— Вроде нет.

— А тебя?

— В чем проблема?

— Если нас увидят вместе, будет скандал.

Я был расстроен странным поведением Камиллы, но Саша меня утешил:

— Не стоит беспокоиться. Она ведь не сказала, что больше не хочет вас видеть?

— Нет.

— Значит, жизнь продолжается. Придется привыкать, отношения между мужчиной и женщиной не бывают простыми. Показывайте ваше произведение.

Я отдал ему листок. Он прочел за три секунды и спросил:

— Вы называете это стихами?

— Я предупреждал, что не умею сочинять.

— Рисовать вы тоже не мастер. Ваше будущее в сфере искусств кажется мне сомнительным.

— А что, если я позаимствую стихотворение у какого-нибудь великого поэта?

— Если она его опознает, выйдет неловкость. Будете выглядеть идиотом. У меня есть предложение получше.

* * *

Так Саша разработал поэтическую стратегию. Он сказал, что будет снабжать меня стихами. Я смогу читать их Камилле. Мне даже не придется врать, приписывая авторство себе. Чем меньше я буду болтать, тем лучше все пройдет. Нужно пустить все на самотек. Ничего не объяснять. Художнику незачем оправдываться.

— Если она вдруг задаст неудобный вопрос, не отвечайте. Улыбайтесь. Если сумеете, возьмите ее за руку, крепко сожмите и посмотрите прямо в глаза. Используйте улыбку как оружие, Мишель.

Он написал стихотворение на обороте конверта. Очень быстро. Не раздумывая, не поднимая глаз. Строки ложились на бумагу так же легко, как струится вода в фонтане. Саша протянул мне конверт, сказал, что я должен выучить эти двенадцать строк наизусть и вернуть написанное ему.

— Если у вас еще и память дырявая, пеняйте на себя. Уйдете отсюда, когда выучите стихотворение. Проверять вас я не стану. Мы не в школе.

— Я боюсь забыть текст.

— Думайте о ней — и не забудете. А если забудете, значит вы недостойны девушки. У меня всего одно условие. Вы ничего не измените в этом стихотворении, ни одной запятой. Я вам доверяю. Если Камилле понравится, я дам вам еще.

— Я могу выучить сразу несколько.

— Слишком плодовитый поэт вызывает подозрение. Поэзия требует времени. Стихи не штампуются конвейерным способом. Писатель может встать утром и сказать себе: я напишу пятьдесят строк, пятьсот строк или тысячу слов. Если так скажет поэт, значит он обманщик. Это как бриллианты. Если их гребут лопатой, они не имеют никакой ценности.

Мне ни на мгновение не пришло в голову попросить время на размышление, отказаться или прочесть, чтобы понять, нравятся мне стихи или нет. Саша был моим спасителем. Я согласился. Безоговорочно. Не задал ни одного вопроса, боясь, что он передумает. Или что Камилла встретит поэта — настоящего.

В магазин вошел клиент. Пока Саша его обслуживал, я прочел стихотворение, и меня поразила ясность слога. Я перечитал его, закрыл глаза и повторил про себя. Я видел Камиллу. Держал ее руку в своей и улыбался.

— Ну как? — спросил Саша.

— Очень красивое стихотворение.

Он улыбнулся. Взял конверт, разорвал на мелкие клочки и бросил их в корзину.

— Спасибо за все, что вы для меня делаете, Саша.

Когда я шел через Люксембургский сад, меня одолело сомнение. Вдруг я забуду текст? Может, стоит подстраховаться? Я достал листок, чтобы записать стихотворение. Я не клялся, что не стану этого делать, но подумал о Саше и еще раз мысленно повторил стихотворные строки. Я знал: оно отпечаталось у меня в мозгу навечно.

11.

Именно в это время я придумал для себя внешний образ, которому следовал много лет: небрежность в одежде — рубашка навыпуск, широкие вельветовые брюки и черные тенниски, — всклокоченные волосы, предмет моих нынешних ностальгических сожалений. Маму мой вид ужасно раздражал.

— Ты сегодня мылся? Ты стал редко принимать душ! В чем дело? Немедленно отправляйся в парикмахерскую!

При ней я старался выглядеть прилично — противостояние было не в моих интересах, но перед выходом на улицу взъерошивал волосы и выдергивал рубашку из штанов, чтобы напоминать только что вылезшего из постели человека. Следующий «пропускной пункт» находился на крыльце лицея. Вахту нес Шерлок.

— Вы, часом, не забыли, где находитесь, Марини? Здесь не цирк, а вы не участник группы «Битлз». Хочу напомнить: теннисные тапочки надевают на урок физкультуры, а экзамен на степень бакалавра сдается устно, и не в гимнастическом зале. Что за вид?

Приходилось хитрить, прибегать ко всяческим ухищрениям и выдумкам, чтобы обойти законы благопристойности. Я был такой не один, эпидемия распространилась и на других учеников. Мы были единомышленниками, членами сопротивления. Нас как будто запихнули в скороварку и перекрыли кислород. Температура росла, но крышка не поддавалась. Нам приходилось бороться со всесильной «железной рукой» мира взрослых, но мы не сдавались, наступали, отвоевывали независимость, пядь за пядью, радовались даже маленькой победе. Каждое поражение только укрепляло нашу решимость. Мы знали, что возьмем верх, потому что были моложе и наши ряды все время пополнялись. В конце концов они сдадутся.

* * *

— У меня для тебя подарок.

— Какой? — удивилась Камилла.

Я долго выбирал место. Мне казалось нелепым изображать поэта в дальнем зале Венской кондитерской под гул голосов посетителей. Я пытался решить, куда повести Камиллу — на набережную или на площадь Фюрстенберг, но ноги сами принесли нас к фонтану Медичи. Он притягивал к себе людей как магнит. Я сделал глубокий вдох и… ничего. Черная дыра. Голова была пустой и легкой, как шарик для игры в пинг-понг. Я тужился, тщетно пытаясь вспомнить чертово стихотворение, но слова испарились из памяти. Возможно, я был его недостоин. В голову пришло название — «Мольба об исчезнувшем стихотворении», дело было за малым — написать его. Неужели я становлюсь поэтом? Камилла заметила, как я напрягся, и спросила:

— В чем дело, Мишель?

Я смотрел ей в глаза и лихорадочно шептал:

Камилла смотрела на меня, приоткрыв от удивления рот. Легкий ветерок ерошил ей волосы.

— Просто замечательно, Мишель!

— Да.

— Ты их написал?

На этот вопрос ответ был готов заранее. Я прикрыл ее руку своей. Улыбнулся, устремив задумчивый взгляд на волшебный фонтан. И мы остались в саду до закрытия.

* * *

Так началась моя «карьера» поэта. Гордиться было нечем, но худшего я избежал. Не выдал свою истинную сущность. Пусть тот, кто всегда говорил только правду, никогда не отвечал «да», произнося про себя «нет», не пытался скрыть от окружающих свою некомпетентность, невежество и несостоятельность, первым бросит в меня камень. Те, кто улыбались через силу или демонстрировали интерес, когда им было плевать на рассказ собеседника, поймут меня. Я не гордился собой, но выбора не было. Двусмысленное положение, в котором я оказался, бесило, но я убеждал себя, что главное — поэзия и разделенные эмоции. Я сделал несколько тщетных попыток приманить к себе вдохновение, но вся моя пачкотня отправилась прямиком в мусорную корзину. Должен ли человек считать свою ограниченность предопределением свыше? Мне следовало смириться и брать, что дают, сражаться имеющимся оружием и помнить, что мечта — то есть цель — оправдывает средства.

* * *

— Ей правда понравилось?

— До ужаса. И я говорю это не для того, чтобы польстить вам.

— Я очень рад, Мишель. Вы даже не представляете, как я счастлив! Эти стихи из другой эпохи. Честно говоря, я сомневался. Не знал, оценит ли она.

Саша повесил сушиться последние фотографии и объявил:

— Это нужно отпраздновать.

Мы прошли в служивший кухней закуток. Он взял бутылку пастиса и налил два стакана до краев.

— Я столько не выпью.

— Так не пойдет, мой милый. Все поэты пьют, Мишель. Чем больше пьют, тем лучше пишут.

— Неужели? Это обязательное условие?

— Мои любимые поэты пили много. Да, они страдали. Если не испытываешь боли, если у тебя хоть чуть-чуть не кружится голова, стихи выходят пресными. Лучшие поэты жестоко страдали и были алкоголиками. Исключения из этого правила крайне редки.

Мы выпили за поэтов и поэзию. Никогда прежде я не видел Сашу таким веселым и воодушевленным.

— Я бы хотел получить еще одно стихотворение.

— Я вас предупреждал, Мишель, маленькими дозами. Каждое новое стихотворение должно казаться плодом долгого и мучительного труда. Вы ведь не туфли ей дарите. Необходима тайна, загадочность.

Он взял конверт, перевернул его и, как и в первый раз, мгновенно написал стихотворение. Легко, без задержек и исправлений. Саша не мог сочинить его при мне. Сколько же стихов хранится у него в памяти? Он протянул мне конверт.

— Я выучу его наизусть.

Дома, после ужина, я решил проверить Сашину теорию на деле и налил себе виски. Папа любил выпить стаканчик в субботу вечером. Виски его веселил. У напитка был привкус лекарства, он обжег мне горло. Я попытался допить до конца, но не смог и вылил остаток в раковину. В животе разгорался пожар. Я сидел, положив перед собой чистый лист бумаги, голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Ощущение было восхитительное. Я чувствовал себя пьяным страдальцем и промучился полночи. Сашино правило на меня явно не распространялось. Вдохновение так и не пришло. Я ждал, что перо запорхает по бумаге и заполнит ее волшебными строками, но не мог написать ни слова, ручка как будто прилипла к пальцам. Другой рукой я держался за живот. Заявляю со всей ответственностью: виски не подействовал и не помог мне стать поэтом. Очевидно, тайна творчества заключается в чем-то другом.

* * *

Мост Искусств на склоне дня. Зажглись фонари. Мы стоим и смотрим на Новый мост, на башни Нотр-Дама, отражение платанов на серебристой воде, заснувшие на ночь баржи. Мы не в Париже, а в каком-то волшебном, отделенном от остального мира пространстве. Никто не в силах противиться его чарам.

Так пристально она никогда на меня не смотрела. Ее взгляд был ясным, глаза сверкали. Я ждал, что Камилла о чем-нибудь спросит, но она просто взяла мою руку и крепко сжала. Мы молчали. Слова были не нужны.

* * *

Есть такая пословица: «Коготок увяз — всей птичке пропасть». Я оказался в ловушке, отрезал себе путь к отступлению. Признать свою вину, сказать: «Я тебя обманул» — легко. Признаться: «Я ничто, иллюзия. Во мне нет ничего особенного или оригинального» — невозможно. Произнести подобное — значит отречься от себя. И ты молчишь. Продолжаешь в том же духе. В тот день, в 18.45, я понял, что такое порочный круг.

12.

Мы решили сходить в «Синематеку». В память о нашем судьбоносном столкновении молча постояли на тротуаре, почтительно склонив голову. «Кто первым засмеется, покупает билеты!» — сказала она. Платить пришлось мне. Начинался дождь, и мы пошли в зал, не поинтересовавшись программой. Народу было не много. Свет погас, на экране появились титры. Через несколько минут я понял, что знаю, кто играет главного героя. Тибор Балаж избавился от морщин, сбросил вес и выглядел лет на десять моложе. Тот, кого называли венгерским Марлоном Брандо, изображал героического партизана, пускал под откос поезда, казнил гестаповца, жертвовал собой, чтобы спасти товарищей, молчал под пыткой и шел на расстрел, крикнув на прощание: «Да здравствует свободная Венгрия!» На последнюю фразу социалистическая цензура закрыла глаза.

Я рассказал Камилле, как мы познакомились, как он сбежал и вернулся на родину. Она сказала, что он «красив, как Бог, и полон животной мужественности». Кино — искусство обмана и иллюзий. Я умолчал об Имре, об их с Тибором трагической любви и о цыпленке. Женщины должны безгранично доверять звездам экрана.

— Хочешь, сходим как-нибудь в клуб? Я познакомлю тебя с друзьями.

— По-моему, шахматы — ужасное занудство.

* * *

На выходе из «Синематеки» мы столкнулись с Уильямом Делезом. Он вымок под дождем и отряхивался, как пудель, так что брызги летели на окружающих. Я не успел увернуться, и он в порыве дружеских чувств звучно хлопнул меня по спине:

— Давно не виделись. Куда ты исчез? Я больше не могу держать тебе место в зале.

— Познакомься, Камилла, это мой друг Уильям. Он киношник.

— Вы снимаете фильмы?

Уильям не устоял: желание поговорить о кино оказалось сильнее, он пропустил сеанс, и мы зашли в бистро выпить кофе.

— Мишель рассказал мне о вашей встрече. Началось все красиво, но потом слегка затянулось — на мой вкус. Необходимы потрясения, иначе фильм выйдет скучным. У меня появилась идея получше. Начало не меняем, но потом герой встречает другую девушку, путает ее с первой, она оказывается голландкой, они седлают велосипеды и отправляются открывать мир. Я написал сценарий за месяц. Назвал «Летние обещания». Многие прочли — всем понравилось. Я жду решения насчет финансирования. Мой будущий продюсер приятельствует с одним из членов комиссии. Мы сделали предложение Жан-Клоду Бриали.[179] Он сейчас на съемках, а два дела одновременно делать не умеет. Я постараюсь протыриться в ассистенты к режиссеру его следующей картины, тогда смогу сам с ним поговорить. Вот, прочти сценарий, потом расскажешь, как тебе. Это седьмой вариант.

С этими словами Уильям положил на стол брошюру в полторы сотни страниц. Я много раз просил у него сценарий — мне было любопытно, как он интерпретировал нашу историю, — но так и не удостоился этой чести, а тут — нате вам! — увидел женщину и распустил хвост. Я полистал сценарий и обнаружил, что герои между двумя диалогами иногда слезают с велосипедов, но разговора не прерывают. Революционная идея Уильяма заключалась в том, что он хотел снять свой фильм в реальном времени, единым кадром без монтажных соединений.

Когда Уильям увлекался, его было не остановить. Он знал о французском кино абсолютно все — актеров, продюсеров, режиссеров — и сообщил нам массу увлекательных, неизвестных прессе деталей. У нас на глазах творилась история национального кинематографа. Он взял руку Камиллы и заглянул ей в глаза:

— В жизни ты намного лучше.

— Почему ты так говоришь? — удивилась Камилла.

— Мишель нарисовал твой портрет-робот — вроде полицейского фоторобота, на нем у тебя была очень странная голова.

Я попытался пнуть Уильяма ногой под столом, но промахнулся.

— Ты нарисовал мой портрет?

— Попробовал. Чтобы найти тебя, — пролепетал я.

— Хотелось бы взглянуть.

— Мне не удалось передать сходство. Я его порвал.

— Ты ничего не потеряла, — вмешался Уильям. — Портрет был в кубистическом стиле.

На сей раз мой удар достиг цели.

Уильям решил разрядить обстановку и принялся изображать охоту на муху. Он крутил головой, замахивался, будто ловил назойливое насекомое, разжимал кулак, муха улетала, и все начиналось сначала. Камилла весело хохотала.

— Ты умеешь ездить на велосипеде? — спросил он.

— Конечно.

— Хочешь сняться в моем фильме? Ты будешь великолепна.

— У меня нет на это времени. Я готовлюсь к экзаменам.

— Не сейчас. Летом. Роль отличная.

— Все равно не смогу.

— Я дам тебе свой телефон. Прочтешь сценарий — звони в любой момент. Поговорим.

Уильям встал, собрал свои газеты и сказал:

— Кстати, Мишель, я видел твои фотографии. Очень неплохо.

— Тебе понравилось?

— Для начинающего недурно. А скажи-ка, твой друг из «Фоторамы» сможет проявить для меня несколько пленок?

— Спроси у него.

— Он дороговато берет.

— Я ему не платил, он получил процент с продаж.

Уильям так торопился уйти, что забыл заплатить по счету.

— Занимаешься фотографией?

— Пытаюсь.

— Ты мне не говорил. Можно посмотреть снимки?

— Если хочешь.

— Твой приятель Уильям ко мне подкатывался?

— Забудь. Он просто не может иначе.

* * *

Через стекло витрины «Фоторамы» я видел, как хозяин мастерской раскладывает на полках пленки. В правой витрине были выставлены черно-белые фотографии шторма и людей на пирсе, борющихся с ветром и непогодой.

— Они твои? — спросила Камилла.

— Мои сейчас внутри. Они месяц простояли в витрине, и несколько штук продались.

Я толкнул дверь, и мы вошли.

Хозяин расплылся в улыбке, как будто обрадовался моему приходу:

— Как поживаете?..

Моего имени он вспомнить не смог.

— Я бы хотел показать мои снимки подруге.

— Они для того тут и выставлены. Позвать Сашу?

— Он же не работает по четвергам…

— Сейчас он приходит каждый день. Мы получили роскошный заказ от Министерства культуры. Первая съемка плафона Шагала в Опера Гарнье.[180] Саша, — крикнул он, — тут ваш любимый фотограф.

Мы прошли в соседнее помещение, служившее выставочным залом. Камилла остановилась в центре и начала медленно поворачивать голову, разглядывая фотографии на стенах.

— Вот эти твои, — сказала она, кивнув на правый угол.

Она была совершенно уверена, что угадала, и, не дожидаясь подтверждения, подошла к снимкам фонтана Медичи и долго вглядывалась в изображение.

— Они великолепны, Мишель.

— Правда?

— Конечно. Ты один мог так это снять. Были бы у меня деньги, я бы их купила.

— В этом нет необходимости, мадемуазель.

Появился Саша, одетый в любимую холщовую рубашку. Он осунулся, глаза были красные, как у человека, не спавшего много ночей подряд.

— У меня есть запасной комплект, и я с радостью подарю его вам.

— Это как-то неловко…

— Снимки вам не нравятся?

— Ну что вы, они потрясающие.

— Тогда мы воспользуемся присутствием автора — он их подпишет. Не возражаете, Мишель?

Саша прошел к столу, вынул из ящика белый конверт, достал из него пять снимков и разложил на прилавке. Я написал на обороте каждого оттиска: «Камилле» — и расписался.

— Храните их очень бережно, мадемуазель. Через двадцать-тридцать лет они будут стоить целое состояние.

— Я не удивлюсь, — спокойно ответила Камилла. — Мишель — творческая личность, он пишет замечательные стихи.

— Надо же, как интересно! — воскликнул Саша, хитро улыбнувшись. — Почему вы никогда мне об этом не говорили? Я был бы рад прочесть при случае.

— Не выйдет, — покачала головой Камилла. — Мишель никогда не записывает свои стихи. Он просто читает их мне.

— Мишель прав, на слух поэзия воспринимается лучше.

Саша положил подписанные фотографии в конверт и протянул его Камилле:

— С наилучшими пожеланиями от заведения.

— Большое спасибо. Это очень трогательный подарок. Мишель сказал, что вам понравилось «Утро магов».

— ?..

Я не знал, куда деваться, и незаметно подал Саше знак: «Умоляю, не выдавайте меня!».

— Невероятная книга! — сказал он.

— Я тоже так думаю, а вот Мишель никак ее не осилит.

— Ты же знаешь, Камилла, я сейчас не могу отвлекаться. Вот сдам экзамены и на каникулах обязательно прочту.

— Поддержите меня, Саша, скажите ему, что «Утро» — увлекательнейшая книга.

— Совершенно с вами согласен. Авторы высказывают спорные идеи, но меня восхищает их нонконформизм. Они разворошили муравейник.

— Вот видишь, Мишель!

— Я все понял, Камилла. Нам пора, мы и так оторвали Сашу от работы.

— Знаете, Мишель, у Камиллы очень интересное лицо. Почему вы ее не снимаете?

— Она не любит фотографироваться.

— Камилла… Я могу называть вас по имени?

— Ну конечно!

— Так вот, Камилла, предложите Мишелю обмен: вы ему позируете, а он дарит вам стихотворение. Внакладе вы точно не останетесь, как думаете?

— Не знаю, согласится ли он.

— Давайте, Мишель, слово за вами.

Присутствие Камиллы спасло Сашу от моих жарких объятий.

* * *

Так я сделал первые снимки Камиллы. Она потребовала «залог», и я записал все стихотворения, не изменив ни строчки. Запас скоро закончился, пришлось снова обращаться за помощью к Саше. Он снабжал меня «поэтической продукцией», хоть и не слишком щедро, зато печатал большие, контрастные, с четкими линиями фотографии Камиллы и отказывался брать за это деньги. Как-то раз я сказал, что чувствую себя ужасно неудобно из-за того, что пользуюсь плодами чужого вдохновения, а сам ничего сочинить не могу. Саша ответил, что стихи принадлежат тем, кто их любит, и он совершенно счастлив, что помогает доброму делу.

* * *

Камилла считала, что я слишком много снимаю, а стихов пишу мало. Я объяснил, что стихосложение требует куда больше усилий и времени, так что одно стихотворение вполне равнозначно нескольким фотографиям.

— Потрясающие стихи, Мишель.

— Знаю.

— Только очень грустные… как и все остальные.

— Я хочу за него фотографию. Одну-единственную.

13.

Письмо было от нашего семейного адвоката мэтра Фурнье. Я обнаружил его, перебирая конверты, оставленные почтальоном на коврике консьержей. Меня застукали за курением, я ждал гневного письма из лицея и вдруг заметил этот конверт. Мэтр не в первый раз писал маме на домашний адрес, и не знаю почему, я вдруг решил прочесть именно это письмо. Возможно, из-за царившей в доме тишины. Уже несколько месяцев атмосфера в доме была застывшей, словно никаких проблем вовсе не существовало. Мама часто повторяла естественным, хорошо поставленным голосом, подкрепляя свои слова сияющей победительной улыбкой:

— Все в порядке, дорогой. Ничего не происходит. Не волнуйся.

Папа звонил по воскресеньям, вечером, и мы с Жюльеттой по очереди с ним говорили. Мама сидела в кресле и читала «Пари матч».

— Как дела в лицее?

— Нормально.

— Рад это слышать.

— А у тебя что?

— Все очень непросто. Работаю как зверь.

В первое время я всегда спрашивал, какая погода в Бар-ле-Дюке, он отвечал: «Замерзаем» или «Льет как из ведра». Наши беседы длились несколько минут; прощаясь, он всегда говорил: «Целую тебя, дорогой мой. До следующей недели».

В Париже папа бывал нечасто. Приезжал ненадолго, встречался с поставщиками и возвращался последним поездом, чтобы не тратиться на гостиницу. Он назначал мне встречу в бистро — и опаздывал на час. Как-то раз мы вообще не увиделись, потому что ждали друг друга в разных кафе на площади Республики. Я всегда провожал его на метро до Восточного вокзала. Он долго надеялся, что у них с мамой еще есть шанс спасти брак, говорил: «Когда у мужа и жены нелады, лучше на время расстаться, успокоиться, подвести итоги, взглянуть на ситуацию под другим углом».

— Брак как погода, понимаешь? После грозы небо всегда становится синим.

Учитывая результат, эта теория себя не оправдала.

Однажды у меня появилось странное и какое-то неприятное чувство. Папа прибежал на встречу с опозданием, он запыхался и все время ворчал, ругал «чертовы парижские пробки», вонь от выхлопных газов и грязь на улицах.

— Безумие какое-то! Не понимаю, как я мог так долго выносить этот город. Здесь совершенно нечем дышать.

Я смотрел на него — и не узнавал.

* * *

Когда я прочел злосчастное письмо, кровь застыла у меня в жилах. Захотелось вернуться и высказать маме все, что я о ней думаю. Нужно было предупредить папу о готовящемся против него заговоре, чтобы он успел выработать стратегию защиты. Мне удалось дозвониться в магазин.

— Возникла одна проблема, папа. Мы должны немедленно увидеться.

— Скажи, в чем дело.

— Не по телефону. Дело слишком серьезное.

— Ты что-то натворил?

— Нет. Речь о маме.

Он сказал, что приедет, а заодно повидает нового поставщика в Булони. Мы встретились в пивной напротив Восточного вокзала. Посетителей было так много, что мы едва слышали друг друга. Папа принес пачку каталогов итальянских осветительных приборов. Он дал мне один, чтобы я оценил качество, и сказал, что будет рекламировать их в Лотарингии.

— Как тебе?

— Я не разбираюсь в люстрах.

— Они опередили нас на двадцать лет. Если все сложится как надо, я сорву банк! Только маме ничего не говори. Ты что, куришь?

— Закурил недавно.

— Дай сигарету.

Я протянул ему пачку «Голуаз» и коробок.

— Так что стряслось?

Я отдал ему письмо адвоката, и он начал читать с непроницаемым лицом.

— Вот мерзавец! Я ему платил, а он подложил мне свинью.

— Они еще не победили. Ты будешь защищаться?

Он пожал плечами и задумался.

— Пришлось бы искать лжесвидетелей, а это не по мне. Просить людей, которых не видел много лет, говорить гадости о твоей матери — это низко.

— Но она именно так и поступает — низко.

— Вина на мне, Мишель. Я покинул супружеское жилище, и все пошло прахом. У нас была прекрасная семья. Потом что-то сломалось. Мне казалось, у нас просто трудный период, через такое многие проходят, а когда все понял, было уже поздно.

— Дело во Франке?

— Нет. Мы с твоей матерью из разных социальных слоев. С этим ничего не поделаешь. Впрочем, некоторым удавалось. Мы не сумели.

— Ты не должен один оплачивать судебные издержки!

— Я бессилен. Элен представит десять заверенных свидетельств и заключение судебного исполнителя. Умеешь хранить секреты?

— Я больше не куплюсь на «дай слово настоящего мужчины»!

— Я мог доставить твоей матери неприятности, но мы нашли решение, которое устроило нас обоих.

— Какое?

— Не вмешивать в эту историю вас. Пообещай, что будешь молчать.

Деваться было некуда, и я пообещал.

— Мы договорились, что я возьму всю вину на себя, но платить мне не придется. У нас будет совместная опека. Вы живете с ней, мы встречаемся каждый второй уик-энд, половину каникул вы проводите со мной. Я плачу небольшие алименты на вас двоих и получаю от нее финансовое возмещение.

— Значит, ты обменял нас на деньги?!

— Не глупи, Мишель! Другого выхода просто нет, к войне я не готов!

— Ты не имел права! Не имел! Нужно было драться!

— Такова жизнь. По-другому не бывает.

— В конечном итоге ты неплохо устроился.

Я встал. Сунул в карман сигареты и пошел к выходу, но вернулся:

— Скажи мне, где Франк.

— И не подумаю! Незачем тебе это знать.

* * *

Я оставил письмо от адвоката на столике в прихожей. Мама удивилась, заметив, что оно распечатано, и я сказал, что вскрыл конверт по ошибке. В воскресенье позвонил папа. Жюльетта поговорила пять минут и протянула трубку мне.

— Скажи, что меня нет.

Он не мог не услышать. Мама оторвала взгляд от «Пари матч», улыбнулась, но ничего не сказала. Я отказывался разговаривать с ним несколько недель подряд. Долго. Эта история и сегодня стоит между нами.

* * *

Я никогда не рассказывал Камилле о своей семье, о Франке, о Сесиль, об их исчезновении, о распаде семьи и бегстве отца в провинцию. Говорят, время лечит раны. Стереть из памяти легко лишь тех, кого любишь не слишком сильно. Главенствующим чувством был гнев. Я задыхался от ярости, мне хотелось выплеснуть ее наружу, но я был бессилен. В моей душе поселилась ненависть. Камилла по неизвестным причинам отказывалась говорить о своей семье, так что мы были равны в своем сиротстве.

14.

Я надеялся избежать этого, но переоценил свои силы, хотя сопротивлялся до последнего. Существует предел, который не может перейти ни один из мужчин. Наша воля не способна противостоять законам мироздания. Моя судьба была решена где-то там, в глубинах космоса, поблизости от галактики Андромеда, между Орионом и Альдебараном. Камилла хотела составить мой гороскоп, для этого ей нужно было знать точное время моего рождения. Просьба показалась нелепой, но я не мог сказать ей это в лицо. Камилла свято верила в астрологию и злилась, если я высказывал сомнение. Я сказал, что роды были ужасно тяжелыми, что с мамой в больнице не было ни мужа, ни родителей и она все забыла.

— Ты родился в больнице «Пор-Руаяль», в центре Парижа!

После развода родителей все осложнилось, расставание, как все знают, пагубно действует на память. Не зная часа рождения, невозможно определить точное положение звезд, составить гороскоп, определить положение лунного узла,[181] планет в доме гороскопа[182] и восходящий знак. Я надеялся, что смогу не отвечать на эти дурацкие вопросы.

* * *

Наши с мамой отношения с каждым днем становились все лучше. Мы пришли к компромиссу и установили равновесие. Я соблюдал три правила, своего рода законный минимум: следил за своим внешним видом, получал приличные оценки и присутствовал на семейных застольях, главным из которых считался воскресный обед у дедушки Филиппа. По другим позициям мама оставила меня в покое. Неожиданная перемена в поведении произошла с ней после посещения семинара «Как провести переговоры и добиться успеха к обоюдной выгоде». Папа зря насмехался над маминым увлечением «американскими премудростями», они могли бы спасти его от нынешней унизительной Березины.[183] Однажды вечером меня ждал неприятный сюрприз.

— Кстати, тебе звонила Камилла, — сказала мама, передавая мне тарелку с тертой морковью.

— Правда?

— Она милая девочка. Буду очень рада с ней познакомиться. Пригласи ее в гости.

— Мы расстались десять минут назад. Зачем ей было звонить?

— Она хотела узнать час твоего рождения.

— И что ты ответила?

— Сказала, что ты родился в половине восьмого вечера, хоть и не поняла, почему она этим интересуется. Тебя я родила легко, а вот с Жюльеттой намучилась. Девочки всегда тяжелей достаются. Пусть Камилла составит и мой гороскоп. Я родилась двадцать восьмого января, в четыре часа утра.

— А я? — встряла в разговор Жюльетта.

* * *

Характер у Камиллы был неидеальный, но злопамятством она не отличалась и простила меня за вранье, тем более что могла наконец заняться моим гороскопом. Подруга ее матери держала салон предсказаний в квартире окнами на парк Монсури. Она пообещала сопоставить наши гороскопы и определить, что нас ждет в будущем.

— Ты не веришь, но я тебе докажу.

— Предвидения не существует, Камилла. Иначе все было бы слишком просто.

— На свете живут люди, наделенные знанием, посвященные, — они способны направлять нас.

— Лично я предпочитаю не знать.

Через несколько дней Камилла сообщила, что некая неожиданная помеха мешает составлению моей темы. Пролетев расстояние в миллион километров, комета Холмса вынырнула из глубин космоса между созвездиями Рак и Телец. Пока эта блестящая точка с веерообразным хвостом будет оставаться в пределах видимости, некоторым людям не избежать потрясений в жизни.

— Она говорит, что комета сводит вместе влюбленных.

— Как ты можешь верить в подобные небылицы, Камилла!

— Она сказала, это коснется и тебя.

— Мы с тобой не терялись. Твоя ясновидящая, случайно, не знает, сдадим мы экзамены или нет?

— Она определяет траектории, а не отрезки пути. Скоро ты получишь подтверждение.

Убежденность Камиллы, ее энтузиазм заставили меня изменить мнение. Картезианцы — скучные люди. Красотой наделена только фантазия.

* * *

Мы почти никогда не виделись по воскресеньям. У нее были обязательства по отношению к семье, которыми она не могла манкировать, а на все мои вопросы отвечала одно и то же:

— Не спрашивай почему! Если бы я могла, мы бы виделись! Но я не могу!

Во второй половине дня я шел в «Бальто». В клубе все время появлялись новые лица — из СССР, Югославии и Румынии. Новички говорили с уморительным акцентом — каждый со своим, особым, — носили старомодную одежду, к их лицам навечно приклеилось выражение тревожной недоверчивости. Всем им, как когда-то старожилам клуба, приходилось вступать в неравный бой с чиновниками, собирать бумаги и справки, доказывать, что с родины они уехали в пожарном порядке, чтобы избежать ареста и тюрьмы. Их опекали, подкармливали, пускали переночевать, связывали с изготовителями «настоящих» фальшивых документов. Стоили бумаги дорого, и вновь прибывшие не гнушались никакой работы: мыли посуду в ресторанах, таскали тяжести на стройках. Многие перебирались в Канаду, которая была куда добрее к иммигрантам, чем Франция. В воскресенье в клубе всегда был аншлаг, всех желающих зал вместить не мог, и постепенно шахматисты оккупировали ресторан. Правило говорить только по-французски больше не действовало, в «Бальто» теперь звучали почти все европейские языки. Люди, долго жившие под властью страха, привыкшие говорить шепотом, давали выход энергии и так шумели, что клиенты папаши Маркюзо и те, кто привык к тишине и покою, с ностальгической грустью вспоминали золотое времечко, когда членов клуба можно было пересчитать по пальцам.

— Принимая во внимание размеры и добрую волю наших «поставщиков», в клиентах недостатка не будет, — шутил Игорь. — Мы обречены на расширение.

* * *

Время от времени в клубе появлялся Саша. Я внимательно наблюдал за ним. Он знал, как враждебно настроены Игорь, Леонид и другие, и специально их провоцировал. Его это забавляло. Никому не удавалось заметить, когда и как он появился. Саша просто оказывался среди нас — стоял и наблюдал. Как Братец Большие Уши. Его презрительно игнорировали, относились как к пустому месту. Потом он исчезал — так же незаметно, как появлялся. Я старался соблюдать внешние приличия, но вынужден был демонстрировать безразличие — он не хотел, чтобы я вмешивался в их отношения.

Я делал серьезные успехи в шахматах, и многие теперь хотели сыграть со мной партию.

— Хороший игрок — понятие относительное, — говорил Леонид, удостаивая меня чести сразиться с ним, если не было противника посерьезней. — Новички совсем никуда не годятся.

Однажды я сидел и наблюдал за Имре и Павлом, игравшими бесконечный матч-реванш. Павел пользовался отсутствием часов и собирался взять противника измором. Появился Игорь. Он был страшно возбужден, глаза у него блестели.

— Друзья мои, вы никогда не угадаете, с кем я сегодня беседовал целых два часа!

Мы пришли к заключению, что собеседником Игоря была какая-то знаменитость, и стали перебирать имена звезд эстрады, киноактеров, телеведущих, политиков и знаменитых спортсменов. Мы перечислили половину парижан, но не преуспели.

— Это француз? — спросил Грегориос.

— Нет. Он сел ко мне на бульваре Малерб. Я сказал себе: Игорь, сегодня тебе улыбнулась удача. Я поглядывал на него в зеркало и не верил своим глазам. Он в моем такси! Я колебался, но все-таки решился и заговорил с ним по-русски.

— Это был Громыко, приехавший в Париж инкогнито? — предположил Павел.

— Нет, это был живой бог!

Мы хором произнесли: «Нуреев!».

— Я не хотел скатываться до банальностей типа «я один из ваших почитателей», он наверняка выслушивает такие признания по двадцать раз на дню. Он держался несколько отстраненно, и я заговорил о «Баядерке», которую мы с Владимиром видели в шестьдесят первом. Он не забыл тот волшебный спектакль, когда зрители аплодировали ему стоя, кричали «Браво!», «Бис!» и никак не хотели расходиться. Он понял мое волнение и тоже расчувствовался. Я подвез его к служебному входу Оперы, и мы продолжили беседовать и смеяться, хотя он торопился. Он самый красивый мужчина на свете и самый великий танцовщик. Мы вспоминали Кировский театр и Ленинград, и у него в глазах стояли слезы. Я сказал, что не возьму с него денег, и тогда он пригласил меня посмотреть репетицию. Невероятное, потрясающее зрелище. Он был подобен ангелу, спустившемуся с небес на землю, все, кто был в зале и даже на сцене, не могли отвести от него глаз. Когда я собрался уходить, он подошел, чтобы еще раз поблагодарить. Представляете? Он! Меня! За то, что напомнил ему о родине.

— Чудесная встреча, — сказал Имре.

Я встрепенулся. Эту встречу устроило Провидение, Игорю суждено было столкнуться с Нуреевым. Я спрашивал себя, стоит ли упомянуть комету Холмса, но сделать этого не успел.

— Друзья мои, — продолжил Игорь, — сегодня случится невозможное — нас посетит Рудольф Нуреев.

Раздался хор восклицаний — все были потрясены: одни выражали восторг, другие — скепсис.

— Я рассказал ему о клубе. Он задал тысячу вопросов, пожал мне руку и спросил адрес. Сегодня вечером, после репетиции, он будет здесь.

Сообщение Игоря привело всех в состояние паники. Члены клуба заметались, стали приводить себя в порядок, в туалет выстроилась очередь.

— Нельзя принимать гостя в таком бардаке! — заявил Владимир.

Они освободили столы, протерли их губкой, вытряхнули и вымыли пепельницы, убрали к стене ящики и коробки, смахнули пыль с банкеток и подмели пол. Руководила авралом Мадлен, заставившая двух новичков, Горана и Данило, помыть заодно и окно. В какой-то момент Игорь заметил Сашу — тот полировал чистой белой тряпкой стойку бара.

— Какого черта ты тут делаешь? — зло рявкнул он.

— Вношу свой вклад в…

Игорь не дал Саше договорить. Он толкнул его и ухватил за воротник куртки. Они были одного роста, и худощавый, жилистый Саша вполне мог оказать сопротивление, но не сделал этого. Игорь выкинул его на улицу, крикнув в спину:

— Это в последний раз! Я тебя предупредил!

Саша отвечать не стал. Игорь вернулся в зал, трясясь от ярости. Томаш одолжил у соседа сверху простенький фотоаппарат «Инстаматик» и новую пленку. Мы вышли на улицу и выстроились в почетный караул между бульваром Распай и площадью Данфер-Рошро. Мы провожали взглядами такси, надеясь, что Нуреев вот-вот появится, но машины проносились мимо, кое-кто вернулся внутрь, чтобы отдохнуть и выпить по рюмочке.

— В котором часу он обещал приехать?

— Не знаю, репетиция началась с опозданием, наверное, он будет позже, — объяснил Игорь.

Владимир проявил решительность, позвонил в справочную и узнал номер дирекции Оперы. Мы стояли вокруг, с замиранием сердца ожидая ответа, но в это майское воскресенье трубку никто не снял. Надежда на появление гения сдулась как воздушный шарик, люди стали расходиться, но никто не позволил себе ни язвительной реплики, ни какого-нибудь неприятного замечания. Томаш вернул фотоаппарат хозяину. Мы остались в узком кругу отцов-основателей.

— Он мог просто забыть, — предположил Павел.

— Или не поймал такси, в воскресенье это не так-то просто сделать, — добавил Грегориос.

— Или устал и вернулся к себе, чтобы лечь спать, — высказался Имре.

Появилась Мадлен:

— Думаю, он уже не придет, но спасибо, что устроили генеральную уборку. Альбер решил вас угостить.

Я остался с Игорем, который не терял надежды на встречу со своим кумиром.

— Должно быть, его что-то задержало, но он обязательно придет.

У нас давно не было возможности поговорить без свидетелей.

— Как дела в лицее?

— Вообще-то, хорошо.

— А с подружкой?

— По воскресеньям мы не видимся. Она проводит время с семьей.

— Поставь себя на место ее родителей. Они всю неделю работают и пообщаться с детьми могут только в воскресенье.

— И сколько это будет продолжаться? Она не останется с ними на всю жизнь.

— Все вы, молодые, одинаковы.

— Можно тебя спросить, почему вы так относитесь к Саше?

— Это давняя история. Тебе лучше не знать. Не стоит обращать на него внимания… Ну что, ждем дальше или уходим?

— Представь, что он придет, а его никто не встретит. Что он о нас подумает?

— Ты прав. Подождем. Артисты вечно опаздывают. Он говорил со мной, как с другом, и не мог забыть об обещании. Знаешь, о чем он мечтает?

— Нет.

— Поклянись, что никому не скажешь. Это его секрет. Он хочет поставить «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Можешь себе представить? Самый прекрасный балет мирового репертуара. Знаешь эту музыку?

— Я не силен в музыкальных шедеврах. Мой отец обожает Верди и «Риголетто».

— Тогда ему понравится. Попроси родителей купить тебе пластинку. Мое любимое место — «Танец рыцарей». Слушаешь и воспаряешь в небеса. Знаешь, почему Прокофьев считается любимым композитором советских людей?

— Потому что он гений?

— Не только.

— Потому что написал замечательные оперы и балеты?

— Этого мало.

— Потому что был добрым и великодушным человеком?

— У меня на родине эти качества не предмет для восхищения.

— Тогда сдаюсь.

— Прокофьева обожают за то, что он убил Сталина.

— Что ты такое говоришь?

— Пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, рано утром, Сталину сообщили о смерти Прокофьева, и он, загубивший миллионы душ, был потрясен этим известием. Сталин унижал Прокофьева, композитор был гоним, несчастлив и несвободен. Тиран впервые в жизни почувствовал угрызения совести, у него случился удар, и он умер. В тот же самый день. Из-за Прокофьева.

— Я не знал.

— Господи, Мишель, да это же шутка. Уверен, если бы Прокофьев знал, что его смерть избавит нас от Сталина, он с радостью пожертвовал бы собой намного раньше.

Мы сидели на скамье у входа в «Бальто» и ждали. Погода была замечательная. Проходившие мимо нас члены клуба махали на прощание рукой и отпускали шуточки: мол, хватит ждать, а то врастете в землю. День клонился к закату, и мы смирились, решили, что тоже пойдем по домам, только выкурим на посошок по сигарете, и тут увидели Леонида. Выглядел он как-то странно, обе ладони у него были замотаны эластичными бинтами.

— Эй, товарищ, мы тут! — позвал Игорь. — Что стряслось?

Леонид отреагировал не сразу, нам даже показалось, что он с трудом сфокусировал на нас взгляд.

— У тебя проблемы?

— Я хочу пить.

Мы прошли следом за Леонидом внутрь. Он выглядел как человек на грани нервного срыва. Сопел, шмыгал носом, гримасничал. С трудом вытащил из кармана заветный пузырек, открыл его, вдохнул несколько раз каждой ноздрей, после чего заказал порцию 102-го, добавил на два пальца воды, выпил залпом и велел Жаки принести еще три порции.

— Мне пятьдесят первый, — сказал я.

— Вы не представляете, что со мной случилось! — произнес он срывающимся голосом. — Я видел ее.

— Кого?

— Милену.

15.

— Я люблю работать по воскресеньям, — начал свой рассказ Леонид. — Люди спокойные, расслабленные, дают отличные чаевые. Я взял пассажиров у «Рица» — испанцев, супружескую чету. Они ангажировали меня на весь день, хотели побывать в Мальмезоне, Овер-сюр-Уазе и Версале. Выгоднейшая поездка. У ворот Майо меня подрезал мотоциклист, я вильнул, въехал на тротуар и впервые за десять лет проколол шину. Муж, хороший парень, сказал: «Ничего страшного, поменяете колесо, и поедем дальше». Хотите верьте, хотите нет, мне снова не удалась эта операция. Гайки были закручены намертво. Я старался как мог, здоровяк-испанец тоже попытался, но ничего не вышло. Ладно, они взяли другую машину, а я остался один на один с чертовым домкратом и через час взял над ним верх. Вспотел, исцарапал в кровь ладони, перемазался как черт. Аптеки по воскресеньям закрыты, и я решил вернуться домой, сказал себе — сегодня не твой день. Тут подходит женщина со здоровенным чемоданом и просит отвезти ее в Орли. Я отвечаю — не поеду, она говорит, что летит в Нью-Йорк, и умоляет подбросить хотя бы до аэровокзала у Инвалидов, где можно сесть в челнок. У меня в бардачке лежала початая бутылка водки, я промыл ладони. Дамочка орала от ужаса, словно ей было больнее, чем мне. Я обмотал платками ладони, и мы добрались до места. Я донес ее чемодан до стойки «Эр Франс», получил хорошие чаевые и совет сделать укол от столбняка и уже собирался уходить, но тут меня окликнули. Я вздрогнул и обернулся. Это была она. Стояла прямо передо мной. Она совсем не изменилась. Такая же красивая и все еще похожа на ту американскую актрису. Как ее имя, Игорь? Ты знаешь, о ком я.

— Дебора Керр.

— Те же глаза. Те же волосы. Королева. Мне показалось, что мы расстались сегодня утром. Не знаю, сколько мы так простояли.

— Как поживаешь, Милена?

— У меня все хорошо.

— Выглядишь отлично.

— Ты тоже.

— Ты все такая же красавица.

— Не верь глазам своим… Я постарела душой.

— Ты больше не работаешь в Орли?

— Меня перевели сюда. В пяти минутах от дому, хожу пешком.

— Давно?

— Около пяти лет назад.

— Невероятно! Я никогда не возил пассажиров в Орли, чтобы случайно не встретиться с тобой, а здесь бывал десятки раз, но тебя не видел.

— И правда странно. По логике вещей, мы обязательно должны были пересечься.

— Мне пора, неудачно припарковался. Не хочется платить штраф.

— Ты водишь такси?

— Да.

— Доволен?

— Не жалуюсь. Ладно… Пока, Милена, теперь буду объезжать стороной Дом инвалидов.

Я пошел к выходу, чувствуя себя счастливейшим из смертных. Встреча с Миленой стала неожиданным подарком судьбы, на большее я и рассчитывать не мог. Неожиданно я услышал за спиной ее голос: «Леонид…» — и обернулся.

— Рада была тебя повидать.

— Взаимно.

— Я часто спрашивала себя, что с тобой сталось.

— Ничего особенного, как видишь. Я все еще ношу твои часы.

— А я — твои.

— Что у тебя с руками?

Носовые платки, которыми я обмотал ладони, промокли от крови. Она попросила коллегу подменить ее и отвела меня в медпункт. Взяла вату, перекись водорода и продезинфицировала раны. Я смотрел на Милену — и чувствовал себя счастливым. Мне не было больно. От нее исходил все тот же нежный запах… Забыл, как называются духи.

— Как это случилось?

— Возникла проблема… с машиной.

Она забинтовала мне руки, мы пошли в кафе, заказали кофе и говорили, говорили… сам не знаю о чем. Как раньше. Молчали. Смотрели друг на друга. Не так-то просто собирать воедино осколки не прожитого вместе времени.

— У тебя не будет проблем с начальством?

— По воскресеньям здесь тихо. А вот твоя машина…

— Плевать я на нее хотел!

— Ты никогда не пытался увидеть меня?

— Ты же знаешь, я дал слово тому типу.

— Ты единственный из всех моих знакомых держишь слово.

— Ну, в каждом человеке должно быть хоть что-то хорошее. Я думал о тебе каждый день.

— А я часто говорила себе: наверное, Леонид нашел работу в авиакомпании. Может, он сидит за штурвалом вон того самолета, что пролетает сейчас над Парижем, и совершенно счастлив. Я почему-то не сомневалась, что ты счастлив.

— Ты права. Скажи мне кто-нибудь, что я однажды стану таксистом, не поверил бы.

— Мы еще увидимся?

— Не знаю. Клятва остается клятвой. У тебя кто-нибудь есть?

— Свободна. Как птица. А у тебя?

— Думаешь, почему я в воскресенье кручу баранку? Давай как-нибудь поужинаем, если хочешь?

— С одним условием — я приглашаю.

* * *

— Ну вот. Завтра вечером у нас свидание. Встречаемся в восемь у подъезда ее дома. Жизнь начинается заново.

— Очень рад за тебя, — сказал Игорь.

— Я трушу, как мальчишка. Что думаешь, Мишель?

— Сможешь снова возить пассажиров в Орли.

Игорь заказал бутылку игристого, чтобы отпраздновать чудесную встречу Леонида с Миленой.

— Дело не в чуде, а в комете.

— Глупости! — воскликнул Игорь. — Все решает удача.

— Возможно, на сей раз все будет иначе, — вмешался Леонид. — Я был очень осторожен и не сказал ни одного дурного слова о Розенбергах.

— Они были невиновны! — возмутился я.

— Не для меня! Но теперь я держу язык за зубами.

— И правильно делаешь, — похвалил его Игорь. — Умение молчать — залог счастья.

Мы обсуждали роль случая в жизни человека, повороты судьбы и чувств, влияние звезд на таксистов и загадку наших жизней, когда вошел посыльный с конвертом для Игоря. Мы убедились, что он говорил правду о встрече с Нуреевым. В качестве извинения великий танцовщик прислал два билета на «Лебединое озеро» с Марго Фонтейн. Гала-представление в Парижской опере в честь торжественного открытия плафона Шагала в присутствии самого Руди, Генерала, Мальро и Всего-Парижа. Игорь чуть с ума не сошел от радости. Леонид замер и едва дышал. Игорь все понял и скрепя сердце отдал ему билеты. Леонид пригласил Милену, сказав, что Нуреев прислал их лично ему, что произвело впечатление, и Милена согласилась. Леонид взял напрокат смокинг и купил лакированные мокасины. Он об этом не пожалел.

16.

Выйдя из «Бальто», я сказал себе: «Раз сегодня такой день, я должен снова встретиться с Сесиль». Мне ужасно хотелось познакомить ее с Камиллой. Я позвонил домой, чтобы предупредить маму, и она попросила не слишком задерживаться. Я много месяцев не приходил в дом на набережной Августинцев — не мог: боялся снова не застать Сесиль. Ни писем, ни газет в почтовом ящике не было, консьержки на месте не оказалось. Я поднялся на четвертый этаж, не зажигая света. Долго звонил в дверь. Никто не отозвался. Я был уверен, что сегодня наша жизнь начнется заново, с того самого места, на котором когда-то остановилась. Мне показалось, что за дверью раздался какой-то шум. Я прислушался, понял, что ошибся, открыл своим ключом и вошел. В квартире было темно, свет проникал только через открытые ставни. Я зажег все люстры и лампы и обнаружил вокруг все тот же беспорядок и пыль. Холодильник был отключен. В комнатах Сесиль и Пьера тоже ничего не изменилось. Я вернулся в гостиную. Все вещи находились на своих местах. Мое внимание привлекли стоявшая на столе картонная коробка и фотография в рамке, прислоненная к стопке книг. Всего этого не было, когда я приходил сюда в последний раз. Кто-то водрузил на коробку одну из моих фотографий фонтана Медичи. Одну из пяти, купленных в «Фотораме». Я замер, окаменел перед Ацисом и Галатеей. Сомнений быть не могло, но я для очистки совести все-таки взглянул на оборот снимка и обнаружил печать «Фоторамы». Таинственным коллекционером была Сесиль. Эти фотографии могли понадобиться только ей. Но зачем она оставила одну из них на видном месте? Хотела дать мне знать, что заходила домой? Сказать: «Я тебя не забыла и мне понравились снимки»? Или дело в чем-то другом? Она знала, что я тут появлюсь, и расположила фотографию в центре стола, чтобы я обязательно ее заметил. Может, она и записку написала? Я перелистал книги, обыскал ящики стола, перетряхнул стопки документов, газет и журналов, даже не пытаясь быть аккуратным. Я вел себя как легавый во время обыска. В мусорном ведре обнаружились обрывки почтовых открыток и пепел от сожженной бумаги. Я вывалил все на ковер, но не нашел ничего интересного. В картонной коробке лежали вещи Пьера. Пачка писем от девушек — многие конверты он даже не вскрыл, — записная книжка, бумажник с несколькими купюрами и мелочью, в отделении, застегнутом на молнию, сложенный в восемь раз листок с рецептом коктейля Молотова. Фотография, военный билет, студенческий билет, исписанные блокноты, газетные вырезки, алжирские тетради, его письма к Сесиль, ее ответы, шесть первых глав работы об Арагоне и штук десять ее фотографий, которые я сделал в Люксембургском саду. Я знал Сесиль и понимал, что все это «постановочная сцена», а не случайность. Я сел. Закурил. Попытался разгадать послание. И вдруг понял. Она оставляла мне все, это был подарок, компенсация за молчание и исчезновение. Или обмен. Возможно, она хотела сказать, что фотографии фонтана воссоединили нас, что четыре снимка она оставляет себе как залог нашего союза. Я взял коробку. Подписал фотографию и оставил ее на столе, чтобы Сесиль знала: я приходил и однажды мы обязательно встретимся. Когда она этого захочет.

* * *

Кто сегодня помнит о Пьере? Что от него осталось? От его широченной улыбки, сумбурных идей, страстного желания изменить мир, перебив всех мерзавцев? Думают ли о нем бывшие подружки, те, которых он отталкивал, чтобы не успевали привязаться. Он всеми забыт и покоится в земле на провинциальном кладбище. Я нес тяжелую коробку — килограмма четыре-пять, не меньше! — в которую уместилось все, что Пьер сделал за свою короткую жизнь, и вдруг услышал голос:

— Эй, маленький придурок!

Это был он. Никаких сомнений. Я обернулся, зная, что не увижу никого, кроме незнакомых прохожих да призраков, порожденных моей измученной памятью. Я поставил коробку на капот машины.

— Ты и впрямь придурок! Разве я тебя этому учил? Продолжишь в том же духе — превратишься в кусок дерьма. В такой же, как все остальные. И не делай вид, что не понимаешь. Посмотри на себя в зеркало, и тебя стошнит. Ты не имеешь права. Только не ты. Иначе получится, что я зря тратил на тебя время.

Вопросы были не нужны. Я знал: Пьер прав. Я больше не могу врать Камилле, выдавая себя за поэта и художника. Не хочу быть самозванцем. Я все ей расскажу.

Я позвонил Камилле. Время было позднее. Трубку снял человек, говоривший с сильным «черноногим» акцентом.

— Здравствуйте, мсье, я бы хотел поговорить с Камиллой. Это очень важно.

Он что-то проворчал, в трубке повисла долгая пауза, потом я услышал:

— Камилла, это тебя.

Она спросила, кто звонит.

— Не знаю, но не поздновато ли для звонков?

— Слушаю…

— Это я. Звоню, потому что…

— Ты рехнулся! Забыл посмотреть на часы?

— Мы обязательно должны завтра увидеться.

— Завтра понедельник. У меня занятия до шести. Я не могу.

— Это очень важно, Камилла. Я буду тебя ждать…

Она повесила трубку. У меня с души свалился камень — один из многих. Я вернулся домой с коробкой Пьера. Задвинул ее в угол у себя в комнате и написал крупными буквами: «Не открывать».

* * *

Я ждал ее у фонтана. 18.30. От лицея Фенелона до Люксембургского сада десять минут ходьбы неспешным шагом. Она не придет. Должно быть, возникла проблема, или она разозлилась на вчерашний поздний звонок. Возможно, мы больше никогда не увидимся. У меня колотилось сердце, в горле стоял ком, казалось, что плечи придавило могильной плитой. Я взглянул на поднятую руку Полифема — застывшее движение ломало перспективу, — и у меня вдруг появилось незнакомое чувство. Я как будто раздвоился. Ощутил невероятную легкость. Во мне словно поселился другой человек. Я никогда не думал, что такое может случиться. Я схватил листок бумаги. Успокоил дыхание. Вздрогнул — и это произошло. Вырвалось из меня, как струя воды. Само собой. Я написал восемь поэтических строк. Мгновенно. Как Саша. Перечитать не успел — передо мной стояла Камилла.

— Прости. Меня задержал преподаватель философии.

Я протянул ей листок. Она взяла его и прочла:

— Прекрасные стихи, Мишель.

— Ты правда так думаешь?

— Мне очень понравилось. И оно не такое печальное, как другие.

Я встал. Обнял Камиллу. Она закрыла глаза. Я поцеловал ее, и она не воспротивилась, только прижалась ко мне еще крепче. Мы стояли, слившись воедино, опьяненные нашей близостью.

* * *

— Зачем ты звонил вчера вечером?

Я колебался. Стоит ли говорить ей правду? Женщины любят поэтов, это бесспорная истина. Я посмотрел Камилле в глаза и улыбнулся. Я ни в чем не признался и решил не обсуждать комету.

17.

Начался обратный отсчет: до экзаменов на степень бакалавра остался ровно месяц. Я совершенно не волновался и не сомневался в результате. Я стал успевать по математике, как только перешел на литературное отделение. Если бы меня с самого начала учил не Хиляк, а Перетти, не пришлось бы столько мучиться. У него были необычные педагогические приемы, он никогда не издевался над учениками, не упивался своим сарказмом и не выказывал нам самодовольно-раздраженного презрения. Каждый мог сказать, что чего-то не понял. Он улыбался и объяснял еще раз. Ему это даже нравилось. Он никуда не торопился.

В отличие от меня Камилла пребывала в тревоге. Я пытался ее урезонить:

— Ясновидящая ведь сказала, что ты сдашь? Ну так и нечего дергаться. Ты сдашь. А если и нет, что случится? Ничего. Повторишь попытку через год. Не ты первая, не ты последняя. Небо точно не упадет на землю.

— Отец меня убьет.

— Нельзя так давить на человека, это просто идиотизм. Он должен поддерживать тебя. Я выскажу ему все, что думаю на этот счет.

— Ни в коем случае! Прочти мне стихотворение, прошу тебя.

— По-моему, сейчас будет лучше заняться подготовкой к экзаменам, согласна?

Она улыбалась и кивала. Я сдался. Поэт — не поэт, если не пишет стихов. Я думал, что справлюсь, брал листок и ручку, но ничего не получалось. Никакого озарения. Я силился, тужился, закрывал глаза, проводил кучу времени у фонтана, призывал на помощь чувства и… оставался «бесплодным». Ничего не поделаешь, останусь автором одного-единственного стихотворения. Я снова обратился к Сашиным текстам, хотя Камилла находила их слишком мрачными. Я вернулся к прежней дилемме. Мне претило врать Камилле, я сделал последнюю попытку и решил признаться. Плевать на цену, которую придется заплатить, дальше так продолжаться не может.

* * *

Мы встретились в Венской кондитерской, и я заказал два горячих шоколада.

— Камилла, мне нужно сказать тебе что-то важное.

— Мне тоже. Я должна с тобой поговорить.

— Ладно. Кто начнет?

— Думаю, я, так будет правильней.

Мне оставалось только гадать, какое событие способно «перевесить» мое покаяние в самозванстве. Наверное, ясновидящая сообщила Камилле, что к Земле приближается еще одна комета.

— Слушаю тебя.

Она молчала. Стояла, опустив глаза с видом человека, у которого на душе лежит тяжелый камень и который не знает, как от него избавиться. Я ощутил беспокойство.

— Я не была с тобой честна, Мишель.

Камилла снова замолчала. Я вцепился пальцами в банкетку в ожидании худшего. Не думал, что такое возможно, но, видимо, придется смириться. У Камиллы есть другой.

— У меня две плохие новости.

— Может, пойдем на улицу? Здесь стало жарко.

Мы спустились к Сене, пошли по набережной, потом сели на скамью. Камилла молчала, словно пыталась подобрать слова, как врач, которому предстоит сообщить пациенту, что тот скоро умрет, что это очень печально, но нужно набраться мужества и смириться с неизбежным.

— Я ничего не говорила, потому что не думала, что между нами все будет так серьезно… Я еврейка.

— Не вижу в этом ничего ужасного.

— Моя семья так не думает.

— Не понимаю…

— Между нами ничего не может быть.

— Из-за того, что ты еврейка? Мне плевать. Моя семья не слишком религиозна.

— У нас все иначе.

— Сейчас не Средние века.

— Ты не знаешь моих родственников.

— Нам хорошо вместе. Мы оба сдаем экзамены на степень. Ты — первая девушка, с которой я чувствую себя живым, настоящим. Не обязательно рассказывать обо всем родителям. Посмотрим, что у нас получится.

— Ничего не получится, Мишель. В июне мы уезжаем из Франции.

— Что?

— Эмигрируем в Израиль.

— Бред какой-то!

— Им здесь не нравится. Мой отец говорит, что наше место там. Они ждут, когда мы сдадим экзамены. Это еще одна плохая новость. Вот почему я хотела, чтобы мы остались друзьями.

— Ты не обязана ехать. Они не могут тебя заставить.

— Могут, я несовершеннолетняя.

— У тебя же есть другие родственники, скажешь, что хочешь учиться во Франции, что будешь жить у одного из дядей, а к родителям сможешь ездить во время каникул.

— Уезжает вся семья. Билеты уже заказаны.

— А если ты завалишь экзамены? Никто не может быть на сто процентов уверен, что сдаст. Проведешь в лицее еще год.

— Я хочу добиться успеха ради родителей. Они всегда об этом мечтали. Я радовалась, что мы едем в Израиль, пока не познакомилась с тобой. Новая страна, новые возможности. Жизнь в кибуце — это ликвидация частной собственности, классового расслоения общества и нищенских зарплат, возможность вытащить детей из семейного кокона, работать на общее благо, принимать совместные решения. Уж ты-то должен понимать.

— Эти безумные идеи никогда — слышишь, никогда! — не воплотятся в жизнь!

— Мы должны расстаться, Мишель.

— Как ты можешь?!

— Давай остановимся. Я не хочу… не хочу…

— Нужно было сразу сказать, что ты уезжаешь! Резать — так сразу.

— Я хотела, чтобы мы стали друзьями, ничего больше.

— Чихать я хотел на дружбу, мне нужно другое!

— Сам виноват!

— Да неужели? И в чем же, скажи на милость?

— В том, что ты — поэт!

Камилла зашмыгала носом, заплакала и убежала. У меня в голове был полный сумбур. Я попытался привести мысли в порядок. Она ошибается. Это недоразумение, ошибка. Я встал шатаясь, как боксер после нокдауна, и заорал:

— Я не поэт! Понимаешь? Никакой я не поэт!

Она была уже далеко. И наверняка не услышала.

* * *

Я говорил сам с собой. Пинал ногой невидимых врагов. Проклинал евреев, кибуцизм, социализм, кометы, поэтов и женщин. Мне хотелось орать, вопить, ругаться. По реке мимо меня проплыл кораблик с туристами на палубе. Они щелкали фотоаппаратами. Я в ответ выкрикивал оскорбления. Они ничего не понимали, улыбались и махали в ответ. Я поклялся, что стану другим, что со мной никогда больше не случится ничего подобного. Это был последний теплый день. Назавтра пришедший с севера циклон вернул в Париж зиму. Небо потемнело и обрушилось на головы парижан проливным дождем. Мне такая погода подходила как нельзя лучше.

18.

Идея пришла мне в голову неожиданно. Я достал старые шорты Пьера, майку регбиста Парижского университетского клуба и вернулся в Люксембургский сад. Но не для того, чтобы ностальгировать и жалеть себя. Я снова начал бегать. В первые дни держался за группой вышедших на тренировку пожарных. Было нелегко, но я считал делом принципа оставаться среди них, а потом оставил этих парней далеко позади и обгонял любого, чья спина маячила впереди. Дорожки превратились в грязное месиво, но мне нравился булькающий звук шагов по земле. Хлюп-хлюп. Я побил свой прежний рекорд и перестал считать круги. Бегал по два часа без перерыва и останавливался перед самым закрытием сада, когда кровь начинала бешено стучать в висках, а ноги подгибались от усталости. Я возвращался весь взмокший, принимал обжигающий душ и закрывался в своей комнате. Иногда ко мне заходила Жюльетта, садилась на кровать, говорила обо всем и ни о чем и никогда не спрашивала о Камилле. Я думал о ней все время. С мыслями справиться нелегко. Мне не раз хотелось пойти к лицею Фенелона, чтобы увидеть ее. Поговорить. Но я этого не делал. Все равно ничего бы не вышло. Ход событий изменить невозможно. Как и свою судьбу. Когда тоска становилась невыносимой, я ускорялся. Бегал до изнеможения по дорожкам Люксембургского сада, пока голова не становилась пустой как котел. Интересно, можно умереть от сердечного приступа в семнадцать лет? Получалось не очень хорошо: чем сильнее я себя изнурял, тем больше о ней думал. Я выл. Ревел, как девчонка, не боясь, что кто-нибудь увидит. Дождь смывает следы слез. Сколько кругов нужно пробежать, чтобы пришло забвение?

* * *

Я согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Легкие горели, в боку кололо. Я пыхтел. Отплевывался. А дождь все шел и шел. Как в ноябре, хотя на дворе был июнь. Я распрямился и увидел ее. Прямо перед собой. У теннисных кортов.

— Что ты тут делаешь?

— Искала тебя.

— Зачем?

— Послушай… со вчерашнего дня… я… я…

Ее одежда и волосы промокли насквозь, лицо осунулось, глаза покраснели. Нижняя губа дрожала.

— Я больше так не могу, Мишель.

— Мне тоже несладко.

— Давай… уедем.

Я не понимал, о чем она говорит. Открыл было рот, чтобы задать вопрос, но не смог произнести ни звука.

— Уедем немедленно, сейчас же. Вдвоем.

— И куда?

— Не имеет значения. Далеко.

— Например?

— В такую страну, где никто нас не найдет, где никто не станет нас искать.

— Таких стран нет.

— В Индию. В Америку. На край света.

— Ты предлагаешь уехать навсегда?

— Да. Мы никогда не вернемся.

— Не знаю…

— Мы будем вместе, навсегда. Разве ты этого не хочешь?

— Конечно хочу.

— Так поедем.

— Это невозможно, Камилла. На следующей неделе у нас экзамены.

— Через неделю будет поздно. Я не смогу. Мне не хватит духу. Если бежать, то сегодня.

— Такое случается только в сказках. Или в мечтах, но не в реальной жизни.

— Если любишь, увези меня, Мишель, не позволяй уехать в Израиль.

— Бежать очертя голову — не лучшая идея.

— Поедем к твоему дедушке, в Италию. Ты говорил, он…

— Мы несовершеннолетние! Нас арестуют на границе! Да и денег на билеты у нас нет.

— Поедем автостопом. Некоторым удается весь мир так повидать.

— Давай сдадим экзамены. Сейчас это главное — и для тебя, и для меня. Потом попытаемся найти решение. На свежую голову.

— Значит, ничего не получится?

— Думаю, нет.

Она покачала головой, как будто пыталась осознать мои слова. Я хотел взять ее за руку, но она не далась.

— Камилла, не стоит…

— Я пошутила, Мишель. Хотела увидеть твою реакцию.

— Я тебя провожу.

Она повернулась и пошла прочь.

— Камилла, мы можем еще раз все как следует обдумать…

* * *

Говорят, удача только раз стучится в дверь человека и нужно уметь ухватить ее за хвост, иначе она ускользнет и больше не появится. Сожалений не испытывают только утратившие память люди. Я миллион раз прокручивал в голове эту сцену и всегда приходил к одному и тому же выводу. Я был королем придурков. Трусом. Мелким человечишкой. Я относился к категории людей, которые всегда остаются на причале и машут вслед уходящему кораблю. Чтобы уехать с Камиллой, нужно было обладать мужеством. Что она обо мне подумала? Где бы мы сейчас были, скажи я «да»? В какой африканской стране? В Адене? В Пондишери? На Маркизских островах? В штате Монтана? Непокорными называют лишь тех, кто способен не думая ввязаться в авантюру.

* * *

Мне было совершенно необходимо поговорить с Сашей, узнать, что он обо всем этом думает. Никто другой не смог бы меня сейчас подбодрить. Хозяин «Фоторамы» сообщил, что Саша заболел тяжелым гриппом, — неудивительно, при такой-то погоде! Я отправился к Саше домой, где не был около года и успел забыть грязную лестницу с прогнившими ступенями, облупившимися стенами и провисшей проводкой. На последнем этаже горела только половина лампочек. Я не помнил, какая из дверей Сашина, и выбрал ту, где не было ни фамилии, ни инициалов. Постучал.

— Кто там?

— Саша, это я, Мишель.

Через минуту дверь приоткрылась и в щелку выглянул Саша:

— Вы один?

— Да.

Он был в синем шерстяном халате на голое тело. У него было землисто-бледное лицо, всклокоченные волосы и недельная щетина. Саша по привычке настороженно огляделся и спросил:

— Зачем вы пришли?

— Хотел узнать, как у вас дела.

— Только вы обо мне и помните. Зайдете?

Он отступил в сторону, пропуская меня внутрь, запер дверь, задвинул засов и закашлялся. Я заметил в пепельнице гору окурков и укоризненно покачал головой. Свет в комнате был тусклый. На столике рядом с разобранной постелью лежала какая-то книга на русском языке. На стенах проступили пятна влаги.

— Здесь собачий холод!

— Потому я и заболел. Хозяин не желает включать отопление в июне.

— Вам бы не помешал обогреватель.

— Это верно.

— Кажется, у нас дома есть электрическая батарея. Я схожу и принесу.

— Не стоит. Погода скоро наладится. Можете оказать мне услугу?

— Конечно, Саша.

— У меня закончились лекарства, а сил выйти на улицу нет. Нужно что-нибудь сильнодействующее от бронхита и кашля.

— Я позвоню вашему врачу.

— Нет у меня врача! Идите в аптеку на площади Монж и обратитесь к продавцу со стрижкой ежиком и в английском галстуке. Скажете, что вы от меня, и познакомитесь с уникальной личностью — он отпускает лекарства в кредит!

— Может, я заодно зайду в магазин и куплю еды? Вы похудели, нужно есть, чтобы набраться сил.

— У меня нет аппетита, но спасибо, Мишель, вы очень любезны.

* * *

Саша был слишком слаб, я не хотел докучать ему своими проблемами и отправился домой. В квартире было тепло — домовладелец не стал экономить и включил центральное отопление. Масляный радиатор без дела пылился в кладовке, им давно не пользовались, но я постарался вынести его так, чтобы никто не заметил, а по улице катил на колесиках. Аптекарь выдал мне кучу лекарств, расписав на упаковках дозировку, после чего занес в блокнот их стоимость. Я купил у бакалейщика яблок, ветчины, сыра грюйер и не без труда затащил весь этот груз на восьмой этаж. Мы включили батарею, комната быстро согрелась и перестала напоминать морг.

— Счет за электричество будет феерический.

— Об этом не беспокойтесь. — В крошечную, размером с булавочную головку, дырочку в счетчике Саша просунул разогнутую скрепку и заблокировал зубчатое колесико. — Это соседка меня научила. Здесь все так делают. В России я бы никогда не осмелился на подобное, там это уголовно наказуемо. Тут другое дело. Скрепку вынимают за неделю до прихода контролера из «Электрисите де Франс», и счетчик начинает крутиться. Полагаю, монтер все знает, но молчит. Как поживает Камилла? Вам удалось сделать хорошие фотографии?

— Сейчас не до того, мы готовимся к экзаменам. Вам нужно принять лекарство и хоть на время бросить курить.

— Черт, забыл попросить вас купить сигарет.

* * *

На следующий день центральное отопление в нашем доме отключилось, и температура упала до четырнадцати градусов. Тут-то и выяснилось, что радиатор исчез.

— Но он же не мог улететь! — воскликнула мама и обвела нас негодующим взглядом.

— На прошлой неделе он стоял в кладовке, я точно помню, — заявила Мария.

— Очень странно.

— Я не вру, клянусь вам, мадам.

— Ты доставал радиатор, Мишель?

— Зачем он мне сдался? — возмутился я.

Загадка улетучившегося радиатора занимала нас еще несколько недель. Мы искали повсюду, расспросили соседей и консьержку. Мама заподозрила, что папа увез его в свою холодную провинцию, не сказав ей ни слова. Некоторые тайны вызывают жгучий интерес и дают пищу для споров и дискуссий, например страшный снежный человек, лох-несское чудовище и летающие тарелки. На самом деле никаких загадок на свете нет — только лжецы, двуличные придурки и трусы.

— Господи, как же хочется согреться! — взвыл я. — Здесь холодно, как в Сибири. Мозги замерзают. Не удивляйтесь, если я завалю экзамены!

19.

Я проснулся среди ночи от озарения. Нужно сесть на корабль. Сняться с якоря и не смотреть, как удаляется берег. Выйти в открытое море и перешагнуть черту. Решено. Мы уедем. Вместе. Никто не сможет мне помешать. Оставалось определиться с экзаменами — сдавать или наплевать на степень бакалавра. В конце концов я решил не затягивать дело и «вскрыть нарыв». Я знал от Камиллы, что ее отец рано возвращается с работы. Нужно во что бы то ни стало увидеться с ним, действовать напористо и добиться своего. Я прогулял последний урок и отправился к Камилле домой, намереваясь использовать шахматную тактику и навязать «противнику» свою волю. Дверь открыл крепкий мужчина лет пятидесяти. Он приветливо улыбнулся и спросил, чем может быть полезен. По глуховатому голосу я узнал отца Камиллы.

— Здравствуйте, мсье Толедано. Я — Мишель Марини.

— Здравствуйте, Мишель, как поживаете?

Он приветливо улыбнулся и протянул руку, чем немало меня удивил.

— Вы к Камилле?

Я не знал, что ему известно, и сказал:

— Мне нужно поговорить не с вашей дочерью, а с вами.

— Понятно…

Он посторонился, пропуская меня в квартиру. У двери громоздились картонные коробки с наклеенными на крышки бумажками. Когда я позвонил, отец Камиллы как раз собирал очередную коробку в столовой.

— Скоро уезжаете?

— Сначала отправим вещи. Выпьете со мной кофе?

— Спасибо, не хочется.

Он налил себе большую чашку и сказал:

— Напрасно отказываетесь. В такую погоду кофе отлично помогает согреться… Так что у тебя за дело, мой мальчик?

Он видел, что я не знаю, как начать, и решил усадить меня за стол:

— Давай присоединяйся. Любишь миндальные бисквиты? Моя жена сама их печет. — Он открыл жестяную коробку с сухим печеньем. — Налетай! Бьюсь об заклад, тебе понравится.

Из вежливости я взял две штуки:

— Очень вкусно.

— Жена кладет в тесто апельсиновые корочки — это рецепт моей мамы, она родом из Константины.

Даже если ты не умеешь плавать, а вода ледяная, приходится прыгать за борт, чтобы не пойти на дно вместе с кораблем.

— Я хочу поехать с вами, мсье Толедано.

Он перестал жевать и поставил чашку на блюдце, но не выказал ни удивления, ни гнева.

— В Израиль?

— Да.

— Хочешь приехать на каникулы?

— Нет. Хочу уехать навсегда.

— Из-за Камиллы?

— Да.

— А что она об этом думает?

— Камилла сказала, что между нами все кончено.

— Моя дочь права. Вы друг другу не подходите.

— Почему?

— Потому что ты не еврей.

— Для меня это не имеет значения. Я неверующий и плевать хотел на религию.

— Ты хороший парень, Мишель. Мне нравятся поэты.

— Кто вам сказал, что я поэт?

— Моя дочь ничего от меня не скрывает. В молодости я тоже обожал стихи. Особенно Аполлинера. Ты знаком с его творчеством?

— Я мало что читал из его стихов.

Он задумался:

— А я почти все забыл. Так много времени прошло…

Он закрыл глаза…

— Кое-что задержалось вот тут, — с улыбкой произнес он, постучав указательным пальцем по виску. — Невероятно, как много ненужных сведений хранит наш мозг. Я ничего не имею против тебя лично, но предпочитаю, чтобы моя дочь нашла себе мужа-еврея. Так будет правильней.

— Почему?

— Из-за детей! Ты думал о детях?

— Пока нет.

— В том-то и проблема. Ты бы хотел, чтобы твои дети посещали синагогу?

— Может, они не будут ходить ни в синагогу, ни в церковь, откуда мне знать?

— Со своими детьми ты сможешь поступать, как захочешь, а мои внуки молиться в церкви не будут. Жить в мире — значит жить среди своих. Евреи пусть живут с евреями, католики — с католиками.

— Но зачем уезжать? Евреем можно быть и во Франции.

— Будь я китайцем, жил бы в Китае, и это было бы правильно, разве нет?

— Согласен.

— Я — еврей, и я уезжаю в Израиль. Все просто. Ты — француз и католик, тебе там делать нечего, что не мешает нам быть друзьями. Но каждый должен жить на исторической родине. Я рад, что вы с моей дочерью больше не встречаетесь. Ничем хорошим ваши отношения закончиться не могли.

— Не думаю, что Камилла хочет ехать.

— Я никого не принуждаю. Мои дети свободны. Скажи она, что хочет остаться во Франции, я поселил бы ее у моего брата в Монтрейе. Камилла хочет отправиться в Израиль потому, что там ее родина, и потому, что семья — это ее алия.[185] Мы едины, как пальцы одной руки. Кстати, родителям известны твои намерения? Они дадут разрешение на выезд из Франции?

— Нет.

— Впрочем, это не важно, я бы все равно не взял тебя с собой. Ты молод, Мишель, наслаждайся жизнью. Девушек на свете много. А мою дочь оставь в покое, договорились? Я тебя не гоню, но мне нужно сложить еще две коробки. Вот, возьми еще печенья на дорожку. И продолжай писать стихи, ты действительно очень способный.

Я оказался на улице с пакетом печенья в руке. Папаша Толедано был силен и мог любого обвести вокруг пальца. Уходя, я даже сказал: «Спасибо, мсье». Мне было не под силу сражаться с человеком, который читает стихи с акцентом уроженца Баб-эль-Уэда и угощает гостя кофе с бисквитами. Чтобы иметь хоть малейший шанс победить отца Камиллы в споре, требовались огромные познания в диалектике или большой стаж пребывания в компартии. Настоящей. Одной из тех, что действуют по ту сторону стены.

* * *

Два часа спустя я входил в «Бальто». Владимир раздавал нераспроданные продукты. В меню в этот день были жареные цыплята — четыре штуки, разрезанные на куски, слоеные пирожки с грибами, миндальные пирожные, пироги с мясом, ватрушки, яйца в желе, говяжьи губы, ломти ветчины и мортаделлы.[186] Каждый получал свою долю продуктов на две-три трапезы.

— Хочешь чего-нибудь, Мишель?

— Спасибо, Владимир, не хочу.

— Есть рисовый пудинг.

— У меня нет аппетита.

— Может, сыграем? — предложил Игорь.

— Не хочется.

— Что случилось?

— Возникла небольшая проблема. Мне нужно с тобой посоветоваться.

Это была грубейшая ошибка. В свое оправдание могу сказать одно: я тогда был совсем зеленым. Мне следовало трижды подумать, прежде чем открывать рот и прилюдно интересоваться мнением Игоря. Леонид, Владимир, Павел, Имре, Томаш и Грегориос (и не только они!) тоже захотели высказаться, и я не мог нанести им смертельную обиду, уединившись с Игорем. Разве члены клуба не должны помогать друг другу? Мы расселись вокруг банкетки в ресторане, Леонид заказал две бутылки клерета, и я им все рассказал. Почти все. Описал последние события. Они слушали, закусывая игристое вино бисквитами. Когда я закончил, их лица выражали задумчивость.

— Отличные бисквиты, — сказал Грегориос. — У нас в Греции таких не пекут.

— Повтори заказ, Жаки, — попросил Игорь.

— Не понимаю, в чем проблема, — прокомментировал Павел.

— Я же объяснил, ее отец против меня из-за того, что я католик.

— Он прав, — кивнул Павел.

— Это дискриминация!

— Он имеет право хотеть, чтобы дочь вышла замуж за еврея.

— Я знаю Камиллу, это семья на нее давит.

— Он не принуждает дочь, но их место действительно там.

— Ты еврей, Павел?

— Конечно. Я давным-давно не верю в Бога, но я еврей до кончиков ногтей.

— Тогда почему ты не в Израиле?

— Я хочу в Америку. Тебе известно, что Сланского осудили именно потому, что он был евреем? Как и большинство тех, кого повесили вместе с ним.

— При чем тут это? Я говорю об отце, который не дает мне видеться с его дочерью. Только потому, что я — не еврей!

— Ну и правильно. Вот если бы он вел себя иначе, это было бы противоестественно, — заявил Владимир.

— Тогда он не был бы евреем, — поддержал его Игорь.

— И ты туда же?

— Откуда ты свалился? С Марса? С Венеры? Кем ты нас считаешь? Коммунистами-изгнанниками? Врагами народа? В этом клубе все евреи!

— Кроме меня! — воскликнул Грегориос. — Я атеист. В детстве меня крестили по православному обряду, но в церковь я хожу лишь затем, чтобы доставить удовольствие жене.

— Я тоже не слишком религиозен, — признался Леонид.

— Сам видишь, Мишель, сохраняется изначальное процентное отношение, — продолжил Игорь, — два к десяти.

— Я не знал, что это клуб святош!

— Знаешь, Мишель, немногие евреи были революционерами, но большинство революционеров были евреями. В тысяча девятьсот двадцать первом семнадцать из двадцати двух народных комиссаров были евреями. Для них это перестало иметь значение, но Сталин им этого не забыл. Мы тоже забыли, что значит быть евреем. Не молились. Не ходили в синагогу. Евреями мы снова стали помимо собственной воли.

— Не вижу связи со мной и Камиллой. У тебя есть дети: сын — мой ровесник, дочка чуть моложе, так?

— Ей было два года, когда я бежал. Сейчас ей четырнадцать.

— Как бы ты отнесся к тому, что твой сын или твоя дочь решили связать жизнь с католичкой или католиком?

— Я больше никогда не увижу своих детей. Я даже не знаю, живы ли они. Но я отвечу на твой вопрос. Довольно долго меня не волновала ни национальность, ни вероисповедание людей, я считал это наследием отжившего свое мира. Я был антиклерикалом. Нам освежили память. Я знал врачей, которых истребили не за религиозные убеждения, а за национальную принадлежность, за то, что родились евреями. Я понимаю отца твоей подружки. Ты не представляешь, что он пережил.

— А ты так и не ответил на мой вопрос. Если бы сегодня твоя дочь захотела выйти замуж за НЕеврея, это стало бы проблемой?

— В каком-то смысле да. Из-за детей.

— Выходит, ты забыл о своих великих принципах? Это противоречит тому, что ты всегда утверждал!

— Возможно, я изменился или постарел.

— Может, нам стоило бы уехать в Израиль, — сказал Владимир. — Там, во всяком случае, мы смогли бы спокойно работать.

— Я тоже об этом думаю, — признался Игорь. — В Израиле мне бы позволили заниматься медициной.

— Я думал, религия — опиум для народа.

— Сионизм — не религия, — пояснил Томаш.

— Вы — сборище… сборище…

Я не сумел подобрать определение для этих жалких людишек. Их поразила моя агрессивность.

— Не стоит так нервничать, Мишель, — мягко произнес Леонид. — Это не более чем слова.

Мне хотелось плакать. Я чувствовал, между нами что-то сломалось. Я больше не был членом их сообщества. Они меня изгнали. Я пришел за поддержкой, а уходил уничтоженным. Как я мог быть таким слепым и глупым? Никогда им не прощу. До самой смерти. Я решил покинуть клуб и никогда сюда не возвращаться. Тот, кто сказал, что все революционеры в конце концов становятся либо угнетателями, либо еретиками, был прав. Он не знал одного: некоторые превращаются в святош.

* * *

Накануне экзамена я пошел в кино. Многие считают, что это хороший способ расслабиться перед серьезным испытанием. Уже много недель Вернер звал меня на «фильм века», о котором Игорь и Леонид отзывались в превосходных степенях. Вернер высмотрел мне местечко в зале — на сеансе было не так много зрителей. Картина «Летят журавли» потрясла меня. Не только идеальным сплавом лиризма и чувственности, но главное — простотой и человечностью рассказанной в нем истории. Я узнал в ней историю моих разлученных войной родителей (маме повезло — папа к ней вернулся).

Экзамен стал простой формальностью, нас отлично натаскали. Можно было подумать, что преподаватели заранее знали темы. Потом началось самое противное — все ждали объявления результатов, не зная, беспокоиться или радоваться. Я не мог решить, что делать — позвонить Камилле или попытаться с ней увидеться. Самым правильным было не выдавать своего нетерпения. Я снова начал наматывать круги по Люксембургскому саду, развивая бешеную скорость, но от навязчивой идеи не так-то просто избавиться. У меня сохранялась крошечная надежда. Камилла могла провалить экзамен. Она знала, что делать, если действительно не хотела разлучаться со мной. Выбор за ней. Родители или я. Все станет ясно через двенадцать дней. Стоя перед расстрельным взводом, приговоренный к смерти все еще надеется на чудо и говорит себе: пока все идет хорошо.

20.

Я запретил себе ходить в клуб, но не в «Бальто» и снова вернулся к старым привычкам и приятелям по настольному футболу. Ребята не умничали, им было плевать на историю, они жили в настоящем, не надеялись изменить мир, а просто пользовались им и не тащили за собой шлейф проклятия. Обсуждали они три вещи: девушек — в субботу вечером, футбол — по воскресеньям и рок-н-ролл — каждый день. Живительный глоток кислорода. Я играл в паре с Сами, которого по-прежнему мало кто мог превзойти, и получал истинное наслаждение, игнорируя приветствия членов клуба и вопросы типа: «Как дела, Мишель?» Все они давно забыли о случившемся неделю назад споре. Эти люди могли орать и ругаться, а через десять минут мило улыбались, подшучивали друг над другом и угощали выпивкой. Я не был таким сильным, и у меня в душе остался горький осадок. Я не мог просто пожать плечами и сделать вид, что ничего не произошло и они не променяли меня на чужака. Дружба ничего не стоит, если разбивается об убеждения. Свои я готов был защищать от целого мира и сильнее злился на Игоря с его безнадежными принципами, чем на отца Камиллы. Игорь подошел к столу, но я даже не взглянул на него.

— Не хочешь сыграть в шахматы?

— Я занят, разве не видишь?

— Мы могли бы поговорить.

— Мне твоя помощь без надобности. Займись лучше собственными детьми!

— То, что ты сейчас сказал, подло и жестоко.

Игорь ушел в клуб. Щеки у меня горели — то ли от ярости, то ли от стыда, бог весть, — и я выместил злость на соперниках. Мы выиграли десять партий подряд, взмокли, смертельно устали, но ушли непобежденными. Папаша Маркюзо налил нам пива с лимонадом, и Сами с Жаки принялись поносить невнятную стратегию «Стад де Реймс». Я слушал вполуха.

— Что думаешь, Мишель?

— Проблема серьезная, что и говорить.

— Или их подкупили.

— Кто?

— Поди знай.

Сидевший рядом с нами строительный рабочий был уверен, что во всем виноват мадридский «Реал». Они с папашей Маркюзо — тот готовил свои знаменитые сандвичи — затеяли жаркий спор. Хозяин «Бальто» обвинял во всем футболистов «Стад»:

— Они полное ничтожество! «Рейсинг» снова их сделал.

Я не мог принять участие в этой жаркой словесной схватке и решил проглядеть страницу комиксов во «Франс суар», но совершил трагическую ошибку — прочел свой гороскоп и выяснил, что ничего хорошего звезды мне не сулят. Родись я на день раньше, меня ждало бы счастье и покой. Увы… Папаша Маркюзо угостил нас домашней колбасой, которую прислал его кузен из Обрака, — она оказалась восхитительно вкусной, — сделал себе огромный бутерброд и налил стакан бордо. Они принялись травить байки — устроили этакий конкурс анекдотов. Наградой победителю был смех товарищей.

— А вот этот знаешь? — спросил приятель Сами. — Священник гуляет по африканской саванне и сталкивается нос к носу со свирепым львом. «Господи, сделай так, чтобы этот лев мыслил как христианин!» — молит кюре. «Господи, благослови мой обед!» — просит лев.

Все дружно рассмеялись, потом смех перешел в безумный хохот. Мы ржали до слез, я согнулся пополам, кто-то навалился на меня, и тут раздались крики. Я выпрямился и увидел, что Альбер Маркюзо схватился правой рукой за грудь, а левой пытается расстегнуть воротничок рубашки. Альбер дышал трудно, со всхлипами, жестокая судорога свела его челюсть. Лицо мгновенно побагровело, голова затряслась, и он рухнул на пол. Стоявший за прилавком Жаки попытался поднять своего патрона, но ему это оказалось не под силу — в Альбере было килограммов сто веса, не меньше. Из кухни выскочила Мадлен. Увидев, что случилось, она запаниковала и впала в истерику. Альбер икнул, в горле у него странно забулькало. Мы кинулись на помощь, но только мешали друг другу в тесном закутке за стойкой. Сами подхватил Альбера за подмышки и потащил в зал, отпихивая всех, кто теснился вокруг. Никто не понимал, что происходит, и не знал, что делать. Альбер хрипел. Его грудь поднималась и опускалась неровными толчками.

— Беги за доктором! — крикнула Мадлен Жаки.

Альберу не хватало воздуха. Сами безуспешно пытался сорвать с его шеи бабочку, я схватил кухонный нож, одним движением разрезал атласную ткань и кинулся в клуб, где, как обычно, царила тишина и покой.

— Игорь, сюда, скорее! У папаши Маркюзо сердечный приступ!

Игорь и Леонид побежали в зал. Игорь опустился на колени рядом с Альбером и попытался нащупать пульс у него на шее.

— Вызывайте «скорую»! — приказал Леонид. — Отойдите, дайте ему дышать и заткнитесь, наконец!

Он подкрепил свои слова энергичным жестом, оттолкнув сгрудившихся вокруг Альбера посетителей. Мадлен держала мужа за руку и повторяла:

— Не волнуйся, дорогой, все будет хорошо.

Игорь начал массаж сердца. Он дважды с силой надавливал на грудь чуть выше солнечного сплетения, делал перерыв и продолжал. Тело Альбера дернулось, Игорь откинул ему голову назад, зажал ноздри и, придерживая подбородок, стал делать искусственное дыхание «рот в рот». Мы теснились вокруг, на лицах читался испуг, недоумение и боль. Расставив руки, Леонид не давал никому подойти ближе. Я был уверен, что Игорь спасет Альбера. Он вдувал воздух в легкие пациента, и грудь папаши Маркюзо едва заметно вздымалась. Так продолжалось минут десять, после чего Игорь снова попытался нащупать пульс, наклонился, приложил ухо, потом щеку к губам Альбера, выпрямился и с безнадежным видом покачал головой:

— Кончено.

Мадлен все гладила и гладила мужа по лицу, прижимала его к себе и шептала:

— Все будет хорошо. Сейчас приедет «скорая». Тебе помогут.

— Мы больше ничего не можем для него сделать, Мадлен.

— Нет, Игорь, нет! Где же врач?

— Он совсем не страдал, ему не было больно, пусть тебя это утешает. Альбер даже не успел ничего понять.

Мадлен протянула дрожащую руку и закрыла мужу глаза. Игорь и Леонид помогли ей подняться, она упала к ним в объятия и зарыдала.

Кое-кто из клиентов воспользовался сумятицей и сбежал не заплатив. Обычная история в парижских бистро: стоит хозяину отвернуться от кассы, и деньги исчезают так же быстро, как его друзья.

* * *

В среду «Бальто» было закрыто. В этот день Альбера Маркюзо похоронили в его родном Сен-Флуре. Он был самым хитрым и ловким человеком из всех, кого я знал. Альбер много пил и ел, выкуривал пачку кукурузных «Житан»[187] и никогда не то что спортом не занимался — зарядку не делал. Он обожал свое ремесло и всю жизнь трудился как каторжный. Если дела шли хорошо, Альбер похлопывал себя по толстому животу и восклицал: «Вот они, денежки. Никто их у меня не отберет!» Так оно и случилось.

21.

Во вторник второго июля, в день объявления результатов экзамена, настроение у меня было омерзительное. В лицей я не пошел, один из товарищей сообщил, что я получил оценку «довольно хорошо». Любой нормальный человек на моем месте скакал бы от радости и творил всяческие глупости. Мне было плевать. Я уже две недели не имел никаких известий от Камиллы. Ни телефонного звонка, ни письма, ни свидания. Я ждал, что она объявится после экзамена и мы сможем провести время вместе. Каждый день разлуки все больше отдалял нас друг от друга. Я до изнеможения бегал по Люксембургскому саду, а во второй половине дня отправлялся к лицею Фенелона. Там никого не было. Списки принятых и провалившихся висели на стендах. Камилла получила оценку «хорошо», она сделала свой выбор. Вечером дома мама по моему лицу решила, что я не сдал, и мне пришлось разуверять ее. Она откупорила бутылку шампанского, чтобы отпраздновать успех, но я повел себя как конченый зануда и отказался пить. Мама спросила, чем я намерен заниматься в будущем году.

— Хочу работать учителем физкультуры.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Я серьезен, как никогда.

Зарядил бесконечный дождь. Интересно, как долго может продержаться на дистанции бегун? Пожарные, тренировавшиеся в саду, проявляли невиданное упрямство, но, если я ускорялся, оставались далеко позади. А кстати, почему бы мне не стать пожарным? Придется выяснить, нужен ли пожарному диплом? Все лучше, чем преподавать физкультуру слабакам. Я заметил Камиллу, когда пробегал мимо статуи Делакруа. Она стояла под деревом. Мы укрылись от дождя под грибком охранников.

— Я позвонила, и Жюльетта сказала, где тебя искать. Ты весь вымок.

— Люблю бегать под дождем.

— Еще она сказала, что ты решил стать учителем физкультуры. Надеюсь, это была шутка?

— Нет. Но я передумал. Решил стать пожарным.

— С ума сошел?

— Ты разве не знала, что все мальчишки мечтают стать пожарными и разъезжать на большой красной машине с сиреной? И вообще, какое тебе дело до моего будущего?

— Разве ты не рад, что сдал экзамен?

— Учти на будущее: Жюльетта способна кого угодно заговорить до смерти.

— Я была в твоем лицее, видела результаты. Рада за тебя… Мой брат не сдал.

Приговоренный к смерти стоит у столба с завязанными глазами, и вдруг… о чудо! Я понял, что почувствовал Достоевский, когда ему сообщили о помиловании. Он наверняка сделал несколько глубоких вдохов. Это так замечательно — дышать! Жаль, что люди этого не ценят. Я взмок от пота. Господи, какая же прекрасная сегодня погода! И до чего хороша Камилла.

— Значит, ему придется пересдавать?

— В Израиле. Мы завтра уезжаем.

Расстрельный взвод произвел залп. Я вздрогнул. Сколько секунд летит пуля? Почему я еще жив?

— Черт, Камилла, почему ты не хочешь остаться?

— Я не могу, Мишель.

— Твой отец сказал, что ты могла бы жить у его брата в Монтрейе.

— Он так сказал?

— Клянусь честью!

— Мой дядя живет в кибуце, на границе с Иорданией.

— Значит, он меня «сделал».

— Как тебе бисквиты моей мамы?

Я рухнул на скамейку.

— Тебе не следовало приходить, Камилла. Лучше бы я сейчас бегал.

Камилла села рядом, взяла мою руку и как-то странно посмотрела:

— Я люблю тебя, Мишель. Только тебя. Я думаю о тебе днем и ночью. Каждую минуту. Это невыносимая мука. Я так больше не могу. Я хочу жить с тобой, остаться с тобой, никогда не покидать тебя.

— Я тоже.

— Мы с тобой очень близки, понимаешь?

— Так почему ты пропала на целых две недели? Мне было ужасно плохо.

— Я писала тебе по два письма в день.

— Я не получил ни одного.

— Я их не отсылала.

— Тогда зачем вернулась?

— Это сильнее меня.

— Не уезжай, Камилла, мы что-нибудь придумаем.

— Не могу, Мишель. Мне шестнадцать. Я вынуждена последовать за родителями. Иного выхода нет. Я в ловушке.

— Я готов уехать с тобой.

— Это невозможно. Твои родители тебя не отпустят, мои не захотят взять тебя с нами в Израиль.

— Ну так давай сбежим. Все равно куда. Ты же сама предлагала. Я знаю, куда мы можем отправиться. Там никто нас не найдет.

— Погоди, Мишель. Скажи, ты меня любишь?

— К чему этот вопрос? Ты во мне сомневаешься?

— Ты будешь ждать меня, а я — тебя.

— Как долго?

— Не знаю. Долго. Мы должны выдержать испытание.

— Это будет пытка.

— Если сумеем, станем сильнее, и ничто нас не разлучит. Мы будем вместе до конца дней. Подумай сам — Израиль не на другом конце света находится. Может, удастся хоть изредка встречаться на каникулах. Согласен?

— Разве у меня есть выбор?

— Клянусь, что буду ждать тебя.

— Я тоже клянусь.

Она улыбнулась, достала из сумки книгу и протянула мне:

— Дарю ее тебе.

У меня в руках был экземпляр «Утра магов», подписанный Бержье и Повелем.

— Это мое самое драгоценное сокровище. Будешь читать и думать обо мне.

— Обещаю. Я с ней не расстанусь. А мне нечего тебе подарить.

— Забудь. Будешь писать?

— Каждый день.

Я достал бумажник, вынул из него сложенный в восемь раз листок и отдал Камилле. Она бережно его развернула и увидела… свой портрет-робот.

— Я знала, что ты его не порвал.

— Получилось не слишком похоже.

— А мне нравится. Даже очень.

Мы сидели и молчали, мечтая, чтобы этот момент длился вечно. Потом встали. Глаза у Камиллы были красными от слез. Я обнял ее, прижал к себе. Так сильно, как только мог. Она поцеловала меня в губы. Я вздрогнул всем телом и закрыл глаза, а когда открыл, Камиллы уже не было. Дождь превратился в ливень.

22.

Мадлен Маркюзо вернулась в Париж уже в понедельник — она терпеть не могла Овернь. Дети не захотели продолжить семейное дело, управляться с «Бальто» в одиночку ей было не под силу, и она решила продать заведение троюродному племяннику. Мадлен представила нам Патрика Бонне как нового хозяина бистро. Тридцатилетний ресторатор был полон грандиозных планов: он собирался расширить террасу, продлить часы обслуживания и вообще сделать заведение более шикарным. Патрик объявил, что сделает косметический ремонт, не тронет столы для настольного футбола, но заменит оба электрических бильярда на новые. Он проставился, и мы выпили за упокой души Альбера. Было решено, что Мадлен поможет Патрику освоиться, а в октябре откроет ресторанчик в Левалуа, поближе к дому дочери.

* * *

Я ждал своей очереди сыграть партию в футбол, когда пришел Саша. Я трижды навещал его, пока он болел, приносил продукты и сигареты. Саша осунулся, глаза запали, он как минимум две недели не брился.

— Зачем вы встали? Вам еще рано выходить на улицу, иначе никогда не поправитесь.

— У меня кончились сигареты.

— Вы должны бросить курить, вам это вредно.

— Вы милый мальчик, Мишель, хоть и зануда.

Саша купил две пачки «Голуаз» и вернулся. Мадлен, готовившая в кухне блюдо дня, увидела его, вышла, они расцеловались и обнялись.

— Простите, что не заглянул раньше, Мадлен, я слегка приболел.

— Ничего страшного, я все понимаю. У вас и впрямь усталый вид.

— Я хотел принести вам свои соболезнования. Уход Альбера потряс меня — вы ведь знаете, как я любил и уважал вашего мужа.

— Он тоже очень вас ценил.

— Альбер был настоящим другом. И хорошим человеком. Его смерть — ужасная потеря.

— Я чувствую себя виноватой. Альбер был слишком грузным, но на диету садиться не хотел, а я не сумела настоять.

— Не терзайте себя, Мадлен. Альбер был счастлив.

Неожиданно за нашими спинами раздался крик:

— Какого хрена ты тут делаешь?

Мы обернулись и увидели красного от злости Игоря.

— Я предупреждал — не смей здесь больше появляться!

— Я пришел повидаться с Мадлен.

— Двери этого бистро для тебя закрыты!

— Да пошел ты!

Озверевший Игорь кинулся на Сашу и со всего размаха влепил ему пощечину. Саша с трудом устоял на ногах. Игорь схватил его за воротник, выволок из «Бальто» на авеню Данфер-Рошро и принялся избивать, нанося удары по телу и голове. Мы были так потрясены происходящим, что сначала даже не попытались вмешаться — просто стояли и смотрели на них через стекло витрины. Саша не сопротивлялся. Не пытался защититься. Он рухнул на колени, а Игорь дубасил его по лицу, держа за лацканы пальто. Кровь лилась ручьем, но Саша даже не заслонился ладонями. Я бросился к Игорю и начал молотить его кулаками по спине. Он был выше и сильнее и просто оттолкнул меня, я повис у него на руках, заставив наконец отпустить свою жертву. Саша повалился лицом на асфальт, но Игорь не успокоился и продолжал с размаха пинать его ногами по ребрам.

— Прекрати! Ты что, совсем рехнулся?

Мне удалось отогнать Игоря от Саши метра на два, но я с трудом удерживал его на месте, потому что никто и не подумал прийти мне на помощь. Игорь орал, что убьет Сашу, и отталкивал меня. Я ударил его кулаком в солнечное сплетение. Изо всех сил. Он изумился. Стоял смотрел на меня потрясенно-недоверчивым взглядом и хватал ртом воздух, а потом отступил назад, держась руками за живот. Я встал на колени рядом с Сашей. Его лицо было в крови, в сознание он так и не пришел. У входа в «Бальто» разгорался скандал — Мадлен не давала Игорю войти.

— Вон! — кричала она. — Убирайтесь немедленно!

Она повернулась к Патрику Бонне:

— Этот негодяй больше не переступит порог заведения, таково непременное условие нашего договора!

— Я не желаю тебя здесь видеть! — грозным тоном произнес Патрик, нацелив на Игоря указательный палец. — Появишься — пеняй на себя.

Игорь пошел к площади Данфер-Рошро. Саша тихо стонал. Я отер ему кровь со лба носовым платком. Подошли Мадлен и Жаки.

— Нужно вызвать полицию и «скорую», — сказала Мадлен.

— Нет! — из последних сил прохрипел Саша и с трудом поднялся. Выглядел он устрашающе: лицо опухло, глаз заплыл, нос был свернут на сторону, губа треснула, кровь не останавливалась. — Отведите меня в больницу, что за углом. Быстро!

Он положил руку мне на плечо, и мы тронулись в путь. Саша был очень слаб, с трудом волочил ноги, и я все время боялся, что он упадет, а поднять его мне уже не удастся. Это были самые трудные триста метров в моей жизни. Прохожие расступались и смотрели на нас как на зачумленных. Саша дышал тяжело, в груди у него булькало. Я был весь перепачкан его кровью. На бульваре Пор-Руаяль силы у Саши закончились, он начал оседать на землю, но тут мне на помощь пришел постовой полицейский, и мы дотащили его до приемного отделения скорой помощи больницы «Кошен». Два санитара положили Сашу на каталку.

— Что с вами стряслось? — спросил тот, что постарше.

— Упал с лестницы, — слабым голосом произнес Саша.

Санитар недоверчиво скривился:

— Сейчас позову дежурного интерна.

— Ничего им не говорите, Мишель. Вы нашли меня на улице. Мы не знакомы.

— Как скажете, Саша.

— Так будет лучше. Пусть меня подлатают, но не оперируют.

— Давайте дождемся врача и послушаем, что он скажет.

Появился человек в белом халате, бросил на меня недовольный взгляд и начал ощупывать больного. Саша вскрикнул от боли. Врач осторожно, как слепец, обследовал каждый сантиметр кожи на лице своего пациента.

— Я не хочу операции!

— Успокойтесь, мсье, для начала мы сделаем снимок, это не больно.

Санитар увез каталку, и я сел, почувствовав, что устал до рвоты и могу упасть. Полицейские и пожарные то и дело доставляли в отделение искалеченных, окровавленных людей и отправлялись нести службу дальше, оставляя после себя запах страха. Так пахнут те, кого Судьба решила пощадить, но напугала, показав чужую смерть или боль. Четыре года назад я вот так же сидел в приемном отделении и сходил с ума, не зная, откачают Сесиль или нет. Где она сейчас? Думает ли иногда обо мне? Как бы я хотел, чтобы она оказалась сейчас рядом и взяла меня за руку! Увидимся ли мы когда-нибудь снова? Может, ее тогда лечил тот же врач, который занимается сейчас Сашей? Камилла наверняка сказала бы, что это знак свыше, что я должен был тут оказаться, ибо так хотели звезды. Будь она здесь, я бы крикнул ей в лицо, что никакого предназначения не существует. Просто я живу в этом проклятом квартале и с моими друзьями все время что-то случается. Я расплакался. Как ребенок. Или как дурак. Единственным преимуществом пребывания в этой юдоли скорби было полное равнодушие людей друг к другу.

Я снова увидел Сашу примерно через час. На него надели зеленую пижаму и накрыли серым одеялом. Каталку поставили в коридоре, и мне все время приходилось отодвигать ее, чтобы дать проехать другим пациентам.

— Что они сказали?

— Отвернитесь от меня и не дергайтесь.

Сашино лицо очистили от крови и промыли раствором арники. Он попытался сесть, но боль в избитом теле оказалась слишком сильной. Дышал Саша коротко и затрудненно, голос звучал гортанно.

— Я должен отсюда уйти, Мишель. И вы мне поможете.

— Нельзя этого делать!

— Они не имеют права держать меня тут против моей воли.

— Вы даже идти не можете! Что вы собираетесь делать?

— Я не хочу здесь оставаться. Хочу уйти.

Он схватил меня за руку, притянул к себе с неожиданной для его состояния силой, попытался подняться, но не смог. Боль была такой сильной, что он заскрипел зубами, чтобы сдержать крик. Санитар отвез каталку в палату, где нас ждал врач. Он рассматривал на экране Сашины снимки:

— От удара ваша носовая перегородка сместилась к фронтальной лобовой пазухе и решетчатой кости. Нам придется вас прооперировать.

— Я не хочу операции.

— Мелкие осколки костей могут привести к образованию тромба. Вы будете невыносимо страдать. Дышать вам будет все труднее и больнее. Ваши носовые раковины раздавлены. Велик риск инфицирования. Мы можем прооперировать вас немедленно. Сделаем анестезию, вы ничего не почувствуете. Операция несложная, но неотложная. Через три дня уйдете домой. Кстати, у вас еще и два ребра сломаны.

— Вы почините мне нос и все?

— Сегодня ограничимся этим. Остальным займемся позже. Договорились?

— Вы обещаете больше ничего не трогать?

— Даю слово. Как ваше имя?

— Готье. Франсуа Готье.

— Где вы живете, мсье Готье?

— В Банё. Авеню Гамбетты, десять.

Врач вписал фальшивые имя и адрес в историю болезни.

— Документов у меня нет, грабитель забрал их.

— Не волнуйтесь на этот счет. Сейчас придет анестезиолог, и мы займемся делом.

Врач вышел, забрав с собой рентгеновские снимки. Мне показалось, что Саша задремал, но, услышав, как хлопнула дверь, открыл глаза, и я увидел, как по его щеке медленно скатилась слеза.

— А он упрямый, этот доктор.

— Он действует в ваших интересах, Саша.

— Меня зовут Франсуа Готье. И мы с вами не знакомы.

— Я подобрал вас на улице, на вас напали, отняли бумажник.

— Именно так.

— Расслабьтесь, Саша, врач ведь сказал, что операция несложная.

— Можете радоваться, Мишель, мне придется бросить курить. Хочу попросить об услуге. В правом кармане моего пальто есть внутреннее отделение, дайте мне то, что там лежит.

Я вынул сложенную вчетверо стофранковую купюру, протянул Саше, и он развернул ее левой рукой:

— Держите, Мишель.

— Зачем? Я не понимаю…

— Это не подарок. Сохраните для меня эти сто франков. Отдадите, когда встретимся снова. Это русский обычай. Так делают, чтобы заставить больного вернуться… оттуда.

— Завтра получите ваши деньги назад.

— Очень на это надеюсь. Теперь у меня есть повод вернуться.

— Мне пора домой.

Саша с усилием улыбнулся. Я взял его руку — она была ледяной.

— Отдыхайте.

Он закрыл глаза и через несколько мгновений разжал согревшиеся пальцы. Вошел мужчина в белом халате и, не будя Сашу, повез его на анализы. Я спрятал купюру в бумажник.

* * *

Я вернулся под дождем в «Бальто», чтобы рассказать Мадлен новости. Атмосфера в бистро была лихорадочно-возбужденной. Патрик Бонне закрыл дверь клуба на ключ, задвинул тяжелый засов и повесил табличку: «Это помещение закрыто навсегда, окончательно и бесповоротно. Азартные игры запрещены. Напитки подаются только в зале. Заказы обновляются каждый час». Леонид, Владимир, Павел, Имре, Томаш и Грегориос пытались уговорить его передумать, но новый хозяин был неумолим.

— Он не должен был бить его. Мне не нужны неприятности с полицией.

— Он сделал то, что до́лжно! Единственное, о чем я жалею, так это о том, что сам его не отдубасил! — заявил Леонид.

— Давно нужно было от него избавиться. Он годами напрашивался! — поддержал его Владимир.

— Это заведение — кафе-ресторан для нормальных людей. Бесноватые мне не нужны. Шахматный клуб закрыт! Если Игорь вернется, я вызову легавых!

— В таком случае мы все уйдем! — заявил Павел.

— Тем лучше.

Они удалились с высоко поднятой головой. Мы поверили, что Патрик Бонне закрыл клуб из-за ссоры Игоря и Саши, но позже Жаки сказал мне, что все было решено еще в Сен-Флуре, когда Мадлен и Патрик договаривались о продаже «Бальто». Он хотел повысить прибыльность бистро и его класс. Никто не затаил зла на Игоря. Когда-то он создал клуб, он же его и «закрыл». Толкователи истории считают понедельник шестого июля официальной датой «кончины» клуба и той великой эпохи, о которой многие и сегодня говорят с волнением и сожалением, сходясь в общем мнении: «То было доброе старое время». Члены клуба пытались найти подходящее кафе где-нибудь поблизости от «Бальто», но у них ничего не вышло. Когда установилась хорошая погода, они перебрались в Люксембургский сад, к оранжерее, и в конце концов стали играть там и летом и зимой. Все эти люди не боялись холода — они привыкли к свирепой стуже у себя на родине. Игра на свежем воздухе взбадривает тело и душу. Кстати, многие и сегодня играют в шахматы в Люксембургском саду.

23.

В три часа ночи я проснулся с чувством смутной тревоги на душе. В квартире было очень тихо. Дождь барабанил по оконному стеклу. Июль в этом году не задался. Я подумал о Саше. Все ли с ним в порядке, как прошла операция? Завтра схожу его навестить. Я вспомнил, с какой яростью Игорь избивал Сашу, а тот и не думал защищаться. Как Игорь мог в одно мгновение превратиться в зверя? Почему все остальные дружно ненавидят Сашу и что за секрет так тщательно охраняют от посторонних? Зачем Саша назвался именем Франсуа Готье? Что он скрывает? Я вдруг понял, что не знаю его фамилии. Неужели он сын какой-нибудь знаменитой и опасной личности? Или один из тех военных преступников, живущих под чужим именем, которых разыскивают по всему миру? А может, никакой тайны нет вовсе и это обычная блажь? Остальные члены клуба не скрывали своих истинных личностей, а Саша скрывал, да еще как старательно! Я решил зайти к нему домой и порыться в вещах. Где-то же должна обнаружиться его фамилия…

* * *

Утром я пошел на улицу Монж. На окошке консьержки висели поэтажные списки жильцов. На восьмом я насчитал с десяток фамилий, но там не было ни Саши, ни Готье, ни какой-то другой русской или славянской фамилии. Я поднялся по черной лестнице на последний этаж и увидел, что дверь Сашиной комнаты приоткрыта, замок взломан — скорее всего, фомкой. Сюда вломился грабитель и перевернул все вверх дном, вспорол матрас и подушку, выкинул из шкафа на пол одежду и опрокинул этажерки. Книги и посуда валялись на полу. Я не знал, что делать — звонить в полицию или бежать в больницу, чтобы предупредить Сашу. В коридоре раздался какой-то шум, я выглянул и увидел молодую женщину, выходившую из соседней комнаты. Неделей раньше мы с ней столкнулись у Сашиной двери, когда я приносил ему продукты. Я показал ей, как разгромили Сашино жилье, и она сказала:

— Это сделали сегодня ночью. Но я ничего не слышала.

— Саша в больнице, я пришел взять кое-какую одежду, — не моргнув глазом соврал я.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Не беспокойтесь, дня через три-четыре он будет дома.

— Не повезло. Его грабят то ли в четвертый, то ли в пятый раз. У меня в прошлом году украли утюг. Консьержка совсем «мышей не ловит».

— Вы знаете, как пишется Сашина фамилия?

— Понятия не имею. Я всегда звала его по имени.

Я взял целлофановый пакет и сложил в него немного белья.

— Я уберусь тут и починю замок, — пообещала соседка, и мы простились.

У консьержки горел свет. Я постучал по стеклу, и дверь приоткрылась.

— В чем дело?

— Вы меня помните? Я Сашин друг. Приходил взять одежду. Он проведет в больнице несколько дней. Кстати, ночью обворовали его комнату.

— Господи боже ты мой, снова! Да там и брать-то нечего. В прежние времена воры не поднимали руку на бедняков.

— Вы знаете, как пишется его фамилия?

— Он никогда мне этого не говорил.

— А почта приходит на его фамилию?

— Я работаю в этом доме семь лет. За это время он не получил ни одного письма.

— А электричество?

— Счетчик зарегистрирован на имя владельца.

— Как он платит за квартиру?

— Раз в квартал, наличными. И за электричество.

— Вы не выписываете ему квитанцию?

— Здесь это не принято. Если жилец ненадолго задерживает оплату, никто к нему не цепляется.

— Как он снял комнату в вашем доме?

— Это было еще до меня. Кажется, ему помог друг.

— У Саши нет друзей.

— Моя предшественница говорила, что это был какой-то известный человек. Не помню, кто именно. А почему вы спрашиваете?

— Вам не кажется странным, что ограбили одну-единственную комнату — именно ту, в которой живет человек без фамилии?

— Я не служу в полиции. Человек платит, не шумит, не мусорит, остальное меня не касается.

Я зашел в аптеку на площади Монж, хотя заранее знал, что́ ответит любитель английских галстуков.[188].

— Саша? Не знаю. Я всегда называл его только по имени. Как у него дела? Он собирается платить по счету?

Я вернулся в больницу с твердым намерением добиться ответа от человека-призрака. Он расскажет мне во всех подробностях, за что его так ненавидят члены клуба. На сей раз он не отделается уклончивой улыбкой и увертками. Я больше не позволю водить себя за нос.

— Могу я узнать, в каком корпусе лежит Франсуа Готье?

Девушка взглянула на меня, сняла трубку, произнесла несколько фраз и сказала:

— Присядьте. К вам сейчас выйдут.

— Я всего лишь хочу узнать номер палаты и навестить пациента.

— Наберитесь терпения, один вы все равно пойти не можете.

Я провел в зале ожидания десять минут, потом пришел врач, который накануне осматривал Сашу, пригласил меня следовать за ним, но повел не к Саше, а в небольшую комнатку рядом с приемным покоем. За письменным столом сидела солидная дама. Она не сочла нужным представиться:

— Кто вы? Почему вы хотите видеть господина Готье?

— Его вчера прооперировали. Я хотел узнать, как у него дела.

— Вы знакомы?

Дама говорила медленно, взвешивая каждое слово.

— Что-то не так?

— Соблаговолите ответить на мой вопрос. Какие отношения вас связывают?

— Вчера я нашел его на улице, без сознания. На него напали и ограбили. Он был весь в крови. Я довел его до больницы.

— То есть вы не были знакомы с господином Готье?

— Нет.

— Так почему же вас волнует его состояние?

— Я сочувствую попавшему в беду человеку. Разве это запрещено? Я живу неподалеку, вот и зашел узнать новости. Что-то пошло не так? Он умер?

— Исчез, — ответил врач.

— Как?!

— Операция прошла идеально. Он вышел из наркоза. Мы поместили его в двухместную палату, я зашел к нему в конце дежурства, мы поговорили. Он меня поблагодарил. Поужинал. Медсестра трижды за ночь заходила проверить мсье Готье. Он спал. А в пять утра покинул больницу. Испарился.

— Отсюда нетрудно выбраться. Нет ни контроля, ни охраны.

— Это больница, а не тюрьма.

— Нам пришлось сообщить об исчезновении пациента в полицию, — вмешалась в разговор дама. — Таков закон. Проблема в том, что по тому адресу, который он дал, не живет никакой Готье. Можете назвать мне свое имя? На случай, если полиция захочет задать вам несколько вопросов…

Я дал ей удостоверение личности, и она записала мои данные на листок, лежавший в Сашиной истории болезни.

— Вообще-то, мне нечего им сказать.

Женщина вернула мне удостоверение, я встал, и мы с доктором вышли в коридор.

— Я не нарушу никаких этических принципов, если скажу, что этот человек нуждается в выхаживании. Он должен принимать лекарства. Мы поставили временную шину и наложили швы. Может начаться заражение. Увидите его — передайте, чтобы зашел на осмотр. Никто ни о чем не будет его спрашивать. Мы получили результаты анализов крови. Там есть проблема. Ему следует срочно проконсультироваться.

По тону доктора я понял, что он мне не верит. Плевать, доказать они все равно ничего не смогут. Франсуа Готье — мифическая личность.

* * *

Никого из постоянных членов клуба в «Бальто» не оказалось, а новенькие мало что знали. Для очистки совести я решил расспросить Жаки и Мадлен.

— Саша? Мне его фамилия без надобности, — сказал Жаки. — Вот он — Сами, тот малый в баре — Жан. Ты — Мишель. Хочешь узнать мою фамилию? Оно тебе надо?

— Саша — это Саша. Он русский. Значит, и фамилия должна быть русская, — предположила Мадлен. — Мы всех называли по имени, фамилий было не выговорить.

Я сообщил им о Сашином исчезновении и о том, что ему необходимо продолжить лечение. Они пообещали, если увидят Сашу, все передать, а я решил закончить расследование в «Фотораме». Хозяин не видел своего лаборанта уже две недели.

— Он исключительный специалист! Я тридцать лет в деле, но не видел человека талантливей. С тех пор как он работает у меня, наша прибыль увеличилась. Я бы очень хотел, чтобы он натурализовался во Франции, тогда я смог бы взять его в штат, но он всегда говорил, что ему это не нужно. Почему? Кто знает… Фамилия? А знаете, что странно? Я никогда не интересовался его фамилией.

Я терялся в догадках. Возможно, Саша спрятался в каком-нибудь тихом месте, чтобы никто его не тревожил, пока он будет выздоравливать. Вернется, когда сам захочет. Он всегда появлялся и исчезал неожиданно, когда его никто не ждал. Саша не может меня бросить. Рано или поздно он даст о себе знать.

* * *

Сначала мы надеялись отправиться на две недели в Бар-ле-Дюк, но папа все еще жил в небольшой квартирке и не мог взять на каникулы и меня, и Жюльетту. Мне предоставили право выбора в качестве награды за успешную сдачу экзамена.

— Чего бы тебе хотелось, Мишель? — спросила мама. — Англия? Испания? Греция?

— Хочу в Израиль.

— Что за странная идея? Почему туда, а не в другое место?

— Мне любопытно, как живут в кибуцах. Думаю, будет очень увлекательно и познавательно поговорить с людьми, которые выращивают помидоры в пустыне. В наши дни не так много первопроходцев.

— А это не опасно?

Мама колебалась, но я знал, как ее убедить.

— Хорошо бы посетить Святую землю, увидеть Назарет и Вифлеем.

Морис навел справки, и цены его не вдохновили. «Не теперь, — сказал он. — Сам знаешь, как в последнее время шли дела…» Все кончилось как всегда: мама объявила, что в августе мы отправимся в Перро-Гирек.

24.

Патрик Бонне приступил к делу не откладывая. Идей у него было хоть отбавляй. Он нанял архитектора, и они занялись поиском идеального решения. В последней версии бар отделялся от ресторана, входов становилось два, старая кухня ликвидировалась, за счет чего расширялось помещение главного зала и увеличивалось количество столов. Комната, принадлежавшая клубу, должна была стать новой кухней, обслуживающей и бар и ресторан. Кроме того, Патрик решил заменить банкетки и отделать зал ресторана в стиле пивной, которую держал его кузен на площади Бастилии. Новому хозяину «Бальто» проект очень нравился, но он все-таки решил поинтересоваться и нашим мнением. Мадлен была не в восторге, она поняла, что территорию придется освободить раньше намеченного срока.

— Если все тут разломаешь, переделка дорого тебе встанет.

— Зато мы сможем накрывать ужин на сто человек.

— Вечером приходят только завсегдатаи, остальные предпочитают заведения на Монпарнасе. Много народу бывает в полдень.

— Ничего, привлечем новых клиентов. А ты сможешь поехать отдохнуть.

Патрик устроил отвальную для Мадлен. Заодно мы отпраздновали начало строительных работ. Впервые за все время своего существования «Бальто» не будет работать в августе и откроется только в сентябре. На следующий день появились рабочие, и мы с Сами помогли им погрузить старые банкетки в грузовик. Бригадир попытался открыть дверь клуба, но не сумел вставить ключ в висячий замок. Я тоже попробовал, но не преуспел. Бригадир позвал Патрика, тот пустил в ход отвертку, ничего не добился и сказал:

— Похоже, замок взломали. Ну и черт с ним…

Он взял клещи, выкрутил винт, вошел, зажег свет и вскрикнул от удивления. Мы тоже вошли и увидели висящего в петле Сашу. Веревка была короткой, ноги находились сантиметрах в тридцати от пола. Нам показалось, что Саша еще жив. Мы кинулись, чтобы снять его, и поняли, что ошиблись: тело было твердым, как дерево. Патрик закричал, чтобы вызвали полицию. Сашино лицо было почти черным, открытые глаза смотрели в потолок, шея чудовищно распухла. Нижняя челюсть была свернута, но шина, поставленная после операции в больнице «Кошен», как это ни странно, не слетела. Рядом с телом валялся перевернутый стул. Комната за несколько секунд заполнилась людьми — пришли остальные рабочие, набежали посетители, все ахали и охали, выражая ужас и недоумение. Жаки тронул меня за плечо — я так и не отпустил Сашины ноги и все пытался приподнять тело. Я шагнул в сторону, но не смог оторвать взгляд от Сашиных скрюченных пальцев. Сами вытолкал всех из комнаты, остались только Патрик, Жаки и я.

— Кто он такой? — спросил Патрик.

— Тот, которому на днях набили морду, — объяснил Жаки.

— Почему он сделал это здесь? Мало нам ремонта, так теперь еще и висельник.

У меня на глазах выступили слезы. Не знаю, от бешенства или от горя. Я повторял про себя: «Этого не может быть! Прошу тебя, Саша, только не так. Кончай придуриваться!» Мы услышали вой полицейской сирены. Он приближался, становясь все громче и невыносимей. Ну почему, Саша? Мы бы выпутались. Всегда можно найти решение. Почему ты ничего мне не сказал? Не доверял? Разве мы не были друзьями? Так почему? Черт возьми, зачем ты это сделал? Полицейские попросили нас покинуть помещение.

* * *

Смерть Саши стала «тайной желтой комнаты».[189] Никто не мог понять, как он попал в клуб: дверь была закрыта на два ключа, висевших на связке, с которой Патрик Бонне не расставался ни на минуту. Кто открыл дверь? И кто ее закрыл? Куда делись ключи, ведь внутри их не оказалось? Полиция не сумела решить эту загадку. Нас допросили. Никто ничего не видел и не слышал. За стоявшими у стены табуретками обнаружился шнурок пятидесятисантиметровой длины, но определить, принадлежал он Саше, кому-то другому или валялся там тысячу лет, было невозможно. Один из полицейских предположил, что Саша открыл висячий замок куском проволоки или шпилькой (ни того ни другого, правда, не нашли), а закрыл, обмотав шнурком. Такими приемами пользуются грабители. Мы попробовали повторить этот трюк, но ни у кого не получилось. Под окном, выходящим на бульвар Распай, на тротуаре, они обнаружили погнутый гвоздь и решили, что им Саша взломал главный замок, потом закрылся изнутри, выбросил гвоздь в окно и повесился. Каждый из нас попытался проделать эту операцию, но никто не сумел, даже Сами, водившийся в молодости с дурной компанией. Никто не поверил в эту идиотскую, как из дешевого боевика, инсценировку. Вероятней всего, кто-то помог Саше умереть или убил его, а потом вышел, запер замок и задвинул засов. К сожалению, эту гипотезу разрабатывать не стали.

«Тайна повешенного с Данфер-Рошро» — так «Франс суар» озаглавила заметку в самом низу пятой полосы, посвященную Сашиной смерти. Да какая там заметка — информашка! Умер некий человек по имени Саша (имя условное), проживавший во Франции нелегально. На следующий день об этом забыли. Как будто волна отхлынула назад, стерев все следы на песке. Убийство Саши так и не раскрыли. Многие считали, что его убил КГБ или другая секретная служба. Эксперты не сумели определить, являются ли синяки и гематомы на лице покойного результатом драки с Игорем, или их нанес кто-то другой незадолго до смерти. Возможно, он сцепился с кем-то еще? На затылке у Саши была рана. Как он ее получил? Упал, сбежав из больницы? Или его оглушили перед тем, как повесить? Вскрытие показало, что Саша погиб двое суток назад, по времени это совпадало с его бегством из больницы. Других ран на теле не было. Следователь закрыл дело. Похоже, правда никому не была нужна. Я не сомневался — и был не одинок в этом мнении, — что Сашу устранили те, от кого он всегда скрывался. Когда Сашу вынули из петли, его положили на сдвинутые столы. Один из полицейских закрыл ему глаза. Ключ, который он всегда носил с собой на шее, исчез. Я считал это доказательством того, что Сашину смерть замаскировали под самоубийство, чтобы забрать ключ и выкрасть содержимое тайника, но мне не с кем было об этом поговорить.

Три дня спустя я получил заклеенный скотчем конверт из коричневой крафтовой бумаги, надписанный Сашиной рукой. Внутри лежал ключ на шнурке, завернутый в белый листок бумаги. Никакой приписки не было, но на обороте я заметил красный отпечаток пальца. Скорее всего, кровавый. Штемпель был смазан, и я даже через лупу не сумел разглядеть на нем дату. Если конверт отправил Саша — а судя по отпечатку, это сделал он, — конверт должен был прийти на день или два раньше. Почему на то, чтобы преодолеть расстояние в тысячу метров, понадобилось целых пять дней? Я задал вопрос почтальону, но вразумительного ответа не получил.

* * *

Я дождался, когда все уснут, и в одиннадцать вечера отправился на улицу Монж. Свет в окнах не горел, во дворе было тихо. Я по-кошачьи бесшумно, держась за перила, чтобы не споткнуться, поднялся по лестнице на последний этаж, зашел в туалет, закрыл дверь и зажег свет. Взобрался на приступку, как делал Саша, вставил ключ в скважину за трубой, опустил тяжелую металлическую пластину и сунул руку в тайник. Меня поразило, как много всего там хранилось: толстый альбом со старыми фотографиями, перетянутые ремнем картонные папки, три толстые тетради на русском языке, штук двенадцать блокнотов и блокнотиков, томик Хемингуэя, зеркальный фотоаппарат «Лейка», чемоданчик с объективами и толстый конверт с надписью: «Для Мишеля Марини». Я удостоверился, что в тайнике больше ничего нет, закрыл его, сложил все в ящик для овощей, прихваченный со двора, и тем же путем покинул здание. Вернувшись домой, я сразу ушел к себе, начал разбирать Сашины сокровища и первым делом вскрыл конверт. Внутри лежали двадцать страниц, исписанных с обеих сторон четким разборчивым почерком…