Лев Троцкий.

Глава 2. ПЕРВАЯ ССЫЛКА И ПЕРВАЯ ЭМИГРАЦИЯ.

Скитания по тюрьмам.

Пребывание в тюрьме никогда не бывает комфортным. Любое заключение — тягчайшая ноша для человека, тем более для юноши, полного сил и энергии. Но всё же условия тюремного заключения необходимо сопоставлять. Политические заключенные царской России, включая социал-демократов, не могли и предположить в конце XIX — начале XX века, что условия их пребывания за решеткой и тем более в ссылке покажутся раем по сравнению с тем адом, в какой будут превращены пенитенциарные учреждения после воцарения в России одной из их собственных фракций.

Но это — дело будущего. Пока же Лев Бронштейн оказался в большой камере старой николаевской тюрьмы. Было ужасно холодно, лишь на ночь выдавали соломенный матрас, который отбирали поутру. Днем узники надевали пальто и калоши, садились, оперевшись спинами о едва теплую печь, и дремали. Но долго так посидеть не удавалось. Необходимость согреться заставляла бегать из угла в угол.[55] Через раздатчиков пищи Лев узнал об аресте всех ведущих членов организации, включая Александру. В николаевской тюрьме Лев и его товарищи провели несколько месяцев. Предание суду власти затягивали, так как надежных доказательств вины не было. Тем временем наступила весна, и в саду, где работал Швиговский, обнаружился сверток с бумагами Южно-русского союза. Появились, таким образом, документальные доказательства вины арестованных.[56] Однако и после этого городские полицейские чиновники и прокуроры медлили. Очень уж им не хотелось заводить в городе крупный политический процесс. В конце концов местным деятелям удалось убедить начальство, что дело им не подсудно, и арестованные были переведены в Херсон, а затем в Одессу. Бронштейна как главного заговорщика везли одного в почтовом вагоне под присмотром двух жандармов.

В Херсоне Лев оказался в одиночке, что перенес тяжелее, чем пребывание в многонаселенной камере. Грызла «жестокая тоска одиночества». Смены белья не было. Не было мыла. Заедали паразиты. Пища была скудной, тем более для молодого организма. Но Бронштейн не унывал. Он занимался зарядкой, сочинил несколько революционных песен, в том числе «Революционную камаринскую», которая начиналась словами: «Эх, и прост же ты, рабочий человек». «Весьма посредственного качества, стихи эти позже приобрели большую популярность». Они вошли в несколько сборников революционных песен.[57] Вскоре, однако, ситуация изменилась. Появились свежее белье, одеяло, подушка, хорошая пища. По тону надзирателя, сообщившего, что все это передано его матерью, Лев понял, что тюремные начальники получили немалую взятку.[58] Истмену Троцкий рассказывал через много лет, что матери удалось передать ему 10 рублей, значительную по тем временам сумму, чтобы он мог пользоваться тюремной лавкой.[59].

Но и пребывание в Херсоне оказалось недолгим — около трех месяцев. Следующим этапом была одесская тюрьма. Здесь имелась библиотека, которой Лев пользовался с «неутомимой жадностью».[60] Через некоторое время он стал получать книги из «внешнего мира».[61] Заключенный придумал оригинальный способ изучения иностранных языков: сестра принесла ему книги Евангелия на четырех языках. Опираясь на школьное знакомство с немецким и французским, Лев стал путем сопоставления текстов овладевать английским и итальянским.[62].

Тем временем в тюрьму поступали вести с воли, жадно воспринимаемые социал-демократами. Дошли сведения о состоявшемся в Минске в марте 1898 года нелегальном I съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), на котором присутствовало всего девять человек, к тому же почти сразу арестованных. Реально социал-демократическую партию это собрание образовать не смогло, но съезд воспринимался как символ предстоявшего реального конструирования марксистской партии в России.

Однажды в разгар диспута у Льва случился странный приступ. Он потерял сознание, начались судороги. Правда, его легко привели в себя, и самочувствие почти сразу стало нормальным. Подобные случаи происходили и позже с разной степенью тяжести (обычно гораздо легче), чаще всего на публике во время сильного нервного напряжения. Известный социал-демократ Лев Григорьевич Дейч, которому позже Зив рассказал об этом случае, высказал мнение, что у Троцкого произошел приступ эпилепсии.[63] Дейч, не имевший никакого отношения к медицине (у него было незаконченное высшее философское образование), вряд ли может в этом вопросе считаться авторитетом. Сам Троцкий и лечившие его после 1917 года лучшие российские медики, судя по имеющимся материалам, не определили характер заболевания. Один из кремлевских докторов, Ф. А. Готье, с которым у семьи Троцкого установились доверительные отношения, полагал, что имела место особая форма малярии, которую Троцкий подхватил в тюрьме, но он не был уверен в своем диагнозе. Постепенно загадочная болезнь приобрела новые формы: резко повышалась температура, возникали желудочные расстройства, особенно в моменты наиболее интенсивного нервного напряжения.[64] Нередко Троцкий после такого приступа несколько дней находился в постели. Современные медики, с которыми консультировался автор этой книги, в частности Л. JL Рубо, полагают, что Троцкий, скорее всего, страдал приступами вегетативно-сосудистого криза, связанными с крайними перегрузками нервной системы. Одно несомненно: приступы, которые происходили редко, но неожиданно, в немалой степени затрудняли сложную, полную интриг и неприязни, нередко перераставшей в ненависть, политическую деятельность Троцкого.

В конце 1899 года в одесском суде был вынесен сравнительно мягкий приговор по делу об участии в Южно-русском рабочем союзе. Четверо главных обвиняемых, включая Бронштейна, подлежали ссылке в Восточную Сибирь на четыре года.

После этого приговоренные были отправлены в Москву, где еще полгода ожидали этапа в пересыльной тюрьме. Здесь Лев впервые услышал имя Н. Ленина (так подписывались публикации будущего большевистского вождя в то время[65]) и прочитал вышедшую незадолго до этого его книгу «Развитие капитализма в России». Судя по краткости и сухости отзыва Троцкого об этом в своих воспоминаниях, книга особого впечатления не произвела.[66] Действительно, это был скучный, полный заимствованных таблиц и статистических исчислений трактат, по существу дела, повторявший многочисленные исследования о развитии товарно-денежных отношений. Существенным отличием ленинского труда были едкие ремарки, порой сменявшиеся грубыми ругательствами.

Более существенным событием в московской пересыльной тюрьме стала женитьба Льва Бронштейна на Александре Соколовской. Молодые люди хотели вступить в брак еще во время пребывания в одесской тюрьме. Но тогда в связи с возрастом необходимо было согласие отца, в котором Давид категорически отказал. «Лева рвал и метал и боролся со всей энергией и упорством, на какие он был способен. Но старик был не менее упорен и, имея преимущество — пребывание по ту сторону ограды, остался непобежденным».[67] Пришлось ожидать необходимого «брачного» возраста, чтобы официально сочетаться семейным союзом.

Сохранились нежные письма, которыми обменивались молодые люди, находя возможности пересылать их из камеры в камеру. В одном из них (от 17 ноября 1898 года) Лев сообщал, что порвал со своими родителями и отказался от их материальной помощи, что у него было свидание с отцом Саши, который даже был доволен этим разрывом (он считал, что родители Льва «гордятся в гораздо большей мере своим богатством, чем своими личными достоинствами» и что теперь «устраняется вопрос имущественного неравенства»). Лев писал невесте: «Я теперь так близко сижу от тебя, что, кажется, ощущаю твое присутствие. Если бы ты, спускаясь по лестнице на прогулку, сказала бы что-нибудь, я бы обязательно услышал. Попробуй, Сашенька!» И дальше вновь и вновь соединение юношеского любовного пыла с оптимизмом и перспективами общественной деятельности: «Жизнь все-таки так хороша, когда Саша так хороша и когда хочется так целовать и ласкать ее. Как мы будем счастливы. Как Олимпийские боги. Всегда, всегда неразлучно вместе». «Но приходит ли тебе в голову, что ко времени нашего возвращения из ссылки в России будет уже возможна легальная деятельность… О как мы с тобой будем тогда работать».[68].

В конце концов супружескую связь благословил ребе по иудейскому обычаю. Молодые же рассматривали это как скучную формальность, необходимую для того, чтобы они были поселены в ссылке вместе. Впрочем, Троцкий в мемуарах явно преуменьшает силу своих тогдашних чувств к Александре, пытаясь перевести личные отношения в русло политической борьбы: «Александра Львовна занимала одно из первых мест в южнорусском рабочем союзе. Глубокая преданность социализму и полное отсутствие всего личного создали ей непререкаемый нравственный авторитет. Совместная работа тесно связала нас. Чтобы не быть поселенными врозь, мы обвенчались в московской пересыльной тюрьме».[69] Свидетель взаимоотношений этой пары Г. А. Зив отвергает версию трезвого расчета и пишет, что на свиданиях Лев обнаруживал трогательную нежность по отношению к невесте, а потом жене.[70] Впрочем, несколько снижая пафос, Зив вспоминает, что тот был весьма внимателен и к другим дамам — сестрам и супругам, приходившим на свидания к арестантам. Лев Бронштейн, по словам Зива, буквально «очаровывал всех их своим рыцарством».[71].

Усть-Кут и Верхоленск. «Восточное обозрение».

Поезд с арестантским вагоном отправился из Москвы на восток, в направлении Иркутска, 3 мая 1900 года. В ряде городов заключенных перегружали, причем нередко подолгу держали в пересыльных тюрьмах. К окончательному месту ссылки прибыли через полгода, глубокой осенью. Им оказалось село Усть-Кут на реке Лене. В селе было около сотни изб, окруженных прекрасной дикой природой. «Кругом лес, внизу река. Дальше к северу по Лене лежали золотые прииски. Отблеск золота играл по всей Лене»,[72] — вспоминал Зив.

Но сам сельский быт и нравы, с которыми Лев столкнулся впервые (в семье отца он жил в господском, хотя и сравнительно скромном доме), вызывали чувство тоски. Бронштейн и Соколовская воочию узнали, что такое идиотизм сельской жизни. «Хозяин и хозяйка нашей избы пили непробудно. Жизнь темная, глухая, в далекой дали от мира. Тараканы наполняли ночью тревожным шорохом избу, ползали по столу, по кровати, по лицу».[73] Видно, уже в то время у Троцкого зародилась стойкая неприязнь к деревенскому быту. Он не раз будет говорить и писать о значении крестьянского движения в русской революции, но с теми или иными оговорками, в какой-то мере навеянными личным опытом. Сочувствуя крестьянству, желая, чтобы его материальный уровень повысился, а нравы и культура хотя бы в какой-то степени развивались в направлении приближения к городским эталонам, Лев все отчетливее понимал, что это может быть достигнуто только усилиями просвещенных людей.

В Усть-Куте Саша 14 (27) марта 1901 года родила девочку, зачатую на одной из пересылок. Новорожденную назвали Зиной. Чтобы облегчить себе быт, супруги переселились по легко полученному разрешению иркутского генерал-губернатора восточнее, на реку Илим, где у них были знакомые. Там Лев недолго прослужил конторщиком у купца. Однажды Бронштейн, задумавшись, видимо, о высоких материях, записал фунт краски как пуд и тут же был с позором изгнан. Лютой зимой пришлось возвращаться в Усть-Кут. «На коленях у меня была десятимесячная девочка. Она дышала через меховую трубу, сооруженную над ее головой. На каждой остановке мы с тревогой извлекали девочку из ее оболочки. Путешествие прошло все же благополучно».[74].

Через непродолжительное время Бронштейну удалось получить разрешение на перемещение в Верхоленск — уездный городок, где имелась колония ссыльных, где были люди, с которыми можно было общаться, обсуждать политические проблемы, вырабатывать общую точку зрения или же ожесточенно спорить. Это была та питательная среда, без которой Лев не мог существовать. Именно здесь он познакомился с 27-летним Моисеем Соломоновичем Урицким, который разделял марксистские взгляды, а позже будет занимать центристские позиции в социал-демократическом движении, вместе с Троцким примет участие в революционных событиях в Петербурге в 1905 году, вместе с ним станет членом «межрайонной» социал-демократической группы, а затем большевиком в 1917 году. После Октябрьского переворота Урицкий возглавит Петроградскую чрезвычайную комиссию, станет инициатором кровавого террора в тогдашней столице России и будет убит в 1918 году молодым эсером. Другим верхоленским знакомым оказался еще более молодой 23-летний Феликс Эдмундович Дзержинский — польский социал-демократ, будущий председатель всесильной и кровавой Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), а затем ее преемника — Объединенного государственного политического управления (ОГПУ), главный руководитель большевистской карательной службы, один из основных виновников «красного террора». По поводу Дзержинского Троцкий писал в мемуарах: «Темной весенней ночью, у костра, на берегу широко разлившейся Лены Дзержинский читал свою поэму на польском языке. Лицо и голос были прекрасны, но поэма была слаба. Сама жизнь этого человека стала суровейшей из поэм».[75] Тот факт, что по воле Дзержинского лились океаны крови невинных людей, Троцкому, как деятелю той же коммунистической «мафиозной» структуры, хотя и оказавшемуся изгнанным и из структуры, и из своей страны, в конце 1920-х годов поляк представлялся одной из глав этой поэмы!

Но пока еще это были не сухари-догматики, хотя именно в этом направлении развивалась ментальность новых марксистов, а молодые люди, стремившиеся разнообразить свой быт. Большой популярностью пользовались спортивные игры, особенно крокет, дававший возможность проявить ловкость, находчивость, собранность. «И тут, как всюду и во всем остальном, где ему так или иначе предоставлялся случай проявить свою индивидуальность, Бронштейн органически не переносил соперников рядом с собой, и одержать победу над ним в крокете было самым верным средством приобрести злейшего врага в нем».[76].

Именно в Верхоленске Лев Бронштейн стал овладевать навыками профессионального журналиста. С тревогой и неуверенностью он послал первые свои корреспонденции в выходившую в Иркутске еще с 1882 года газету «Восточное обозрение».

Это было провинциальное, но довольно солидное издание, основанное писателем, историком, путешественником и краеведом H. М. Ядринцевым, в котором сотрудничали легальные народники и легальные марксисты. Хотя ссыльным было категорически запрещено публиковаться в прессе, издатель шел на риск, требуя лишь того, чтобы они печатались под псевдонимами. Власти нередко делали «предупреждения» газете и даже закрывали ее на определенный срок. Газета выходила до 1906 года. В конце концов издание ее было запрещено правительством.[77] Троцкий вспоминал, что он был «поддержан редакцией».[78] Действительно, в «Восточном обозрении» одна за другой стали появляться его корреспонденции, а затем и более солидные статьи. Гонорары были небольшими — четыре копейки за строку печатного текста, но ввиду плодовитости Льва копейки выливались в рубли, которые позволяли семье жить более или менее безбедно.

Бронштейн начал с деревенских корреспонденций. Псевдоним нашел быстро. Наудачу раскрыв итальянский словарь, Лев обнаружил там подходящий, с его точки зрения, термин — antidoto (противоядие) и, слегка переиначив, превратил его в Антида Ото. Псевдоним Антид Ото станет одним из основных в его публицистической практике на протяжении многих лет.

Первая корреспонденция в «Восточном обозрении» появилась в октябре 1900 года. Называлась она длинно: «Малозаметный, но весьма важный винтик в государственной машине».[79] Речь шла об элементарной «социальной клеточке» российского государственного строя — сельском обществе, или сельской общине. Бронштейн продолжал ту же тему земства и в следующей корреспонденции.[80] Он высказал мнение, что введение в Сибири земских учреждений — лишь вопрос времени, что самоуправление является важным требованием и «займет подобающее ему место в обороте всероссийской жизни», причем двери земских собраний следовало открыть представителям народных масс.

Цикл из четырех статей под общим названием «Обыкновенное деревенское»[81] был посвящен больным вопросам сельского быта, непосредственным свидетелем которого являлся автор. Здесь рассматривались и «медицинская беспомощность» сибирской деревни, и сельская «тюремка», в которую запирали и буянов, и психических больных, и бесприютных инвалидов. Шла речь и об издевательствах безграмотных, озлобленных, пьяных крестьян над беспомощными женами, которые подвергались свирепым избиениям, о примитивизме церковно-приходской школы, вновь и вновь — о проблемах всесословной волости.

Все эти работы отличались знанием предмета, соответствующей публицистической и социологической литературы, в том числе на иностранных языках. Порой даже казалось, что Антид Ото чрезмерно щеголяет знанием немецкого и французского языков, перечислением имен зарубежных общественных деятелей, их произведений и позиций. Но за исключением отдельных неудачных мест все отсылки «к авторитетам» звучали обоснованно и существенно подкрепляли аргументацию.

Изложение было ярким, подчас красивым. Иногда, правда, Лев увлекался образностью стиля, использовал длинные и запутанные обороты, а красивость оказывалась на грани безвкусного китча. Это, однако, были естественные издержки манеры начинающего журналиста.

Более выраженным общедемократическим содержанием выделялись публикации, посвященные социальным аспектам художественной культуры, которые появлялись в «Восточном обозрении» с января 1901 года. Более или менее четко выделялись группы статей, посвященных творчеству писателей-классиков и представителей новейших тенденций художественной литературы, вопросам социологии литературно-художественного творчества. Всего в «Восточном обозрении» было помещено примерно 30 статей Бронштейна по культурной проблематике. Среди них были краткие заметки и обширные публикации с продолжением.

Из опубликованных статей заслуживает быть отмеченным очерк о Н. В. Гоголе с исключительно высокой оценкой его творчества, особенно появления «Мертвых душ» в «мрачное и глухое время».[82] Это произведение, которое Троцкий не без основания считал главным в творчестве великого сатирика, было исходным моментом для рассуждений по поводу того, насколько отодвинулся ныне «нелепый мир» «Мертвых душ». Сопоставляя Гоголя с М. Е. Салтыковым-Щедриным, автор ставил вопрос, имеют ли эти фигуры лишь художественный интерес «в наши дни». «О, если бы!..» — звучал ответ.[83].

Особо следует остановиться на полурецензии-полуэссе, посвященном Н. К. Михайловскому, которого Троцкий совсем еще недавно боготворил, а теперь резко критиковал как легального народника.[84] В основном в работе говорилось не столько о самом Михайловском, сколько о книге Бердяева и предисловии к ней, написанном П. Б. Струве и опубликованном в журнале «Мир Божий». Имея в виду, что названные авторы незадолго перед этим перешли с марксистских позиций на иные платформы (Струве скоро станет одним из лидеров российского либерализма, Бердяев — видным философом-идеалистом), можно легко понять негодование Бронштейна.

Он упрекал обоих, что они составляют «этический прейскурант к наследию веков», хотя и заявляют о «нерациональности» такого рода деятельности. Последняя «всецело освобождает от личной ответственности».[85].

Время от времени Лев с разрешения местного полицейского начальства ездил в Иркутск, изобретая какие-то фиктивные предлоги и не признаваясь, что едет в редакцию газеты, с которой установилось тесное сотрудничество. Каждый раз он полуг чал «проходное свидетельство», в одном из которых говорилось: «Дано сие состоящему под гласным надзором полиции административно ссыльному Лейбе Давидову Бронштейну в том, что согласно разреш[ению] Иркутского Губернского управления от 20 февраля сего года (1902-го. — Г. Ч.) ему разрешается проезд в г. Иркутск на один день, куда он должен следовать неуклонно и нигде во время пути не останавливаться без особо уважительных причин и обязательств, в последнем случае заявлять об этом местной полицейской власти для наложения на свидетельстве надписи».[86].

«Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем», — констатировал Троцкий в автобиографии.[87].

Побег и эмиграция.

Социальная температура в России тем временем все более повышалась. Возникали подпольные социал-демократические организации, в том числе в Сибири. С одной из них — Сибирским социал-демократическим союзом — Бронштейн установил связь и писал для нее тексты воззваний и листовок.[88] Через непродолжительное время Троцкий будет представлять этот союз на II съезде РСДРП. Традиционная система марксистских взглядов подвергалась критике не только со стороны либералов, но и внутри марксистского течения. В 1898 году германский социал-демократ Эдуард Бернштейн опубликовал брошюру «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии», в которой критиковал некоторые устаревшие установки Маркса и Энгельса. «Ортодоксы», прежде всего Г. В. Плеханов, а за ним В. И. Ленин, бичевали Бернштейна, назвав как его, так и его последователей «ревизионистами». Этим ругательным термином обозначались те, кто стремился пересмотреть, усовершенствовать, приспособить к новой эпохе марксистские взгляды. Таковые взгляды, по мнению «ортодоксов», следовало сохранять в девственной чистоте.

Учитывая все больший накал общественной атмосферы, ссыльные рвались в бой. Начались все более частые побеги. Бежать было не очень трудно. Полиция была малоопытна и ленива. Большие трудности создавали огромные сибирские пространства, где велика была вероятность утонуть или замерзнуть. И все же Лев решил бежать из ссылки.

Семейные дела, однако, ставили возможность нелегального отъезда под сомнение. Через год после Зины на свет появилась вторая дочка, которую назвали Ниной. Но у Александры, женщины твердого революционного нрава, не было никаких колебаний. Троцкий через много лет писал, что именно она подала мысль о побеге, когда из-за границы поступили новые известия. Как и Лев, она была убеждена, что ему предстоят большие дела в руководстве социал-демократическим движением. Всю тяжесть воспитания крохотных детей А. Л. Соколовская добровольно и с полным убеждением в правильности этого взвалила на свои плечи. Впрочем, через некоторое время и она постепенно отошла от заботы о детях. Дочери росли болезненными. Обе они заболели туберкулезом. По окончании четырехлетней ссылки Александра передала старшую дочь на воспитание родителям Льва. Нина также жила с ними до девяти лет, а затем воспитывалась в семье сестры Саши. Сама же Александра выехала за границу, где выполняла поручения руководства социал-демократов.[89] И Зина, и Нина очень рано покинули сей мир. Об их судьбах будет сказано ниже.

Верность революционным идеалам оборачивалась душевной слепотой и почти полным безразличием к судьбе детей, хотя на первый взгляд казалось, что и Лев, и тем более Александра относились к дочерям с нежностью. Нравственная относительность проявилась отчетливо. Главным был абстрактный революционный долг, который приводил к душевному равнодушию в элементарных человеческих проявлениях. С аналогичными фактами отношения Троцкого и к обеим дочерям, и к своим младшим детям — двум сыновьям от второго брака — мы еще столкнемся.

Бегство Льва Бронштейна из ссылки привело к распаду семьи, хотя поначалу ни он, ни Александра этого не предполагали.

Сами обстоятельства первого побега известны в основном из воспоминаний Троцкого.[90] По словам Льва, дело было осенью 1902 года, но он немного ошибся, ибо телеграмма о его отлучке из Верхоленска в Иркутск была датирована 22 августа. Из Верхоленска Лев был вывезен знакомым крестьянином. Для того, чтобы выиграть пару дней у полиции, в постели Льва соорудили некое чучело, а Александра говорила знакомым, в том числе полицейским, что ее муж заболел и находится в кровати. Бегство, однако, раскрылось уже на следующий день. В телеграмме верхоленского исправника иркутскому полицмейстеру сообщалось: «Вчера самовольно отлучился Лейба Бронштейн 23 лет, 2 аршина с половиной, волосы каштановые, подбородок двойной, разделенный, носит очки. [По] заявлению жены, Бронштейн выехал [в] Иркутск».[91].

Лев благополучно добрался до города, установил связь с марксистами, которые передали ему бланк паспорта, куда оставалось вписать фамилию и имя. Подержав паспорт в руке, Лев вспомнил надзирателя одесской тюрьмы Троцкого — человека с величественной статью, при длинной сабле, который «орлиным взором осматривал свои владения».[92] Скорее всего, просто из озорства Лев вписал в паспорт эту фамилию, не предполагая, что она станет его главным псевдонимом на всю жизнь, что именно под этой фамилией он войдет в историю.

Иркутские друзья помогли новоиспеченному Троцкому погрузиться в вагон поезда дальнего следования, снабдили его бельем, галстуком и прочими атрибутами цивилизации. По дороге Троцкий наслаждался не только чаем с пышками, но и «Илиадой» Гомера в переводе Н. И. Гнедича. «Я читал гекзаметры и мечтал о загранице. В побеге не оказалось ничего романтического: он целиком растворился в потоке чаепития».[93].

В Верхоленске и Усть-Куте Бронштейн оставил по себе неплохую память среди местной немногочисленной «интеллигенции» (батюшки, молодого доктора, отрабатывавшего стипендию, станового пристава и крестьянского начальника!), о чем писал побывавший здесь позже в ссылке социал-демократ П. А. Гарви.[94].

Троцкий сделал остановку в Самаре, где находился своего рода «внутренний штаб» «Искры» во главе с Глебом Максимилиановичем Кржижановским. Последнему были знакомы публикации Бронштейна, и он присвоил ему новую подпольную кличку Перо. По поручению самарской организации Бронштейн, он же Троцкий, он же Перо, посетил Харьков, Полтаву и Киев, где пытался установить связь с социал-демократами или создать их организации. Но Лев тяготился провинциальной организационной деятельностью и стремился вырваться за рубеж. Получив скудную сумму денег на дорогу, не очень хорошо изготовленные фальшивые документы, он выехал в Каменец-Подольский, а оттуда при помощи местных контрабандистов благополучно перешел венгерскую границу и поездом отправился в Вену. Завершился первый этап революционной деятельности Льва Бронштейна. На историческую арену выходил Лев Троцкий, которому доведется стать одной из наиболее ярких и противоречивых фигур в российской социал-демократии, а затем в большевистской тоталитарной системе и мировом коммунистическом движении.