Лев Троцкий.

Глава 4. ФОРМИРОВАНИЕ ОБЪЕДИНЕННОЙ ОППОЗИЦИИ.

Интрига с книгой Макса Истмена.

В промежутке между разгромом «новой оппозиции» Каменева и Зиновьева и образованием объединенного оппозиционного блока летом 1926 года Троцкий пытался продемонстрировать подчинение партийной дисциплине, но это получалось далеко не всегда, а когда получалось, то с большими трудностями.

Косвенные нападки на Троцкого со стороны сталинистов продолжались в международном коммунистическом движении. Пятый расширенный пленум ИККИ (март — апрель 1925 года) в очередной раз бросил камень в огород Троцкого. В резолюции по итальянскому вопросу, где критиковалась левацкая политика генерального секретаря компартии Амедео Бордиги, говорилось по поводу его отношения к партийным кадрам: «Не удивительно, что он сходится с Троцким (даже без слова «товарищ». — Г. Ч.) в этом пункте: и Троцкий видит прежде всего роль вождей в революции и упускает из виду или недооценивает роль партии как массовой организации пролетариата».[940].

Но наиболее явственно двойственное положение Троцкого в это время обнаруживается в истории с появившейся на Западе в 1925 году книгой Макса Истмена «После смерти Ленина». Это был тот самый американский журналист, который в начале 1920-х годов, будучи в России, сблизился с Троцким и по его воспоминаниям написал книгу о юности Льва Давидовича.

В новой книге, опубликованной после отъезда из России, Истмен на основе доступных ему материалов попытался проанализировать борьбу за власть в ВКП(б) и в СССР, причем делал это на фоне «завещания» Ленина, полагая, что наибольшими правами на наследование ленинского поста обладал Троцкий.

Истмен написал свою книгу, не стесняясь в выражениях. Достаточно сказать, что, упоминая о выступлениях руководителей ВКП(б), он заявлял: они «были бы выброшены из литературного соревнования в школы для дефективных детей».[941] Исключительно высоко оценивая деятельность Троцкого в революции и Гражданской войне, он допускал некоторые искажения, которые потом ловко использовали сталинисты. Истмен писал, например, что Троцкий не работал и не мог работать вместе с меньшевиками до революции, а это противоречило многочисленным и отлично известным фактам. На протяжении всей книги образ Троцкого сопровождался самыми высокопарными выражениями: он «гордый человек», ему свойственна «бескорыстная, безбоязненная и святая преданность революции», это «вождь от природы» и даже «просто великий человек». Правда, автор пытался это несколько сбалансировать, отмечая и недостатки своего героя: он «не знает, как собрать вокруг себя людей», временами ведет себя «с глупой самонадеянностью ребенка».[942].

На Западе последовали немедленные отклики на сенсационную книгу. Особенно щедры были британские печатные органы. Популярные газеты «Daily Herald», «Daily Chronicle» и другие опубликовали позитивные рецензии. Газета Независимой рабочей партии «New Leader» посвятила книге целую полосу под заголовком «Почему пал Троцкий».[943].

Более осторожно книгу оценивали в коммунистических кругах. Деятели, зависевшие от советских финансовых вливаний, ожидали официальной реакции ВКП(б). Те, кто склонялся к позиции Троцкого или был с ним близок, отнеслись к работе положительно. А. Росмер, например, утверждал, что книга нашла живой отклик в рабочих кругах, представляя собой «серьезное, углубленное, неофициальное исследование последнего кризиса в РКП, написанное человеком, который с 1917 года не переставал бороться за русскую революцию и коммунизм».[944].

Книга Истмена поставила Льва Давидовича в весьма неловкое положение. С одной стороны, он разделял многие из оценок американца, которому сам рассказал немало из того, что в книге было изложено. С другой стороны, он вынужден был соблюдать солидарность с руководством, в которое еще формально входил. Идти на развязывание открытой борьбы в условиях явно неблагоприятной для него расстановки сил он не был готов. Результатом явился целый тур новых уступок и унижений, на которые Лев Давидович пошел во имя сохранения непрочного перемирия с руководством.

Летом 1925 года Сталин занялся разоблачением Троцкого в связи с «завещанием» Ленина и решил использовать для этого появление книги Истмена. Сталин прилагал усилия, чтобы заставить Троцкого обрушиться на Истмена и его книгу с острой критикой. Чуть позже (в конце 1925 года) генсек писал «членам семерки» (именно так были обозначены адресаты, а это означало признание этого фракционного органа): «Меня больше всего интересует то, чтобы определить отношение Троцкого к делу о брошюре Истмена и поставить вопрос об открытом отмежевании Троцкого от Истмена и его «труда». Я думаю, что брошюра написана с ведома (а может быть, даже по директиве) Троцкого».[945].

Преимущество генсека состояло в том, что вопрос о «завещании» оставался в неопределенном состоянии, официально этого термина не существовало, а по поводу ленинского «Письма к съезду» ходили всевозможные версии, распространявшиеся под секретом. Какие слоны вырастают из мух в таких условиях, ясно любому! Сам Истмен не утверждал, что Троцкий передал ему «завещание» Ленина. Он писал, что Троцкий лишь рассказал ему об этом документе.[946] Иначе говоря, и здесь возникала некая устная версия, которой можно было придать самый неблаговидный смысл.

После появления книги Истмена Троцкий проинформировал Политбюро о своих контактах с автором. Он утверждал, что никаких документов Истмену не передавал, но что тот бегло говорит по-русски и у него был широкий круг знакомых среди советских коммунистов.[947].

Прочитав книгу в переводе и распорядившись передать ее экземпляры членам Политбюро,[948] Сталин созвал 18 июня 1925 года расширенное заседание Политбюро, где обрушился на Троцкого, требуя, чтобы тот объявил книгу клеветнической. Решение требовало от Троцкого «решительно отмежеваться от Истмена и выступить в печати с категорическим опровержением».[949] Такой акт был близок к политическому самоубийству. Троцкий пытался сопротивляться. Он написал два письма Сталину, высказав мнение, что надо быть идиотом или преступником, чтобы поднимать шум вокруг этого «документа».[950] В результате Троцкий написал заявление «По поводу книги Истмена «После смерти Ленина»»,[951] сочтенное Сталиным недостаточно жестким. Бухарин, Зиновьев, Рыков и Сталин (именно в таком порядке шли их подписи) послали Троцкому резкое письмо. Оно утеряно, но содержание можно понять по цитатам в других документах и по ответу Троцкого от 27 июня 1925 года. Сталин и его группа требовали, чтобы Троцкий использовал определения «клеветник», «контрреволюционер» и т. п.

Эти определения Троцкий заменил своими. Дескать, книга Истмена «лишена политической ценности», автор подходит к политической жизни в СССР без серьезного критерия, чисто психологически, произведение сооружено им на недостаточном фундаменте. Это были отговорки, которые члены Политбюро сочли недопустимыми.[952].

После долгих и трудных споров Сталин почти полностью добился своей цели.

В журнале «Большевик» была опубликована подборка материалов с предисловием «От редакции», написанным, скорее всего, генсеком.[953] В нем саркастически говорилось о «богатой» политической литературе в стане врагов революции, которую породила дискуссия о троцкизме (так теперь трактовалось то, что еще совсем недавно скромно именовалось «литературной дискуссией»!). Далее следовали заявление Троцкого «По поводу книги Истмена «После смерти Ленина»»[954] и письмо Крупской «Издательству «Sunday Worker»».[955] Заявление Троцкого, будучи лишь незначительно сдержаннее предисловия, представляло собой смесь фактов и вымыслов. Троцкий заявлял, что Ленин не писал завещания, пытался убедить, что последние письма Ленина содержали только «советы по организационным вопросам», которые Тринадцатый съезд воспринял с величайшим вниманием и сделал выводы в соответствии с существовавшим положением. В то же время автор давал понять, что его заявление носит вынужденный характер. Он, мол, не собирался ни читать «книжку» Истмена, ни реагировать на нее, но «ближайшие товарищи» сочли, что «мое молчание может оказать косвенную поддцержку книжке, полностью направленной против нашей партии». И далее шли острые высказывания, неискренность которых можно было бы объяснить предыдущей ссылкой на мнение «ближайших товарищей». «Книжка его может сослужить службу только злейшим врагам коммунизма и революции, являясь, таким образом, по объективному своему смыслу, контрреволюционным орудием» — так завершалось это лицемерное заявление. Подобным было и письмо Крупской, объявлявшей книгу Истмена набором сплетен. Появление этих документов было триумфом Сталина, означавшим новое ослабление позиций Троцкого.

В следующие годы Троцкий неоднократно давал понять, что его заявление против книги М. Истмена не носило искреннего характера, хотя прямо никогда этого не произносил. Более того, Троцкий пытался оправдать свое тогдашнее поведение. Находясь в ссылке в Алма-Ате, в ноябре 1928 года он послал письмо некоему Николаю Ивановичу,[956] который спрашивал об Истмене. Троцкий дал высокую оценку журналисту и утверждал, что всем поведением Истмен доказал свое политическое бескорыстие.

Тем временем Истмен, получивший полный текст «Письма к съезду» Ленина, передал его для публикации в газету «Нью-Йорк таймс», где оно появилось 18 октября 1926 года, что в очередной раз привело Сталина в ярость. Троцкий же теперь полностью оправдывал эту публикацию. «Заявление Ленина не является государственной или партийной тайной. Опубликование его не есть преступление. Наоборот, преступлением является сокрытие его от партии и рабочего класса». Свое поведение в 1925 году Троцкий явно, но несостоятельно оправдывал. Тот факт, что он поддался сталинскому давлению, объяснялся неким решением «руководящей группы оппозиции». Другого пути, мол, тогда не было.[957].

Все это проникнутое самооправданием письмо может вызвать лишь горькую улыбку сожаления. Оно свидетельствует, насколько этот действительно выдающийся деятель оставался мелочным и попросту лживым, когда речь шла о его политическом реноме и интересах дела, которому он посвятил себя. Ведь в 1925 году не было никакой «руководящей группы оппозиции», которая могла бы принять какое-либо решение, не было и самой оппозиции, от имени которой выступал Троцкий, что же касается Истмена, то речь шла не о бросаемой на него «тени», а о прямом оскорблении. Все свои поступки в это время Троцкий совершал на основании собственного тактического расчета, который пытался в будущем оправдать неким фиктивным коллективным решением.

Нащупывание контактов.

Почти сразу после Четырнадцатого съезда партии, на котором Каменев, Зиновьев и их сторонники потерпели поражение, Троцкий начал поиск контактов с ними. Он продолжал относиться к ним по-прежнему, считая их карьеристами, теоретически мало компетентными и слабыми в организационном отношении. Со своей стороны, бывшие сталинские соратники смотрели на Троцкого подозрительно и завистливо, считая, что он остается претендентом на высшую власть и в случае ее достижения не будет делить с ними добычу. Однако и Троцкий с небольшой группой близких деятелей, и Зиновьев с Каменевым сочли возможным пойти на контакт, вначале осторожный, затем более прочный для борьбы против сталинского диктата. Важным мотивом оставалось стремление вернуть себе высшую власть в качестве главных преемников Ленина.

В то же время после разрыва с Зиновьевым и Каменевым Сталин начал маневрировать, чтобы предотвратить возможный их блок с Троцким. В марте 1926 года Бухарин и Сталин встречались с ним, вели разговоры о возобновлении совместной работы. Троцкий заявил, что готов к сотрудничеству, но выражал недоумение по поводу предпринимаемых при этом закулисных маневров.[958].

Формально Троцкий продолжал работу на трех постах, куда был назначен после снятия с должности наркомвоенмора. Однако, учитывая их незначительность и энергию, сочетавшуюся с широкой осведомленностью Льва Давидовича, справлялся он с текущими вопросами легко, сосредоточив основное внимание на публицистической работе.

Его интересовали международные и внутренние проблемы, но в первую очередь вопросы, связанные с состоянием мировой экономики и политики, прочностью мирового капитализма, положением в европейских странах. Он опубликовал брошюру «Европа и Америка», куда поместил две речи, в которых развивал идею Соединенных Штатов Европы, теперь мотивируя ее недосягаемым материальным перевесом США над европейскими странами, исключавшим для капиталистической Европы возможность хозяйственного подъема и возрождения. Американский капитализм революционизирует Европу, был убежден Троцкий. Выход из тупика он видел только в пролетарской революции и устранении таможенных перегородок, в создании социалистических Соединенных Штатов Европы, которые вступили бы в федеративное объединение с СССР.[959].

Чуть ли не восторженно звучали оценки современного американского капитализма, что ранее не было свойственно Троцкому. Он предрекал мощный хозяйственный расцвет Америки, основанный на развитии серийного производства. «К числу этих стандартизированных предметов потребления относятся между прочим детская коляска и гроб. Так что американцы рождаются в стандарте и умирают в стандарте. Я не знаю, удобнее ли это, но это дешевле на 40 %», а европейские страны в смысле займов «стоят в очереди у окошка дяди Сэма».[960] В условиях, когда официальная пропаганда наращивала усилия по обещанию социализма в одной стране, эти печатные выступления выглядели подозрительно на фоне прошлых критических выступлений Троцкого.

В самом же Политбюро, членами которого оставались Троцкий и Зиновьев, изменения в их взаимоотношениях вначале могли быть видны разве что под микроскопом. Если раньше Зиновьев и Каменев нападали на Троцкого с остервенением, достойным лучшего применения, и получали столь же нелицеприятные ответные колкости, то теперь нападки смягчились, а затем прекратились. Между ними происходили неофициальные встречи с выяснением позиций без взятия обязательств. Результатом становились публичные заявления, но и они были облечены в эзопову форму. Уловить их смысл могли только весьма искушенные деятели.

Вначале возможности для сближения с теми, кого называли «новой оппозицией», стали ощущаться в сходной аргументации на заседаниях Политбюро. Почувствовав, что Зиновьев и Каменев постепенно приближаются к его позиции о необходимости форсированного промышленного развития СССР, Троцкий стал еще активнее настаивать на индустриализации.

Он использовал для этого все заседания, где рассматривались хозяйственные вопросы. 11 января 1926 года, то есть через полторы недели после окончания Четырнадцатого съезда, Троцкий заявил, что червонец, то есть твердая валюта, нужен не сам по себе, а как инструмент социалистического строительства, что именно промышленность должна играть ведущую роль в народном хозяйстве, тогда как Бухарин и стоявший за его спиной Сталин продолжали настаивать на первоочередном внимании к сельскому хозяйству, а Каменев и Зиновьев сочувственно прислушивались к словам Троцкого. «Выход из кризиса, — говорил он, буквально вдалбливая одну и ту же терминологию в сознание участников, — в энергичном форсировании экспорта, в переработке импортных планов под углом зрения индустриализации, в уплотнении бюджета под углом зрения индустриализации и в ясной и отчетливой директиве всем плановым и хозяйственным органам, что разрешение кризиса и предупреждение его… в лозунге «тверже шаг в сторону индустриализации»».[961] Термин «индустриализация» был повторен три раза подряд.

Острая перепалка возникла на заседании 18 марта. Именно здесь наметились первые шаги к сближению с бывшими лидерами «новой оппозиции». Обсуждался вопрос о председателе Ленинградского совета, то есть о снятии Зиновьева с этого поста. Вначале Троцкий выступил со спокойной речью, в которой обращал внимание на то, что пресловутая резолюция Десятого партсъезда о единстве партии была документом лишь того момента, что сам Ленин не придавал ей серьезного значения, когда считал это политически целесообразным.

Понизив, таким образом, накал страстей в отношении «фракционной работы» Зиновьева в Ленинграде, Троцкий сменил тональность. Он подверг критике «аппаратный режим» в Ленинграде, то есть режим Зиновьева, но не как стиль работы руководителя оппозиции, а как проявление общепартийного режима. При показном стремлении Троцкого подняться над схваткой в качестве судьи и московской верхушки, и ее ленинградского отражения, это было выступление в пользу Зиновьева, а следовательно, и Каменева, ибо оратор выражал уверенность, что снятием бывшего сталинского соратника и ленинградского босса с руководящего поста в Северной столице коренные проблемы партии не будут решены.

В результате возникла перебранка, которую начал Молотов, а затем поддержал Сталин. Молотов заявил, что у него серьезные сомнения в откровенности Троцкого, в том, что он чистосердечно высказывает свои взгляды. «Нигде по поводу XIV съезда тов. Троцкий не говорил. Между тем никто ему не запрещал защищать решения XIV съезда». Троцкий пытался опровергнуть это как демагогию, но сталинский клеврет, постепенно набиравший вес, настаивал на своей правоте.[962].

Понимая, что не сильный в аргументации, не обладавший красноречием, да еще и заикавшийся Молотов не выдержит полемики с Троцким, в атаку включился генсек. «Кто первый выдвинул у нас вопрос о перерождении вождей нашей партии? Тов. Троцкий. Кто об этом заговорил первый? Тов. Троцкий», — с пафосом напоминал Сталин, сопоставляя теперь Троцкого с Зиновьевым и Каменевым и фактически выступая в роли свахи, толкая их если не на брак, то во всяком случае на внебрачное сожительство, на блок по взаимной выгоде.

Между Троцким и генсеком развязалась жесткая перепалка, в которой Сталин, по сути дела, повторял слова Молотова (скорее всего, именно он и подсказал их ему) по поводу неясности отношения Троцкого к решениям Четырнадцатого съезда. «Вы прочитайте, т. Сталин, что я на деле писал, вы так много искажали меня, что сами уже поверили этому», — бросил Троцкий в ответ распалявшемуся Сталину.

Взаимное прощупывание продолжалось на пленуме ЦК 6–9 апреля того же 1926 года. Готовясь к пленуму, а затем во время него Троцкий набрасывал тезисы для выступления, которое вновь было посвящено индустриализации. Со свойственным ему ироническим оттенком, но в целом позитивно он отмечал изменения в позиции Каменева: «Тов. Каменев считает, что поворот на индустриализацию закончен с момента поворота самого тов. Каменева. Я и по отношению к прошлому не вижу полного совпадения этих двух процессов… Тов. Каменев имел в своем распоряжении почти два года для того, чтобы прийти к выводу о необходимости более решительного курса в сторону индустриализации».[963].

Троцкий внес ряд поправок к проекту резолюции, предложенной председателем Совнаркома Рыковым о хозяйственном положении СССР.[964] Они состояли в необходимости преодолеть диспропорцию между промышленностью и сельским хозяйством, отставание госпромышленности. С оговорками Троцкий высказался и за поправки, внесенные Каменевым.[965].

Возможно, их осторожное сближение происходило бы довольно долго, но международные события резко ускорили этот процесс. Предметом острых разногласий стало отношение к событиям в Великобритании, а затем к крутым поворотам Китайской революции. После этого разногласия оппозиционных деятелей с официальным руководством открыто распространились на внутрипартийные, хозяйственные и прочие дела, приобретая признаки непримиримой борьбы.

На стадии формирования оппозиции к ней примкнула существовавшая в 1919–1921 годах и долго не дававшая о себе знать группа демократического централизма во главе с Т. В. Сапроновым и В. М. Смирновым. «Децисты» выступали против бюрократических методов управления, требовали ослабления режима коммунистической диктатуры. В последнем они существенно расходились с линией Троцкого, потому их участие в объединенной оппозиции оказалось непрочным. Уже в октябре 1926 года В. М. Смирнов заявил о прекращении связей с оппозицией, так как она не разделяет его мнения о необходимости создания в СССР второй партии, а летом 1927 года «децисты» выступили с платформой тринадцати, критиковавшей «примиренческие» установки Троцкого, в результате чего произошел разрыв. «Децисты» продолжали самостоятельную критику, заявляли о мелкобуржуазном перерождении ВКП(б) и необходимости создания новой пролетарской партии. Полемизируя с их лидерами, Троцкий утверждал, что они забегают вперед, игнорируя расстановку классовых сил в СССР.

Первые совместные выступления.

Важным толчком к формированию объединенной оппозиции стала массовая забастовка в Великобритании, начавшаяся 4 мая 1926 года. Эту забастовку, явившуюся актом солидарности с бастовавшими углекопами, принято было называть тогда всеобщей, но до всеобщего уровня она не поднялась, хотя по своим масштабам была невиданной. В то же время, проявляя законопослушание, лидеры тред-юнионов объявили стачку прекращенной, как только соответствующие инстанции признали ее незаконной. Горняки продолжали бастовать, но, потеряв массовую поддержку, были обречены на поражение.

Каждая из сторон вновь назревавшего внутрипартийного конфликта в ВКП(б) (партия была переименована из Российской во Всесоюзную на Четырнадцатом съезде) пыталась повернуть итоги английской стачки в свою пользу. Но объективно они были на руку оппозиционерам, давая возможность критиковать «правые ошибки» и тезис о «стабилизации капитализма» большинства ЦК.[966].

Главным предметом противостояния стал так называемый Англо-русский профсоюзный комитет (АРК), образованный в 1925 году ВЦСПС и Британским конгрессом тред-юнионов с целью сотрудничества профсоюзов обеих стран. Согласие советских властей на его создание было связано с проведением нэпа, курсом на единый рабочий фронт Коминтерна и вытекало из сосредоточения внимания на «построении социализма в одной стране». Комитет был распущен в сентябре 1927 года в результате ухудшения англо-советских отношений после «письма Зиновьева» английским коммунистам с требованиями подготовки революции (письмо оказалось фальшивкой) и разрыва дипломатических отношений между обеими странами.

Пока же существование АРК было фактом, вызвавшим ожесточенные споры. И Троцкий, и Зиновьев с Каменевым относились к этому органу подозрительно. Они рассматривали сотрудничество с тред-юнионами как непростительную уступку реформизму, на которую партийное руководство пошло под влиянием «правых», в частности председателя ВЦСПС М. П. Томского, вопреки позиции председателя Исполкома Коминтерна Зиновьева. Троцкий считал АРК мертворожденным органом, особенно в свете своей «перманентной революции», которая должна была продолжиться, скорее всего, именно в Великобритании.

В апреле — первой половине мая 1926 года Троцкий инкогнито находился на лечении в Германии в связи с плохим состоянием здоровья, выражавшимся в часто повышавшейся температуре, слабости и других недомоганиях. Особенно беспокоило Троцкого, что порой у него возникали даже трудности в изложении мыслей на бумаге.

Организация поездки сопровождалась необычной бюрократической возней. Московские врачи не могли поставить диагноз и настаивали на заграничном обследовании. Текущие дела заставляли откладывать поездку. В конце концов Троцкий поставил этот вопрос перед Политбюро. Вопреки обычной практике, когда такие дела решались однозначно положительно, на сей раз принято было уклончивое решение — поездку сочли опасной, тем более что ОГПУ также возражало против отъезда. Но окончательное решение предоставлялось самому Троцкому. Резолюция была отправлена в «особую папку»,[967] что было связано со стремлением продемонстрировать Троцкому «заботу» о соблюдении инкогнито для предотвращения покушения. Одновременно ему тыкали в нос тем, что он в большей степени персона нон грата для Запада, нежели другие советские лидеры, заботящиеся о построении социализма в одной стране. Сталину явно не хотелось выпускать Троцкого за границу. Он опасался его контактов с деятелями компартий, создания некой интернациональной группы сторонников опального вождя, хотя и не предполагал, что Троцкий может оказаться невозвращенцем.[968].

После недолгих колебаний Троцкий решил ехать в Берлин. С ним отправились жена, секретарь Сермукс и уполномоченный ОГПУ. Путешествовал Троцкий по дипломатическому паспорту на имя члена коллегии Наркомпроса Украины Кузьменко. «Зиновьев и Каменев прощались со мной почти трогательно: им очень не хотелось оставаться со Сталиным с глазу на глаз», — вспоминал Троцкий с иронией.[969].

Берлинские профессора не смогли обнаружить причин плохого самочувствия. Была сделана операция по удалению из гортани миндалевидных желез. Эта легкая операция прошла, однако, с осложнениями и большой потерей крови, не дав ожидаемого результата. Правда, назначенные процедуры несколько улучшили состояние Льва Давидовича. Сократились приступы с повышением температуры, приведшие Троцкого в Берлин. Он смог возобновить активную деятельность и свою полную драматических коллизий борьбу.

Вместе с женой Троцкий наблюдал празднование Первого мая 1926 года в германской столице и даже затесался в марширующее шествие. Он, разумеется, оставался только наблюдателем, не заметившим ничего особенного в традиционном шествии. Ощутив «полную гамму немецкой республиканской политики»,[970] он не почувствовал назревавшую поляризацию сил — укрепление Национал-социалистической рабочей партии Гитлера. Хотя национал-социалисты наращивали силы после недолгого запрета их партии в результате опереточного «пивного путча» 1923 года, Троцкий даже не упомянул эту партию, описывая берлинские впечатления.

За несколько дней до возвращения в Москву завершилась британская забастовка солидарности с горняками.

В «Правде» 25–26 мая 1926 года вышла статья Троцкого «Вопросы английского рабочего движения (Изо дня в день)».

Внешне она содержала нападки на британский оппортунизм, но за этой канвой просматривалось осуждение курса руководства ВКП(б) на сотрудничество с названными реформистами как «аппаратом торможения».

Вслед за этим Троцкий потребовал немедленного обсуждения этого вопроса в Политбюро. Он писал 2 июня 1926 года: «Политика недомолвок и дипломатической двусмысленности находит теперь свое естественное продолжение в стремлении сохранить видимость того, что развалилось», и требовал принять решение, которое соответствовало бы его установкам борьбы против оппортунизма.[971].

На этот раз сталинская группа пошла ему навстречу удивительно быстро. Вопрос об уроках английской забастовки был поставлен на Политбюро уже следующим днем, 3 июня. Это заседание было знаменательным. На нем впервые, скорее всего предварительно договорившись, Троцкий, Зиновьев и Каменев выступили полностью солидарно. Прения начал Троцкий с заявления, что вопрос об английской стачке в полном объеме не обсуждался, хотя появилось «нагромождение», по его словам, документов.[972] Следом долгой речью разразился Зиновьев, выдвинувший требование порвать с тред-юнионами.[973] Возникшую тенденцию уловили сталинисты. «Это вопрос, на котором пытаются политически совсем сблизиться тов. Троцкий и Зиновьев», — заявил Молотов, посчитавший публикацию статьи Троцкого в «Правде» ошибкой, ибо это было выступление против ЦК.[974] В новой речи Троцкий попытался опровергнуть факт формирования объединенной оппозиции, который становился все более очевидным. Внешне его ядовитые реплики были направлены против Молотова. У него, говорил Троцкий, есть специальность, в которой он более силен, чем в английских делах, — поиски платформ, что обнаруживает «противоречие между аппаратным могуществом и идейной скудостью».[975] Это, разумеется, была атака не столько на Молотова, сколько на генсека.

Основную часть речи Троцкий посвятил итогам английской стачки, положению британских тред-юнионов и целесообразности сохранения АРК. Этот последний вопрос был главным. Лев Давидович обвинял партийное руководство в тех качествах, которые, по общему признанию большевистских руководителей, были свойственны тред-юнионам, — реформизме, соглашательстве с предпринимателями, то есть в полной крамоле.[976].

Выступившие затем Каменев и Зиновьев поддержали Троцкого. Впрочем, последний не удержался: когда Каменев упомянул о коллективном руководстве, он бросил реплику, вспомнив, что таковым именовали групповое правление «тройки» и «семерки»: «Коллективное руководство — это и есть, когда все мешают одному или все на одного нападают».[977] Троцкий солидаризовался с тезисами Зиновьева, формально остававшегося еще председателем Исполкома Коминтерна.[978].

Именно обсуждение «английского вопроса» на Политбюро побудило Троцкого подготовить заявление по вопросам международного коммунистического движения, которое 28 июня он направил в делегацию ВКП(б) при Коминтерне.[979] Судя по контексту, это уже был документ не личный и не группы его последователей, а тех, кого вскоре стали именовать «объединенной оппозицией», включавшей как подписантов прежнего «Заявления 47-ми», так и немногочисленных сторонников Зиновьева и Каменева, и, наконец, возродившуюся на непродолжительное время группу децистов. Представляя заявление, Троцкий брал на себя роль руководителя коммунистической оппозиции не только в СССР, но и в международном масштабе.

Предыдущие предупреждения о бюрократизме как «источнике оппортунизма», адресованные высшим партийным органам СССР, теперь были распространены на режим в Коминтерне. Троцкий отмечал любопытную особенность резолюций руководящих органов компартий — «готовность принимать радикальные решения за чужой счет», то есть осуждать «правые уклоны» в других странах при пассивности «перед буржуазным общественным мнением собственной страны». Он утверждал, что источником такого курса является аппаратно-бюрократический режим в руководящей партии Коминтерна.

Это был первый документ, в котором Троцкий подверг прямой критике теорию социализма в одной стране. Теория эта рассматривалась как прикрытие внутренних противоречий в стране и партии, питающее фаталистический оптимизм, за которым «укрывается бюрократическое безразличие к судьбам социализма и международной революции».

Появившееся на свет 11 июля 1926 года совместное заявление Зиновьева и Троцкого на имя Политбюро завершило создание объединенной оппозиции.[980] Поставив подписи под единым документом, они зафиксировали открытое противопоставление себя партбюрократии. Заявление касалось лицемерной позиции редактора «Правды» Бухарина, который, утверждая, что ЦК не желает дискуссии, на самом деле изложил в газете, причем в искаженном виде, прения на заседании Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете, тем самым способствуя началу дискуссии. Зиновьев и Троцкий рассматривали действия Бухарина как провокацию, на которую идти не желали, призывая решать вопросы «нормальным путем», не дергая партию.

Итак, к лету 1926 года существование объединенной оппозиции стало, фактом, а Троцкий формально на паритетных началах с Зиновьевым, а фактически единолично стал ее лидером.