Лев Троцкий.

Глава 4. ФОРМИРОВАНИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ДВИЖЕНИЯ.

Первые организационные усилия.

Вначале не только применительно к СССР и другим странам, но и в общемировом масштабе течения, враждебные официальному коминтерновскому курсу, рассматривались Троцким как «внутренняя» оппозиция, хотя и оказавшаяся вне международной коммунистической организации. По отношению к организациям своих сторонников вождь оппозиции проявлял двойственность. Он отказывался считать эти объединения параллельными компартиями и называл их оппозиционными группами, течениями, лигами, но в то же время добивался их внутренней структуризации, дисциплины, единой идеологии, то есть рассматривал их как зачатки будущих партий. Такая же схема применялась к международному объединению.

Навстречу друг другу двигались два потока. С одной стороны, сам Троцкий с первых дней пребывания за рубежом прилагал усилия по интернациональному объединению коммунистических диссидентов. С другой стороны, эти деятели и группы видели в Троцком своего естественного руководителя, тянулись к нему, просили совета, требовали указаний.

Вначале первостепенными помощниками Троцкого в интернациональном объединении его сторонников являлись Альфред и Маргарита Росмер. Альфред писал Троцкому вскоре после его приезда в Турцию: «Ваше изгнание позволило всем оппозиционным группам выйти из состояния летаргии, которая была более или менее характерна для них всех, и все, или почти все видят себя в качестве подлинных сторонников Ваших идей».[1276] Росмеры были первыми советчиками Троцкого не только в отношении деятельности различных французских групп, но также ситуаций в других европейских странах.

В июле 1929 года А. Росмер поехал по поручению Троцкого в Германию и Австрию. Он встречался с руководителями оппозиционных коммунистических организаций и сообщал Троцкому свои впечатления. Троцкого весьма заботила выработка единой позиции его последователей в разных странах по практическим вопросам текущей политики. Уже в первом номере «Бюллетеня оппозиции» был выделен раздел «Проблемы международной левой оппозиции», где помещались тексты самого Троцкого (правда, один из них, причем особенно важный, подписанный его псевдонимом «Г. Гуров», был обозначен как письмо из Москвы).[1277].

Выдвигая идею создания интернационального печатного органа оппозиции, вначале ежемесячного или двухнедельного, Троцкий в первое время более или менее либерально рассматривал его задачи. Его предполагалось открыть для всех групп оппозиции, а также тех, кто стремился с ней сблизиться. Журнал должен был иметь и «свободную трибуну» для дискуссий. Правда, спохватившись, Гуров объявлял, что редакция должна иметь «ясную и отчетливую линию», осуществлять «интернациональный контроль над разногласиями отдельных национальных групп левой оппозиции». Идеологический контроль, политическое единомыслие оставались непременными условиями функционирования коммунистической печати и всей структуры организации.

Во второй половине 1929 года стала выдвигаться идея образования своего рода предшественника нового Интернационала. Хотя речь шла вроде бы об информационно-координационном органе, сам дух статей, писем и других документов Троцкого свидетельствовал, что в качестве образца он видел Коминтерн первых лет его существования, то есть тогда, когда сам он, вместе с Лениным, фактически руководил международным объединением. Так все более вызревало принципиальное противоречие между провозглашением верности Коминтерну и курсом на практическое создание нового объединения.

Имея в виду, что многие западные оппозиционные коммунисты возражали Троцкому, указывая, что для создания международной организации надо иметь национальные группы, Троцкий, особенно не утруждая себя аргументами, считал такую позицию ошибочной, утверждал, что ее сторонники становятся на путь «национального оппортунизма». Троцкий торопился, стремясь как можно скорее создать под своим руководством международное объединение.

Осенью 1929 года Троцкий обратился с письмом «Ко всем секциям Интернациональной левой оппозиции»,[1278] само название которого констатировало, что таковая объединившаяся оппозиция уже существует. Действительно, формально можно было считать ее создание свершившимся фактом, ибо как раз летом того года в Париже явочным порядком был образован Интернациональный секретариат Международной левой оппозиции, которой на самом деле пока не существовало. Оптимистически оценивая положение дел, Троцкий от имени этого органа призывал к сплочению рядов оппозиции, к созыву конференции по континентам (Европа, обе Америки, Азия). Особенно настоятельным представлялся ему созыв европейской конференции.

Провести «подготовительную европейскую конференцию» предлагалось в начале 1930 года. Проекты резолюций намечалось написать заранее и разослать секциям. В качестве одного из документов будущей конференции рассматривались тезисы «Поворот Коминтерна и положение в Германии»,[1279] разосланные редакцией «Бюллетеня оппозиции». В состав организационного комитета предлагались «Гуров» (то есть сам Троцкий), Росмер и бельгийский сторонник Оверстратен. «Гуров» торопил своих сторонников, считая, что «создание международного центра, каким бы скромным он ни был, — это дело большой срочности как для Франции, так и для других стран».[1280].

Первая международная встреча и Интернациональный секретариат.

В результате настойчивых усилий Троцкого 6 апреля 1930 года была созвана предварительная конференция Международной левой оппозиции. Хотя вначале намечался созыв европейской конференции, организаторы не удержались от соблазна превратить ее чуть ли не во всемирную путем участия в ней находившегося в это время в Европе американского сторонника. В конференции участвовали Макс Шахтман из США, Альфред Росмер и Пьер Навилль из Франции, Хулиан Горкин (Испания), Оскар Зайпольд (Германия), Леон Лезуаль и Адемар Энно (Бельгия), Ян Франкель (Чехословакия), Шилваци (Венгрия) и Павел Милль от Еврейской группы.[1281] Самостоятельное представительство этой группы не было логично, ибо остальные участники представляли страны, но оно было способом послать на международную встречу Милля, которого Троцкий намечал в качестве главного действующего лица в Париже после собрания.

Как говорилось в посвященной этой конференции передовой статье «Бюллетеня оппозиции», «левая оппозиция ВКП… не могла быть представлена по полицейским причинам», но она заявила письмом о присоединении к конференции.[1282] Разумеется, это было письмо не от левых оппозиционеров, находившихся в СССР, а от самого Троцкого, хотя в его архивном фонде копия письма отсутствует.

Конференция приняла решение о создании Международного секретариата, которому было поручено ведение текущих дел и издание «Международного бюллетеня». Технически секретариат, размещаясь в Париже, должен был опираться на Коммунистическую лигу Франции. Решение было формальным, ибо фактически Секретариат уже действовал в Париже несколько месяцев.

Конференция послала приветствие Троцкому, в котором передавался «горячий привет и свидетельство своей тесной солидарности товарищам большевикам, арестованным и ссыльным, и их изгнанному вождю Л. Д. Троцкому».[1283] Иначе говоря, видимо, по требованию самого Троцкого его рассматривали в качестве только вождя русской оппозиции, хотя по сути дела и он сам, и его сторонники видели в нем лидера международного масштаба.

Конференция приняла «Воззвание к пролетариям всего мира», которое можно рассматривать как первый официальный доктринарно-программный документ международного движения сторонников Троцкого. Констатируя глубокий кризис мировой экономики и политики, а также кризис мирового коммунистического движения, документ связывал последнее положение с ситуацией в СССР. В нем утверждалось, что любая попытка установить диктатуру пролетариата и ликвидировать класс капиталистов на базе теории социализма в одной стране обречена на поражение. «Все революционные борцы коммунизма должны присоединиться к Левой оппозиции, чтобы поддержать флаг большевизма».[1284].

Троцкий полагал, что «ближайшее время обнаружит явные и бесспорные результаты большой подготовительной работы, совершенной за последний год». Казалось, что этот прогноз подтверждается. Вслед за конференцией еще девять групп объявили о своей поддержке Международной левой оппозиции, как стала называться эта то ли организация, то ли течение, но если и течение, то во всяком случае все более тяготевшее к статусу международной организации.

Оптимистические надежды оказались, однако, тщетными. Не прошло и месяца после конференции, как возник первый серьезный конфликт в одной из наиболее значительных национальных организаций — в Объединенной оппозиции Германской компартии. В начале мая Троцкий получил сообщение о том, что пятеро членов правления этой организации (бывшие члены Ленинбунда) подали в отставку в результате возникших разногласий. 4 мая Троцкий писал Временному секретариату в Париж, что, по его мнению, правление должно сохранить свои полномочия и продолжать работу, а в том случае, если ушедшие не одумаются, в чем он их пытался убедить особым письмом,[1285] в правление надо включить пять других членов из числа бывших участников Ленинбунда, чтобы сохранить хотя бы подобие равновесия.[1286].

Двадцать первого июня 1930 года Троцкий, к этому времени уже обретший форму международного вождя, хотя продолжавший считать себя и лидером российской оппозиции, обратился с директивным письмом ко всем секциям «интернациональной коммунистической организации».[1287] В нем высказывалось недовольство тем, что принятые на конференции в Париже решения не исполняются. Рушились надежды на появление «коллективного организатора» в лице «Интернационального бюллетеня». Начать его издание не удавалось. Не была образована редколлегия, национальные группы не выделили для работы в ней своих представителей. Сдерживая себя, Троцкий писал, что он не обвиняет никого лично, понимает крайний недостаток сил и средств. Но все же главной причиной бездеятельности он считал неправильное понимание взаимоотношений между национальными секциями и международным объединением. Он напоминал, с какой неохотой отнеслись к его предложению об организационном оформлении международной организации некоторые национальные «секции».

Троцкий сознательно или, может быть, невольно для себя пытался моделировать новое международное объединение по образцу Коминтерна, хотя продолжал упрекать и попросту поносить эту организацию как оппортунистическую, упускавшую возникавшие революционные ситуации. В таком поведении вновь и вновь проявлялась двойственность — продолжалась риторика по поводу интернациональной оппозиции не Коминтерну, а Коминтерна, на деле же предпринимались усилия по структурированию новой международной организации.

Хотя на апрельской конференции было принято решение об организации Интернационального секретариата, этот орган как постоянно действующий сформировать не удалось. Тогда Троцкий попытался образовать Интернациональное бюро из наиболее доверенных политических фигур, которые взяли бы на себя основной груз практической работы. В него вошли А. Росмер, М. Шахтман, К. Ландау, А. Нин и Л. Седов (под псевдонимом «Маркин»), Трудно определить, какие соображения лежали в основе такого подбора, но с самого начала было ясно, что Интернациональное бюро не сможет стать работающим инструментом, так как состояло из людей, занятых другими делами. Действительно, Шахтман почти сразу возвратился в США, Седов находился в Стамбуле и целиком был занят делами своего отца (в феврале 1931 года он отправится в Берлин), Нин вскоре был арестован и находился в испанской тюрьме. Что же касается Росмера и Ландау, которые поначалу проявили активность, то скоро у них возникли сомнения в правильности политикостратегического курса Троцкого и они отошли от его движения. Интернациональное бюро не только не стало эффективным органом — оно попросту не приступило к деятельности.

В результате Милль, в декабре 1930 года переехавший из Брюсселя в Париж, оказался единственным постоянным членом Секретариата, с которым Троцкий установил регулярную связь. Вначале Троцкий рассматривал Милля как своего главного и надежного организационно-технического помощника. Между ними установилась постоянная корреспонденция, причем вначале Троцкий обращался к Миллю в качестве члена обоих органов — Интернационального бюро и Интернационального секретариата, но вскоре о первом органе позабыл, поняв, что он фактически не существует.

Троцкий закрывал глаза на то, что Милль действует в одиночку. Между тем из Стамбула ему шли директивы, как будто в его распоряжении был штаб квалифицированных сотрудников. Вот лишь один из примеров, а таковых можно привести немало. В первом письме Миллю[1288] Троцкий, касаясь множества вопросов, так формулировал только один из них: «Кто занимается бельгийскими делами? Сейчас, после совершившегося раскола, крайне важно не терять темпа, т. е. помочь товарищам из Шарлеруа и других мест создать центральную группу для руководства оппозицией во всей стране. В конце концов не обязательно, чтобы эта группа была на первых порах уже в Брюсселе. Пусть даже центр временно будет в Шарлеруа. Может быть, это даже будет иметь свои положительные стороны. «Люди растут вместе со своими задачами». Товарищи из Шарлеруа чрезвычайно поднимутся в своем собственном сознании, если на них будет возложена забота об оппозиции во всей стране. Как обстоит дело с их изданием? Очень жаль, что в последнем номере «Веритэ» нет отдела, посвященного бельгийской оппозиции».

А вслед за этим шли уже совершенно маниловские рассуждения с уверенностью не только в их абстрактной правоте, но и с убеждением, что их будет выполнять обширная армия сотрудников, которых на самом деле у Милля не было: «…Серьезной гарантией может явиться только правильная организация на основах, с одной стороны, точного разделения труда, с другой, коллективного руководства. Я по-прежнему того мнения, что каждый из руководящих товарищей должен был бы взять на себя — помимо своей основной работы — какой-нибудь участочек в Париже (район, группу, завод и пр.). Разумеется, без нарушения общей схемы организации. Во-первых, мы будем иметь некоторое соревнование на практической арене, где это соревнование может дать только положительные результаты. Во-вторых, все предложения и методы будут непосредственно проверяться самими руководителями, большинству которых как раз и не хватает практического опыта». Так полководец с микроскопическим офицерским корпусом, но почти без солдат, тщетно рассчитывал на целую армию, для которой он серьезно разрабатывал конкретные оперативные планы, не понимая, что выполнять их некому.

Письма Троцкого вначале следовали каждые несколько дней, а иногда и ежедневно. Несчастный Милль на первых порах пытался соответствовать надеждам, планам и поручениям, которые на него возлагались. Однако в ответ появлялись все новые задания, выражались недовольство и раздражение тем, что не все выполняется немедленно, а за этим появлялись упреки и даже оскорбления по адресу Милля.

Поддерживая во Франции фракцию Молинье, Троцкий требовал от Милля, чтобы он активно включился во внутреннюю борьбу во французской Лиге против Навилля, причем не жалел для последнего самых жестких определений и сравнений. Вот выдержка из письма от 10 января 1931 года: «То, что Навилль сфабриковал критическую резолюцию, не имеет ровно никакой цены. Бухарин фабриковал такие резолюции десятками, чтобы под видом критики британских оппортунистов обеспечить дальнейшее подчинение британской компартии этим самым оппортунистам. Неужели же вы думаете, что можно рвать со Сталиным, Томским, Бухариным для того, чтобы делать уступки их маленьким подражателям?»[1289].

Письмо от 2 июня 1931 года[1290] предрекало разрыв. В нем говорилось: «Ваши два последних письма еще более укрепляют меня в мысли, что дело с Секретариатом в Париже не пойдет. Члены Секретариата, в том числе, к сожалению, и постоянный член его (речь шла о самом Милле. — Г. Ч.), заняты всем, чем угодно, только не своими прямыми обязанностями. Секретариат есть фикция, и нужно себе это прямо сказать».

Отношения с Миллем были безвозвратно испорчены. Вскоре Троцкий узнал, что Милль вступил в контакт с полпредством СССР и вслед за этим возвратился на родину.

Так Троцкий, измеряя собственным аршином людей с иными представлениями, предпочтениями, способностями, не понимая, что иных работников в его распоряжении нет, подрубал тот сук, за который держались течения его сторонников и полусторонников.

Однако его авторитет оставался высоким, его обаяние в оппозиционных коммунистических кругах сохранялось. На смену одним сторонникам, которые уходили либо в официальные компартии, либо в социал-демократию или к либералам, то ли вообще отказывались от политической деятельности, приходили новые энтузиасты.

Копенгаген и вторая предварительная конференция.

Каждый раз, когда Троцкий обращался в посольства европейских стран с просьбой о предоставлении ему въездной визы на постоянное жительство или хотя бы на время — для лечения, дружеских встреч, — он получал отказ. Он не имел возможности принять участие в предварительной конференции в Париже — даже не обращался по этому поводу с просьбой о визе, зная, что его не впустят, и не желая создавать затруднений для организаторов конференции в виде повышенного полицейского внимания.

Единственным случаем, когда власти западноевропейского государства положительно откликнулись на ходатайство Троцкого, было разрешение социал-демократического правительства Дании на посещение им и его супругой Копенгагена для выступления с лекцией по приглашению студенческой организации. Лекция посвящалась 15-летию Октябрьского переворота в России. Узнав о ходатайстве, полпред СССР в Дании М. В. Кобецкий предупредил датские власти, что допуск Троцкого в Копенгаген приведет к ухудшению взаимоотношений с СССР.[1291] Своего решения правительство не изменило, хотя обусловило предоставление визы тем, что лекция будет носить «строго научный характер, и лектор не будет вмешиваться во внутренние дела Дании».[1292] Франция выдала транзитную визу без права остановки.

Так осенью 1932 года Лев Давидович и Наталья Ивановна впервые после высылки покинули окрестности Стамбула, чтобы побывать в Западной Европе. Помимо самого выступления и предполагаемых встреч с коммунистическими оппозиционерами, знакомств и контактов, они радовались возможности посмотреть новые места и вспомнить города, в которых бывали уже за два десятилетия до этого.

Троцкий выступил 27 ноября на стадионе Копенгагена в присутствии примерно 2500 человек. Значительная часть пришла из любопытства, чтобы взглянуть на знаменитую скандальную фигуру и послушать речь человека, осмеливавшегося выступить против советского властителя. Но немало было и страстных друзей и врагов. Сторонники, которых было значительно меньше, неоднократно прерывали его возгласами одобрения. Вначале слышались обвинительные выкрики и даже свист, но ораторское искусство Троцкого, которое, как оказалось, ничуть не угасло за пять лет, когда он был лишен возможности выступать на публике, привлекло к нему симпатии почти всей аудитории. Так что вскоре противники замолчали, а наиболее удачные места выступления все чаще прерывались аплодисментами.

На одном дыхании была произнесена большая речь, содержавшая попытку доказать закономерность и неизбежность Октябрьской революции и перспективы развития всего человечества по ее образцу. Организаторы попросили власти разрешить трансляцию выступления по национальному радио под нейтральным названием «Что такое Октябрьская революция», но получили отказ, мотивированный отрицательным решением короля.[1293].

Троцкий говорил по-немецки, которым владел в достаточной степени, чтобы произносить на нем политические речи. Он, правда, начал выступление извинениями по поводу незнания датского языка, что лишало его «возможности следить непосредственно, по первоисточникам и в оригинале, за скандинавской жизнью и скандинавской литературой. А это большая потеря!». Сразу понравившись этими словами аудитории, оратор выразил теплые чувства к Дании и ее столице, а от высказанных симпатий плавно перешел к истории и политике.

Последовал рассказ, который Троцкий представлял как беспристрастный анатомический срез, но по существу являвшийся апологией того дела, за которое главную политическую ответственность несли Ленин и он сам. При этом он продемонстрировал хорошее знание политической и художественной литературы, в том числе новейших изданий, чем буквально щеголял, вплоть до содержания книги итальянского фашистского теоретика Курцио Малапарте, который в этой книге об Октябрьском перевороте «заставлял» Ленина и Троцкого вступать в диалоги (первый у него стоял на национальной, второй — на интернациональной почве).

Лектор ни словом не упоминал ни Сталина, ни верхушку ВКП(б) в целом, как будто страна жила и развивалась в каком-то пространстве, где действуют объективные законы, но нет руководителей. Причины были ясны: вступление в дискуссию по поводу сталинизма вызвало бы недовольство датских властей и негодование полпредства СССР. Полпреду Кобецкому можно было посочувствовать: в результате недовольства Сталина его голова могла скатиться с плеч на несколько лет раньше, чем это произошло в действительности.[1294].

Что касается «жертв революции», то вопрос о них Троцкий объявил бесплодным, риторическим и даже своеобразным «бухгалтерским балансом». «Меланхолические размышления не мешали до сих пор людям ни рожать, ни рождаться», — заявлял он во всеуслышание в датской столице. Поразительно, что такого рода рассуждения, которые, казалось бы, должны вызвать возмущение своей аморальностью, были встречены аплодисментами.

В выступлении встречались и просто анекдотические пассажи. «Недалек уже час, — говорил Троцкий, — когда наука, играя, разрешит задачу алхимии и станет превращать навоз в золото, а золото в навоз. Там, где неистовствовали демоны и фурии природы, ныне все смелее повелевает индустриальная воля человека». Разумеется, это произойдет при коммунизме, предвещал лектор. (В иных выступлениях Троцкий был недалек от другого, более реалистического анекдота по поводу великого химика Сталина, который одинаково легко превращал людей в дерьмо, а дерьмо в людей!).

Между прочим, как раз вслед за этим анекдотическим местом лекции Троцкий неожиданно сорвал аплодисменты той части аудитории, на одобрение которой отнюдь не рассчитывал. Когда он заявил, что «реформация явилась первым успехом критического разума в той области, где царила мертвая тишина», вдруг раздались крики «браво!» со стороны студентов-теологов, которые, видимо, не очень хорошо знали о преследовании Церкви в Советской России и об активном участии Троцкого в этих преследованиях.

В Копенгагене ему удалось провести совещание с группой своих политических сторонников (примерно 30 человек, приехавших из соседних стран). Судя по письму «О состоянии левой оппозиции», с которым Троцкий обратился к секциям по возвращении в Турцию,[1295] на совещании шли споры, выдвигались взаимные обвинения, подвергались особой критике испанские оппозиционеры. Троцкий, оставаясь верным себе, остро упрекал последних, что они выдвинули в состав Административного секретариата (так теперь стали обычно называть координационный международный орган) того самого Милля, которого теперь Троцкий считал «политическим ничтожеством».

В Копенгагене и на обратном пути Троцкий дал ряд интервью представителям газет Дании, Франции, Великобритании, США и других стран.[1296] Своего рода «коктейль» из всех ответов на вопросы журналистов был подготовлен для «Бюллетеня оппозиции».[1297] Главным содержанием ответов была тематика лекции и усилия московских властей по «вытеснению его из Европы». Троцкий, как он говорил, в результате поездки не увозил «новых представлений о природе буржуазной демократии», но возвращался в Турцию «с самыми лучшими воспоминаниями о любезности и гостеприимстве датского народа».

На обратном пути Лев и Наталья столкнулись с неприятностями, носившими бытовой характер, но имевшими политическую окраску. Сначала ему и его спутникам было запрещено сойти на берег в Антверпене, при этом произошло бурное объяснение с полицейским офицером, проверявшим документы, который потребовал у Троцкого разъяснений, почему он, лицо, известное под одной фамилией, в паспорте значится под другой (напомню, что у Троцкого были официальные документы на имя Льва Седова).

Сходным, хотя затянувшимся и более унизительным, был случай на заключительном этапе путешествия — из Франции в Турцию. В Дюнкерке пассажирам сообщили, что ближайший пароход из Марселя на Стамбул отходит только через неделю. На этот срок, по соглашению с властями, для Троцкого и Натальи приготовили жилье в окрестностях Марселя. Но на марсельском вокзале им неожиданно заявили, что имеется пароход на Стамбул, отходящий на следующий день, и Троцкий с супругой (секретари оставались во Франции для выполнения заданий по приобретению книг, работы в Национальной библиотеке, деловых встреч и т. п.) должны немедленно погрузиться на этот пароход.

Только прибыв в гавань, Троцкие узнали, что их помещают на грузовое судно без единого пассажира, что корабль будет останавливаться во многих промежуточных портах на несколько дней, что на нем нет элементарных удобств и плавание будет продолжаться 15 дней вместо шести. Супруги тут же покинули пароход и заявили, что вновь погрузить их можно будет только с применением физической силы.

Ситуация, правда, разрешилась благодаря быстрому согласию правительства Италии предоставить Троцкому транзитную визу. Хитрый Муссолини сыграл роль «доброго покровителя», не прося ничего взамен, но явно удостоившись ответного благосклонного отношения. Об этом инциденте Троцкий тотчас телеграфировал премьер-министру Франции Эдуару Эррио.[1298] Так завершилось краткое, но несколько драматическое путешествие, которое явилось предвестием новых передряг, которые вскоре предстояли Троцкому на Европейском континенте.

Вскоре после копенгагенского визита в Париже состоялась вторая предварительная конференция Международной левой оппозиции (большевиков-ленинцев), как стали теперь официально именовать себя последователи Троцкого. Выехать во Францию Лев Давидович не пытался. Он был убежден, что визы не получит, тем более на официальную международную встречу его сторонников. А конференция была тем более важной, что происходила она через несколько дней после прихода Гитлера к власти в Германии. Согласно официальному докладу, в конференции участвовали делегаты из одиннадцати стран,[1299] что было явным преувеличением, ибо по крайней мере две страны из названных представлены не были: русской секции не существовало вообще, а болгарская группа находилась в состоянии тяжелейшего кризиса и во встрече не участвовала.[1300].

Конференция в соответствии с инструкциями Троцкого утвердила «Обращение ко всем членам Коммунистической партии Германии, к социал-демократическим рабочим, к германскому пролетариату», призывающее к созданию единого фронта коммунистических и социал-демократических рабочих, который противостоял бы установлению национал-социалистической диктатуры.

Но главным циркуляром были «Одиннадцать пунктов» — подготовительный документ для выработки программы, которую предполагалось утвердить на конференции Международной левой оппозиции в июле 1933 года.[1301] Основными положениями «Одиннадцати пунктов», разработанными на базе указаний Троцкого, являлись: независимость пролетарской партии; признание интернационального и перманентного характера революции и осуждение теории социализма в одной стране; признание СССР рабочим государством, несмотря на «дегенерацию бюрократического режима», и его защита от империализма; необходимость для коммунистов работать в массовых организациях; осуждение теории социал-фашизма и признание, что таковая служит самому фашизму, с одной стороны, и социал-демократии — с другой; признание необходимости внутрипартийной демократии не на словах, а на деле.[1302].

Важной особенностью документа явилось отсутствие в нем указания на то, что коммунистическая оппозиция продолжает считать себя фракцией компартий и Коминтерна. На этот счет просто ничего не было сказано. Тем самым оставлялись открытыми двери для принципиального поворота, который пока не провозглашался, но явно уже обдумывался Троцким.

Все названные пункты непосредственно вытекали из той аналитической работы, которая проводилась Троцким как в годы пребывания в коммунистической оппозиции в СССР, так и в турецком изгнании. Но это отнюдь не был «левый» документ, как утверждало его течение, провозглашавшее себя левым. Если употреблять очень неточные, дающие широкий простор для произвола понятия «левые» и «правые», то можно утверждать, что по многим вопросам сталинская группа стояла значительно «левее» тех, кто шел за Троцким. Будем поэтому стараться использовать эти определения как можно осторожнее, ибо, по словам Александра Галича, «движенье направо начинается с левой ноги».

Всемирная конференция, намеченная на июль, так и не состоялась. К этому времени четко выявились те условия, которые предопределили крутой поворот Троцкого и его сторонников, взявших в 1933 году курс на создание нового, IV Интернационала.