Лев Троцкий.

Политические контакты с соотечественниками.

Троцкий лишь постепенно начинал чувствовать себя фигурой международного масштаба. В первые месяцы пребывания в Турции он все еще считал себя российским деятелем, волею судеб оказавшимся в новой эмиграции, которая, как он оптимистически предполагал, не будет такой уж долгой. Разумеется, благодаря международным связям Троцкий был известен за рубежом и пользовался авторитетом у своих единомышленников, но все же оторванность от Запада в последние годы повлияла на его образ мыслей, и некоторое время в эмиграции Лев Давидович стремился прежде всего поддерживать контакты со своими сторонниками, оставшимися в СССР.

Разными путями оппозиционерам, находившимся пока на свободе, удавалось передавать за границу письма для Троцкого, пользуясь связями в Москве, где сохранялись его тайные симпатизанты. Таковые были и в советских полпредствах. Весной 1929 года с Троцким установил связь шифровальщик пол-предства СССР в Норвегии Петр Сергеевич Куроедов, который посылал на Принкипо материалы из советской прессы, некоторые документы и фотографии, разными путями оказавшиеся в его руках. В переписке с Куроедовым Троцкий давал ему новые и новые задания. Не исключалось, что этот человек присоединится к Троцкому в Турции в качестве секретаря-стенографа. План не осуществился — в 1932 году Куроедов скончался от туберкулеза.[1172].

Еще более сложными путями передавали письма Троцкому ссыльные и заключенные. Н. И. Седова вспоминала, что однажды он получил даже послание от узников Верхнеуральского политизолятора, написанное микроскопическими буквами на крохотных клочках бумаги размером с почтовую марку.[1173].

В архивном фонде Троцкого сохранились письма, полученные в Турции от ссыльных Н. Муралова, Ф. Дингелыитедта, К. Цинцадзе и др. Но особенно важным Троцкий считал продолжение спорадических контактов с X. Г. Раковским, который за неуступчивость был переведен из Астрахани в Саратов, а затем в далекий Барнаул.

Из ссылки Раковскому удалось переправить Троцкому несколько статей и писем. Установить каналы связи теперь вряд ли возможно. Но тот факт, что примерно до конца 1932 года существовали двусторонние нелегальные контакты Троцкого с ссыльными оппозиционерами, подтверждается материалами архива.[1174].

Вместе с тем группы сторонников Троцкого в СССР все более редели. Согласно данным ОГПУ, «массовый отход от троцкизма начался во второй половине 1929 г.». Для достижения этого применялись своеобразные психические атаки. Бывших сторонников Троцкого вызывали в ОГПУ, угрожали, запугивали, а иногда просто заставляли стоять в коридоре по много часов, после чего отправляли по домам без объяснений. Затем история повторялась. В конце концов многие запуганные люди давали подписки о сотрудничестве.[1175] Некоторые же активные в прошлом участники оппозиции сочли необходимым выступить с новыми покаянными политическими заявлениями. Особенно усердствовал К. Б. Радек.

Тринадцатого июля 1929 года в «Правде» появилось совместное заявление Преображенского, Радека и Смилги от 10 июля. В нем они отказывались от своих подписей под оппозиционными документами и от оппозиционной деятельности, просили вновь принять их в партию, восхваляли политику руководства. Троцкий ответил статьей «Жалкий документ»,[1176] в которой стремился по пунктам опровергнуть доводы «тройки».

Статьи Раковского и другие материалы оппозиционеров публиковались в зарубежном русскоязычном журнале «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)», который продержался дольше всех периодических изданий сторонников Троцкого.

«Бюллетень» начал выходить в Париже в июле 1929 года. В 1931 году издание было перенесено в Берлин, куда для руководства им приехал из Турции сын Троцкого Лев Седов, поступивший в берлинский политехнический институт, но основное внимание уделявший журналу и сплочению последователей своего отца. Лев проявил великолепные организаторские качества. В начале 1933 года в связи с приходом нацистов к власти в Германии он смог почти безболезненно перенести издание журнала опять в Париж. После начала Второй мировой войны «Бюллетень» перевели в Нью-Йорк, где в августе 1941 года вышел его последний номер.

Лев Седов публиковал в «Бюллетене» свои сообщения (обычно под псевдонимом «Н. Маркин» в память о человеке, который покровительствовал ему и его брату в 1917 году), подчас предоставлял трибуну относительно случайным корреспондентам, печатал письма и статьи, поступавшие из СССР. Но подавляющее большинство материалов журнала составляли статьи, тезисы, обращения, письма самого Троцкого. Фактически «Бюллетень оппозиции» был персональным органом Троцкого в силу его интеллектуальной продуктивности, блестящего слога, производительности и напора, чем почти не отличались российские или по крайней мере русскоязычные его последователи, кого можно было бы использовать за рубежом. Публикации Троцкого занимали обычно 80–90 процентов журнальной площади. Некоторые же номера «Бюллетеня» были, по существу дела, авторскими брошюрами главного международного оппозиционера. Например, восьмой номер за декабрь 1929-го — январь 1930 года содержал только работу Троцкого ««Третий период» ошибок Коминтерна». Печатался Троцкий под собственным именем, редакционные материалы помещал без подписи, авторство которых легко угадывалось по стилю, использовал различные псевдонимы («Г. Гуров», «Альфа», «Онкен» и др.).

Оказавшаяся в окружении Льва Седова Лола (Лилия Яковлевна) Эстрин занималась в основном техническими делами, хотя подчас выполняла и задания по подбору материала, его структурированию и т. д. Еще одно лицо, участвовавшее в подготовке журнала к выпуску, Марк Зборовский, имевший конспиративную кличку «Этьен», особенно прочно втерся в доверие к Седову, а через него и к обычно осторожному Троцкому. На самом деле Этьен был агентом советских спецслужб под кодовыми именами «Марс», Мак», «Кант» и особенно часто «Тюльпан». Он передавал резидентам ОГПУ и позже НКВД (куда, с его образованием в 1934 году, вошло ОГПУ, переименованное в Главное управление государственной безопасности) детальную информацию о деятельности Седова, «Бюллетене оппозиции», контактах и всей деятельности «хорьков», как с оттенком презрения именовались сторонники Троцкого в агентурной переписке ОГПУ, а затем НКВД.[1177].

Л. Л. Седов добился того, что «Бюллетень оппозиции» установил связь со многими странами всех континентов, библиотеками, книжными магазинами, книжными фирмами, политическими организациями различных направлений. Интерес к журналу и подписка на него были довольно значительными, что позволяло выпускать его регулярно, хотя и небольшим тиражом, на протяжении свыше двенадцати лет.[1178].

В СССР журнал сначала нелегально ввозили лица, возвращавшиеся из заграничных командировок, а также иностранцы. Пытался передавать журнал упоминавшийся шифровальщик советского полпредства в Осло Куроедов.[1179] Но читать это издание в СССР удавалось лишь единицам. Зато высшие коммунистические чины имели возможность знакомиться с «Бюллетенем оппозиции» обстоятельно. Через подставных лиц журнал закупали для Сталина и его окружения, для библиотек ЦК ВКП(б).

Для Сталина и его приближенных «Бюллетень» не мог не представлять угрозы. Сам его лексикон по силе обличения и негодования не мог быть сопоставлен ни с одним изданием в мире, причем обличения с очень знакомых большевистским вождям «марксистско-ленинских» позиций. Просматривая «Бюллетень», Сталин, естественно, прежде всего обращал внимание на статьи о собственной персоне, которые публиковались почти в каждом номере. В своем журнале Троцкий вел непрерывную словесную дуэль с советским диктатором. Это было единственное в мире русскоязычное издание, где с глубоким знанием дела и к тому же на базе свойственной большевикам догматики разоблачалась диктатура «кремлевского горца».

К движению сторонников Троцкого вскоре примкнули новые лица — некоторые по заданию советских спецслужб, подобно Зборовскому, некоторые российские и советские граждане, находившиеся за рубежом, по своему почину, но почти все они вскоре оказались в руках агентов ОГПУ.

С французскими оппозиционерами установил связь проживавший в Брюсселе М. Милль, который руководил небольшой организацией русскоязычных евреев. Поскольку Милль владел немецким и французским языками, Троцкий заинтересовался этой личностью. Милль на несколько недель приехал на Принкипо. Оказалось, что он был родом из южной части Украины и в детстве жил недалеко от родной Троцкому Яновки. Оба они с удовольствием вспоминали родные места. На Троцкого Милль произвел вначале благоприятное впечатление. Ему было предложено переехать в Париж и начать там создание Интернационального секретариата Международной левой оппозиции.

Возлагая надежды на организаторские способности Милля, Троцкий обращался к нему с многочисленными инструктивными письмами, поначалу дружескими, затем критическими и даже гневными. Их содержательной стороны я коснусь ниже, в связи с рассказом о формировании международного коммунистического оппозиционного движения. Пока же только упомяну, что в конце концов с Миллем произошел разрыв. В 1932 году он обратился в советское полпредство с просьбой разрешить ему возвратиться в СССР. Разрешение было получено, и Милль отбыл в Харьков. Существует предположение, что он, подобно Зборовскому, с самого начала был агентом ОГПУ.[1180] Во время «большого террора» Милль исчез: возможно, был расстрелян.

Еще одним сторонником Троцкого из числа советских граждан, находившихся за границей, на этот раз тайным сторонником, считался какое-то время сотрудник полпредства СССР в Париже Харин. Опытный и обычно осторожный Троцкий вдруг поверил, что советский дипломат способен осмелиться оказать ему политическую поддержку. Харин передал Троцкому через посредников, что может действовать в качестве связного, в том числе между ним и его сторонниками в СССР. Через доверенных лиц Троцкий послал Харину машинописный текст первого номера «Бюллетеня оппозиции» и несколько подлинных документов, фотокопии которых предполагалось опубликовать в этом номере. Долгое время о Харине ничего не было слышно. В конце концов выяснилось, что он был сотрудником ОГПУ и передал этому ведомству все материалы, полученные от Троцкого. В числе пропавших документов был подлинник письма, полученного Троцким от Крупской после смерти Ленина.[1181] Выпуск журнала задержался.[1182] Что же касается письма Крупской, то, к счастью, Троцкий сохранил фотокопию. Оригинал же, по слухам, оказался не в советском архиве, а в кабинетном сейфе Сталина.

В отношении двух русскоязычных сотрудников Льва Седова в Берлине, участвовавших в издании «Бюллетеня оппозиции», — братьев Соболевичусов, Рувелиса и Абрахама, которые жили в германской столице под псевдонимами Роман Вель и Адольф Сенин, доверие Троцкого и Седова также оказалось неоправданным. Вель занимался распространением «Бюллетеня» в Германии, а затем и в других странах. Сенин стал помощником Седова по техническим делам. Вель и Сенин вступили в оживленную переписку с Троцким и делали вид, что исправно выполняют его задания.

Оказалось, однако, что оба они были внедрены в окружение Седова иностранными службами ОГПУ. Главное их задание заключалось не в шпионаже, а в дезорганизации сторонников Троцкого, которые и без того относились друг к другу подозрительно и легко поддавались на слухи и сплетни. Если поначалу германская группа была более или менее сплоченной, то в результате акций братьев Соболевичусов намечавшиеся разногласия раздувались «по принципиальным мотивам», происходили расколы. В конце концов еще до прихода нацистов к власти германские «троцкисты» потеряли влияние, которым вначале обладали.

Но все это обнаружится значительно позже. В 1933 году Соболевичусы эмигрировали во Францию, затем под новыми именами Роберт Соблен и Джек Собл перебрались в США.

Только после Второй мировой войны ФБР удалось выйти на их след и в 1947 году подослать к ним агента. Десять лет шло собирание доказательств с одновременной дезинформацией советских органов, а в 1957 году Соблен и Собл были арестованы в Америке. Соблену удалось добиться временного освобождения под денежный залог, после чего он сбежал в Израиль. Будучи выданным израильскими властями американцам, он покончил жизнь самоубийством в сентябре 1962 года в Лондонском аэропорту — по пути в Нью-Йорк, куда его доставляли под стражей.[1183] Собл, арестованный тогда же, но не выпущенный под залог, «раскололся» и сообщил следователям, что перед приездом в США накануне Второй мировой войны побывал в Москве, где был принят Берией, который сказал ему: «Товарищ Сталин помнит ваше имя и ваши заслуги в борьбе против врага нашего государства Троцкого».[1184] Собл признался, что получал копии писем Троцкого и документы руководимых им организаций, которые передавал советским секретным службам.[1185].

Так вокруг Троцкого начинали плестись интриги советских тайных служб, которые становились все более разветвленными, хотя далеко не всегда эффективными.

Одним из эпизодов, связанных с этими службами, хотя эпизодом неординарным, была встреча Троцкого с давним его сотрудником, чекистом Я. Г. Блюмкиным. Этот человек — убийца германского посла в Москве Мирбаха — несколько лет служил в штабе наркомвоенмора, привязался к нему. В 1922 году Блюмкин перешел на работу в ВЧК, затем был первым руководителем отдела контрразведки ОГПУ, а в следующие годы являлся резидентом советской шпионской сети, в частности в Турции.

Однажды, еще до выезда в Европу, Лев Седов, проходя по улице Пера, вдруг оказался в буквальных объятиях этого матерого авантюриста, который, безусловно, его выследил, воспользовавшись тем, что как раз здесь находилось Генконсульство СССР, куда, как установил Блюмкин, Седов часто заходил за адресованной отцу почтой в первые месяцы после переезда на Принкипо.

Н. И. Седова рассказывала: «…Кто-то забросил сзади на его шею рукоятку тросточки, а затем с хохотом стал его обнимать. Это был Яков Блюмкин, один из известнейших бойцов Красной армии[1186] и один из самых заметных советских контрразведчиков на Востоке».[1187].

Седов повез Блюмкина к отцу, которому Яков Григорьевич поведал, что, занимаясь секретной работой, он не мог присоединиться к оппозиции, но разделял ее взгляды. (В своих показаниях после ареста советскими органами Блюмкин писал: «16 апреля [1929 года], разумеется, с соблюдением строжайшей конспирации, чтобы не провалить себя, я имел продолжительное свидание с Троцким. Его личное обаяние, драматическая обстановка его жизни в Константинополе, информация, которую он мне дал при беседе, — все это подавило во мне дисциплинарные соображения, и я предоставил себя в его распоряжение».) Через несколько дней Блюмкин вновь посетил Троцкого, порекомендовал ему усилить охрану и согласился передать во время намечавшейся поездки в Москву письмо Троцкого его сторонникам.

Письмо было тут же написано. Троцкий сохранил его копию в своем архиве. Из текста ясно видно, что автор по-прежнему представлял себя в роли руководителя мощной политической силы, которая способна была даже посылать своих представителей за рубеж.[1188] Вот важнейшие места этого письма: «По поводу ренегатства Радека и K° написана Т[роцким] статья «Жалкий документ», которая выходит на трех языках». «Необходимо направить одного-двух человек для организационной работы в Берлине и Париже. Самое лучшее — кого-нибудь из ссыльных». «Работа в области иностранной оппозиции подвигается пока медленно». Письмо Троцкого грешило многими повторениями и перехлестами, сочетая необоснованный оптимизм с негодованием по поводу того, что его директивы не исполняются также беспрекословно, как это было во время Гражданской войны.

Троцкий надеялся, что верный Блюмкин тотчас передаст его указания неведомым сторонникам, которых ему удастся обнаружить (возможно, используя для этого каналы ОГПУ), а они, в свою очередь, распространят указания лидера «по городам и весям». Наделе произошло иначе. Вначале Блюмкин колебался, следует ли вообще ехать в Москву, не целесообразнее ли стать невозвращенцем. Сомнения отпали, когда Яков получил нежное письмо от своей любовницы Елизаветы Юльевны Горской, являвшейся помощником уполномоченного по Закордонной части Иностранного отделения (ИНО) ОГПУ. Письмо Горской было маневром с целью завлечения Блюмкина в Москву, ибо за ним в Стамбуле следили, и ОГПУ стали известны его встречи с Троцким.[1189]14 августа 1929 года авантюрист приехал в Москву, привезя с собой письмо Троцкого. На службе он не появился, а первые сведения, что Блюмкин находится в столице, поступили в ОГПУ только в середине октября. В его деле в архиве ФСБ сохранилось заявление сотрудника журнала «Чудак» Б. Левина о том, что 14 октября Блюмкин пришел в квартиру художника Роберта Рафаиловича Фалька и умолял спасти его от ГПУ. Он твердил, что является «представителем оппозиции в ГПУ» и ему необходимо спрятаться.[1190] В конце концов он связался с Горской, надеясь на ее помощь. Горская же посоветовала немедленно сообщить обо всем, что с ним произошло, начальству ОГПУ. Не удовлетворившись обещанием возлюбленного, Лиза просто донесла на него.

В результате Блюмкина арестовали и судили закрытым судом. Он был обвинен в недопустимом визите к Троцкому, в доставке в СССР подстрекательских писем Троцкого и т. д. Коллегия ОГПУ приговорила его к смертной казни.[1191] Сталин утвердил приговор. 3 ноября 1929 года Блюмкина прикончили в подвале этого ведомства.[1192].

В конце 1929 года весть о расстреле Блюмкина достигла Стамбула. Троцкому было передано письмо некоего тайного сторонника, которое затем было опубликовано в «Бюллетене оппозиции».[1193] Действительных фактов автор письма не знал. Он повторял циркулировавшую в Москве версию, которую явно распространяли агенты ОГПУ, будто Блюмкин передал письмо Троцкого Радеку, получил от последнего совет «покаяться», что и сделал. Этот слух получил продолжение в многочисленных книгах и статьях, в которых упоминается «дело Блюмкина». На самом деле он не мог обращаться к Радеку, что очевидно уже по первым строкам письма, переданного Троцким через Блюмкина своим сторонникам. К этому времени Троцкий считал Радека предателем и общаться с ним просто не мог. Радек должен был послужить прикрытием Е. Горской. Троцкий делал вывод: «Расстрелом Блюмкина Сталин хочет сказать международной оппозиции большевиков-ленинцев, что внутри страны у него есть сотни и тысячи заложников, которые будут расплачиваться собственными головами за успехи подлинного большевизма на мировой арене».

Сообщая, что во Франции и Германии выпущены листовки памяти Блюмкина, что подобные воззвания готовятся в других странах, Троцкий рассчитывал на развертывание международной кампании, надеялся использовать гибель Блюмкина для пропаганды. Существенного резонанса эта история не получила.

В течение ряда лет в международной организации сторонников Троцкого числилась русская секция. Но фактически в ней были всего два активных члена — сам Троцкий и его сын Лев Седов. По этой причине в объемистом справочнике, составленном американским историком Робертом Александером, не нашлось даже места для этой организации, которая в действительности так и не образовалась.[1194] Разумеется, сохранялись тайные сторонники Троцкого, но никакой организационной структуры им создать не удалось. Во время «большого террора» тех, кто был известен в качестве бывших оппозиционеров, расстреляли или отправили в концлагеря, где почти все они погибли.