Клуб неисправимых оптимистов.

10.

О парижских почтовиках и расплодившихся, как тараканы, чиновниках говорят много нелестных слов. Это несправедливо. В нашем квартале они были безупречно пунктуальны. Много лет почтальон оставлял корреспонденцию на коврике перед дверью консьержей между 7.38 и 7.40 утра. Папаша Бардон выходил из дому в 7.45, чтобы в 8.15 оказаться в мэрии. Он подбирал письма и газеты, перекладывал их на стол и удалялся, бросив мамаше Бардон: «До вечера, кнопочка!» Наверное, в далекие времена достойная матрона ничем не напоминала пивную бочку с ручками. Она отвечала: «Хорошего дня, цыпленочек!» Никому другому не пришло бы в голову сравнить этого желчного вздорного крикуна с птенчиком или ягненком. У меня оставалось пять минут. Я уходил из дому в 7.30, чтобы быть в лицее в 7.59. Стоял на площадке второго этажа, у окна, выходящего во внутренний двор, читал и ждал почтальона. Как только он скрывался из виду, я на цыпочках крался к коврику, выуживал конверт из лицея Генриха IV и прятал его в карман. Табели за триместры, пестрившие нелестными отзывами — «Мог бы работать лучше, если бы хотел, но не проявляет желания», «Постоянен в непостоянстве» — и другими откровенно неприятными замечаниями, упоминанием об оставлении после уроков и вызовах на ковер, никогда не попадали в руки моих родителей. С самого начала года я расписывался за папу — подделать его закорючку труда не составляло. Нейтральные письма из лицея я пропускал и таким образом обеспечивал себе роскошную жизнь. Родители ничего не заподозрили. Проблем с лицеем не возникло. Вот почему я до сих пор питаю симпатию к почтальонам.