Лев Троцкий.

Болезнь Ленина и его «завещание».

Взаимоотношения Троцкого и Ленина в последний год активной деятельности большевистского вождя были далеки от идеальных, хотя Троцкий всячески их приукрашивал. Злопамятный Ленин не мог примириться с той острой критикой, которая раздавалась по адресу платформы десяти и его самого перед Десятым партсъездом со стороны Троцкого. Но в целом отношения развивались конструктивно. Троцкий не занимал теперь положения второго вождя, хотя его роль в руководстве Красной армией в годы Гражданской войны и, следовательно, в достижении победы была общепризнанной, его статьи и речи звучали ярко и убедительно, читатели и слушатели воспринимали их как выражение позиции и воли руководства.

Ленин часто ссылался на Троцкого, признавая его авторитет и влияние. Во время подготовки Генуэзской конференции — общеевропейской экономической конференции 1922 года, в которой Советская Россия намеревалась участвовать, чтобы добиться выхода на европейский рынок, — Ленин выразил полное согласие с Троцким в том, что если бы в конференции приняли участие представители российских эмигрантских организаций, это сделало бы участие РСФСР невозможным, и предлагал опубликовать официальное заявление в таком духе.[775].

10 Марта 1922 года Троцкий обратился к членам Политбюро с письмом, в котором выражал опасения по поводу смешения функций партийных и государственных органов, считая необходимым провести их разграничение. В связи с этим Ленин 21 марта написал письмо Сталину, которого уже, видимо, прочил на должность руководителя партийного аппарата в качестве секретаря ЦК (возможно, титул генерального секретаря придуман еще не был), и Каменеву, которого явно рассматривал как своего ближайшего помощника, несмотря на былые разногласия. Выражая единодушие с мнением Троцкого,[776] Ленин в очередной раз балансировал между двумя враждовавшими лидерами, не отдавая явного предпочтения ни одному, ни другому.

Однако когда последовали замечания Троцкого о работе заместителей председателя Совнаркома с предложением ликвидировать Наркомат рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин), который возглавлял Сталин, появился раздраженный ответ Ленина от 5 мая, свидетельствовавший, что те благожелательные по отношению к Троцкому документы, которые писались в предыдущие недели, отнюдь не отражали реальную позицию Ильича. Ленин полагал теперь, что названные замечания «возобновляют наши старые разногласия с т. Троцким, многократно уже наблюдавшиеся в Политбюро». Со свойственной ему безапелляционностью Ленин делал негативные обобщения, заявляя, что Троцкий «поразительно неосведомлен о том, о чем он судит».[777] Пройдет всего лишь несколько месяцев, и Ленин в своих последних продиктованных статьях и записках полностью поддержит позицию Троцкого. В оценках приближавшегося к тяжелой болезни вождя настроения продолжали играть весьма важную, если не решающую роль.

Последние ленинские документы периода его активной деятельности были вновь благоприятны по отношению к Троцкому. Возвратившись на недолгое время к работе после перенесенного в мае 1922 года сравнительно легкого инсульта, Ленин выразил согласие с предложением Троцкого о сокращении армии на 200 тысяч человек в течение января 1923 года и 13 ноября 1922 года внес это предложение на рассмотрение Политбюро, где оно было принято.[778].

Наконец, уже в декабре 1922 года Ленин решил привлечь Троцкого к отстаиванию своей позиции в пользу полного сохранения монополии внешней торговли на предстоявшем пленуме ЦК. 13 и 15 декабря Ленин, понявший, что по состоянию здоровья не сможет участвовать в пленуме, в двух письмах просил Троцкого взять на себя защиту общей точки зрения о необходимости сохранения монополии.[779] Последним документом публичной политической деятельности Ленина перед его отъездом в отпуск, из которого он уже не возвратится, было письмо Сталину от 15 декабря 1922 года: «Я кончил теперь ликвидацию своих дел и могу уезжать спокойно. Кончил также соглашение с Троцким о защите моих взглядов на монополию внешней торговли… Уверен, что Троцкий защитит мои взгляды нисколько не хуже, чем я».[780].

С середины декабря Ленин находился в Горках под строжайшим наблюдением Сталина, который добился решения Политбюро от 18 декабря 1922 года, поручившего ему контролировать лечение «вождя» и соблюдение его режима.[781] Переносивший один за другим микроинсульты и сердечные приступы, Ленин фактически оказался под домашним арестом, что провоцировало у него припадки озлобления по отношению к тем, кого он с должным основанием считал своими тюремщиками, прежде всего к Сталину. Во время ослабления приступов мозгового заболевания Ленин все с бблыним доверием относился к Троцкому — основному политическому противнику Сталина, хотя продолжал испытывать по отношению к гордому и высокомерному наркомвоенмору чувство настороженности.

Именно в этих условиях появилось знаменитое ленинское «Письмо к съезду», которое диктовалось урывками в виде отдельных записок, своего рода «дневника». Лишь он был разрешен Ленину его бдительным стражем, внимательно следившим, чтобы ухаживавшие за Лениным жена Надежда Константиновна, сестра Мария Ильинична, секретари и врачи беспрекословно выполняли его распоряжения.

Ленин начал диктовку 23 декабря, выразив согласие с высказанным ранее предложением Троцкого о придании законодательных функций Госплану,[782] которое он недавно жестко отклонил. Ленин считал необходимым пойти «в этом отношении навстречу тов. Троцкому».[783] На следующий день диктовка посвящена была совершенно иному вопросу. Ленин решил охарастеризовать наиболее влиятельных партийных деятелей. Речь шла о нескольких действительно видных руководителях — Бухарине, Каменеве, Зиновьеве. Почему-то вдруг Ленин высказался и о качествах Пятакова, который занимал средние посты. Ни для одного из них вождь не нашел подлинно доброго слова, у каждого выискивал такие пороки, которые должны были воспрепятствовать им стать преемниками. Ильич считал себя незаменимым.

Однако главное содержание записи 24 декабря касалось двух соперников, кем Ленин на протяжении нескольких лет балансировал. В записках говорилось: «…Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения (речь шла о возможной гарантии от раскола партии. — Г. Ч.) являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют ббльшую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек». Этот фрагмент может служить явным свидетельством непоследовательности суждений Ленина, что было обусловлено обострившейся болезнью. Подвергая резкой критике в других документах, в том числе записках, продиктованных во время болезни, усиливавшийся бюрократизм, он теперь предлагал резко увеличить состав. ЦК, что явно стимулировало бы дальнейшее усиление этого самого бюрократизма. Я уж не говорю о том, что увеличение численности ЦК явно не имело отношения к опасности раскола, которую олицетворяли, по его мнению, взаимоотношения Сталина и Троцкого.

Но Ленин сказанным не ограничился. Он перешел к личным качествам Сталина и Троцкого, вроде бы придерживаясь прежнего «равновесия» в их характеристике, но фактически делая крен в пользу Троцкого. «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, — продолжал диктовать Ленин, — сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС (здесь еще одно свидетельство неясности ленинской мысли: он перепутал вопрос о НКПС с вопросом о профсоюзной дискуссии. — Г. Ч.), отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

Очевидно, что Ленин считал Сталина не соответствующим его должности, тогда как по отношению к Троцкому такое мнение не высказывалось. Кроме того, в устах весьма критичного Ленина заявление, что Троцкий является самым способным членом ЦК, представляло собой серьезное поощрение, несмотря на оговорку о самоуверенности и склонности к администрированию. Ведь его самоуверенность была всем известна, а администрирование являлось обычным инструментом большевистского руководства, к которому постоянно прибегал сам Ленин, являвшийся не менее самоуверенным, нежели Троцкий.

Четвертого января Ленин вспомнил о своих записях и продиктовал дополнение, которое окончательно смещало оценочную шкалу в пользу Троцкого: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и так далее. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношениях Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».[784].

Эта запись была столь же непоследовательной, как и предыдущие. Два противоречивых положения здесь были очерчены особенно ясно. Одно заключалось в том, что грубость, допустимая в отношениях между коммунистами (это была всегда свойственная Ленину циничность), не могла распространяться на человека, занимавшего должность генерального секретаря партии (получается, что он вроде бы не был коммунистом?). Кто, как не Ленин, знал, что генсек имеет дело именно с коммунистами, причем с высокопоставленными лицами. Так что заявление больного вождя оказывалось порочным кругом. Второе противоречие состояло в том, что мелочь, которую соглашался признать Ленин, — грубость Сталина, дополненная проистекавшими из нее не менее неприглядными качествами — капризностью, недостатком лояльности, внимательности, терпимости, — могла оказаться таким свойством, в отношении которого не исключалось, что оно получит решающее значение. Совершенно очевидно, что, диктуя, Ленин явно тут же забывал или почти забывал то, что он произнес минуту назад.

Тем не менее смысл текста был ясен — он отказывал Сталину в доверии и перекладывал основной вес доверия на плечи Троцкого.[785].

Такой поворот прослеживался и в других записях Ленина конца 1922-го — начала 1923 года. В одной из записок он выражал возмущение поведением Г. К. Орджоникидзе, допустившего рукоприкладство в отношении одного из грузинских деятелей, выступавшего против национального ущемления Грузии, а также Сталиным и Дзержинским, взявшими Орджоникидзе под защиту.[786] Фамилия Троцкого здесь не упоминалась, но сам факт сосредоточения обвинений на Сталине и его клевретах свидетельствовал о дальнейшем ухудшении отношения к Сталину и направленности ленинских предпочтений.

В период болезни Ленин по крайней мере дважды выказывал доверие Троцкому в личных письмах. 21 декабря 1922 года он выразил удовлетворение тем, как был решен вопрос о монополии внешней торговли на пленуме ЦК. «Как будто удалось взять позицию без единого выстрела простым маневренным движением», — писал он Троцкому, которому доверил отстаивать общий взгляд по этому вопросу.[787] Второе письмо было написано 5 марта 1923 года, за несколько дней до рокового инсульта, поразившего Ленина. Связано оно было с «грузинским делом», то есть поведением Орджоникидзе, Сталина и Дзержинского, и свидетельствовало о еще более усилившемся доверии к Троцкому. В письме говорилось: «Я просил бы вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастность. Даже совсем напротив. Если бы вы согласились взять на себя защиту, то я бы мог быть спокойным».[788] Дополнением к этому письму был телефонный звонок секретаря Ленина М. А. Володичевой, которая сообщила, что на днях в Грузию едет Каменев и что Владимир Ильич просит узнать, не желает ли Лев Давидович «послать туда что-либо от себя».[789] Формально это был почти ничего не значивший жест, но он показателен в контексте личностных взаимоотношений в высших кругах.

Может быть, именно это дополнение вызвало особое сомнение Троцкого, стоит ли ему вмешиваться в «грузинское дело». Каменев, как и Зиновьев, был ему известен как клеврет Сталина, один из членов «тройки», фактически правившей страной,[790] и каменевская командировка в Закавказье свидетельствовала о том, что сталинская группа полна решимости поскорее свернуть это дело. Но, главное, Троцкий к этому времени уже начал полемику со сталинской группой по вопросам хозяйственной политики и государственного руководства и присовокуплять к ним «мелкий» инцидент не захотел. Он отказался вмешиваться в «грузинское дело», сославшись на болезнь.

Все эти ленинские документы почти сразу стали оружием в борьбе за власть и влияние между группами Сталина и Троцкого, использовались во внутрипартийной борьбе. Не случайно Троцкий тщательно хранил их в своем личном архиве, который через шесть с лишним лет вывез за границу, и главные из них опубликовал. Остальные в конце 1930-х годов были проданы Троцким Гарвардскому университету (США) и ныне хранятся в рукописных фондах Хотонской библиотеки этого университета.[791] К использованию последних ленинских документов Троцким и против Троцкого в политической борьбе следующих лет я еще вернусь.

Вопрос о статусе Сталина и Троцкого в партии в соответствии с волей Ленина просто не мог получить дальнейшего развития, ибо 10 марта у Ленина произошел новый, на этот раз тяжелейший инсульт, который положил конец его деятельности в области политики.

Прошло всего четыре дня, и в печати появился очерк Карла Радека о Троцком, содержание которого как бы подсказывало читателю, кто является истинным и заслуженным наследником Ленина. Троцкий представал здесь не только как создатель Красной армии, но и как один из лучших писателей мирового социализма, гениальный военный теоретик, организационный гений и т. п.[792] Радек будто подсказывал Сталину и его группе, что они должны мобилизовать все силы, чтобы вступление в права наследования не состоялось. В этом смысле, независимо от намерений автора, его очерк можно считать провокационным. Известный меньшевик Н. В. Валентинов с полным основанием писал, что строки Радека воспринимались читающей публикой недвусмысленно: вот подлинный наследник Ленина.[793].

Тем временем «тройка» и примыкавшие к ней члены и кандидаты в члены Политбюро, за исключением Троцкого, а также председатель Центральной контрольной комиссии РКП(б) В. В. Куйбышев (постепенно они сформировали еще один орган — «семерку», которая, как и «тройка», являлась фракционным объединением) были весьма обеспокоены «крамольными» документами теперь уже фактически бывшего вождя, особенно тем из них, который сразу же стали называть «завещанием», то есть письмом с характеристикой руководящих партийных деятелей.

В начале июня был проведен опрос высших партийных руководителей, как поступить с заметками Ленина о Госплане, продиктованными 27–29 декабря, следует ли их опубликовать. Результаты были катастрофическими для Троцкого. Из десяти опрошенных он остался в одиночестве, заявив: «Я думаю, что эту статью нужно опубликовать, если нет каких-либо формальных причин, препятствующих этому». Из записи следовало, что под формальными причинами Троцкий имел в виду только возможные «условия передачи», то есть ограничения, установленные самим Лениным. Дух остальных ответов наиболее четко сформулировала «тройка». Каменев написал: «Печатать нельзя: это несказанная речь на П[олит]Бюро. Не больше». Зиновьев высказался несколько подробнее: «Н[адежда] К[онстантиновна] тоже держалась того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал (и думаю), что это исключено. Можно этот вопрос задать. В условиях передачи разницы не было. Только эта запись (о Госплане) передана мне позже — несколько дней тому назад». Наконец, Сталин ответил совсем коротко: «Полагаю, что нет необходимости печатать, тем более, что санкции на печатание от Ильича не имеется».[794].

Это была лишь первая реакция Сталина и его окружения на последние записки Ленина. Им, а вкупе с ними и одному из героев этих документов Троцкому, предстояло еще пройти большую и запутанную, проникнутую насквозь политическими баталиями историю на протяжении почти двух десятилетий.