Комедии. Сказки для театра. Трагедии.

Явление IV.

Дженнаро, Панталоне.

Входит Панталоне; на голове под шляпой у него белая повязка, рука на перевязи.

Дженнаро.

(Горячо).

Ах, добрый, верный старец! Вы один Еще, должно быть, любите меня! Но как вы здесь, когда мне говорили, Что вы на попечении хирургов, Не в состоянье двигаться, опасно Ушибленный конем? Я и на вас Навлек несчастье. Друг мой, я смиренно Прошу прощенья.

Панталоне.

Прощения у меня? У вашего слуги? У человека, который вас обожает? Который нянчил вас? У джудеккинского сердца? Правда, я побывал в руках у хирурга, он мне вправил эту руку, которая оказалась вывихнута, положил мне белковую примочку на голову, которая оказалась слегка пробита, как видите (снимает шляпу и показывает повязку), и натер мне мазью все тело, которое было сплошь в кровоподтеках. Я не мог шевельнуться, не мог дышать. Но слова-слова, сыночек дорогой, сильнее всех пластырей на свете. Слышать каждую минуту: "Во дворце раздор между братьями. Король во гневе. Принц оскорбил его на сто ладов. Они бранились. Король угрожал жизни принца. Неминуема трагедия. Весь город волнуется". Такие лекарства хуже самой болезни, конечно, но они согнали меня с постели, заставили позабыть боль, дали силу этому бедному старому калеке, бесполезному, но сердечному, прийти вас повидать, прийти услышать из ваших уст причину всей этой смуты, подать вам искренний, дружеский совет и, услужая вам, принести в жертву жалкий остаток своих дней, если ничего другого он сделать не сможет.

Дженнаро.

(Тронутый, в сторону).

Как трогателен бедный старичок!

(Громко.).

Не плачьте, Панталоне. Все, что вам Рассказывали, — правда; только плакать Об этом должен я, а не другие.

Панталоне.

Сыночек дорогой, сердце мое дорогое! О, простите, если я с вами говорю, словно я вам отец, а не как подданный, не как слуга. Скажите мне все. Чем вызваны эти ваши неожиданные поступки, эти обиды, эти оскорбления, которые вы нанесли вашему брату, — вашему брату, так безраздельно любимому? Если у вас лежит что-нибудь на душе, если вы чем-нибудь обижены, откройтесь мне. Если вы окажетесь правы, то я, хоть и старик, каким вы меня видите, первый подскажу вам способ, как добиться удовлетворения, но способ благородный и достойный вас. А резать сокола в чужих руках, рубить ноги коню, когда другой на него садится, это, извините меня, в Джудекке назвали бы подлостью, местью живодера, а не принца, как вы. Если за мной есть какие-нибудь заслуги, если вам дорога ваша честь, если вас не радует смерть бедного старика, который любит вас, не таитесь передо мной, удостойте… удостойте меня вашего доверия. Не дайте мне умереть зрителем надвигающихся бедствий, при одной мысли о которых я чувствую, как мне пронзают сердце сто кинжалов. (Плачет.).

Дженнаро.

О дорогой мой друг, достойный старец, Пример редчайший верного слуги, Честь города, который вас родил; Вам хочется пресечь мои страданья, Но вы их умножаете, стремясь Найти первопричину той причины, Которая ввергает вас в печаль.

(В сторону.).

Я слишком много высказал. О боже! Застыла кровь!

Панталоне.

Полно, дорогой мой! Перестаньте вещать, как оракул, откройте мне все. Положим конец этой распре. Дайте мне руку. Пойдем вместе во храм и там, посреди всего народа, собравшегося на свадьбу, покажите себя веселым, обнимите брата родного вашего, облобызайтесь с ним, и пусть прикусят себе языки все эти сплетники, завидующие миру и согласию.

Дженнаро.

(Взволнованно).

Так, значит, брат во храме, И свадебный обряд уж начался?

Панталоне.

(Удивленно).

Батюшки мои!.. Вот так так!.. Что я слышу? Или эта свадьба вам не по душе? Вы, может быть, неравнодушны к этой… А ведь и правда, почему бы и нет? Вы молоды… Иной раз не убережешься… Что бы вам сказать мне, когда мы были на галере? Я повернул бы нос в обратную сторону, и мы поплыли бы… почем я знаю?.. ну, хотя бы в Джудекку.

Дженнаро.

(В сторону).

Мне страшно слово вымолвить. Все время Мне кажется, что предо мной Норандо, Что тело начинает каменеть. Я должен думать о спасенье брата И ни о чем другом. От разговоров Я должен уклоняться.

(Громко.).

Панталоне, Я знаю, что в моей тяжелой доле Мне все враждебны, и из всех людей Лишь вы один меня не разлюбили. Я вам клянусь, и я клянусь богам, Что мне мой брат дороже самой жизни, Что я в Армилле чту мою невестку, Что я не мог не сделать то, что сделал. Вот все, что я скажу вам. Честь мою, И славу, и невинность я вверяю Вам одному — и покидаю вас.

(В сторону.).

Мне кажется, что небо мне внушило Надежный способ. Я спасу Миллона Иль жизнь мою пожертвую ему.

(Хочет идти.).

Панталоне.

Нет, нет, я иду за вами, я хочу быть с вами. Постойте, послушайте. Скажите мне…

Дженнаро.

Останьтесь здесь. Я приказал. Прощайте.

(Уходит.).

Панталоне.

(Пожимая плечами).

Останусь. Я слуга. Должен повиноваться. Но что это за загадки?

"Я вам клянусь, и я клянусь богам, Что мне мой брат дороже самой жизни, Что я в Армилле чту мою невестку, Что я не мог не сделать то, что сделал!"

Разгадай, кто может.[74] Я ничего не понимаю. Какая-то чертовщина тут кроется, но ручаюсь всей кровью, какая у меня есть в жилах, что он сказал правду. Я знаю этого мальчика. Я его вырастил. Он с младенчества всегда был сама искренность. Он никогда не был способен солгать. Если ему случалось разбить чашку, или стащить яблоко, или намочить на пол, он никогда не был способен оправдаться выдумкой, как его учила покойная моя жена, которая была ему мамкой, — что это, мол, кошка, служанка, песик. Боже сохрани! Он сразу говорил: "Это я, это я, прошу у вас прощения, больше не буду!" И так с первого дня, как он начал говорить, и по сей день, когда ему уже двадцать лет, он никогда не был способен сказать неправду. Я знаю, каких терзаний ему стоило похитить обманом принцессу. Но дело шло о жизни его брата, надо было так поступить. О небеса, внушите мне, как мне защитить невинность, доказать которую я не могу, но которая несомненна! Бедняга! Себя он вверил мне, мне одному. Всеми он покинут, сокровище мое драгоценное!