Лев Троцкий.

Глава 6. В ТЮРЬМАХ, НА СУДЕ И НА ЭТАПЕ.

«Кресты» и Петропавловка.

Арестом 3 декабря 1905 года начался, как писал Троцкий, его «второй тюремный цикл».[223] Лев переносил его легче, чем первый. Это было связано с тем, что юношеский опыт пребывания в провинциальных тюрьмах создал определенный «иммунитет» к жизни за решеткой. К заключению почти невозможно привыкнуть, тем более человеку активному, полному энергии и жаждущему ее общественного выхода. Но приспособиться к камерному быту было теперь легче. Важнейшую роль в этом играл определенный психологический настрой. Троцкий считал себя, как и других арестованных членов Совета, «пленниками» врага, против которого необходимо было продолжать борьбу в новых условиях, но используя прежние средства — устное и печатное слово, высокомерное поведение, театрализованную позу, то есть все то, чем он овладел и с успехом применял, ведя политическую борьбу на воле.

Кроме того, условия пребывания в заключении были несравненно благоприятнее, чем пять-шесть лет назад. Хотя революция переживала спад, стачечные выступления, волнения в армии и на флоте, крестьянские бунты продолжались. Россия становилась полуконституционной монархией. Вводились правовые нормы. Возникли легальные партии. Состоялись выборы в I Государственную думу, которая, правда, была вскоре разогнана. Сами тюремщики вели себя осторожно, опасаясь, как бы те, кто сейчас находился под замком, вскоре не оказались в правительстве.

Вначале Троцкий был помещен в «Кресты», затем его перевели в Петропавловскую крепость. Основным занятием в камере стала напряженная писательская работа. Троцкий оттачивал мастерство политического аналитика, критика царизма и либеральных сил. Он изучал социально-политическую историю России по доступным ему трудам, имевшимся в тюремной библиотеке и передаваемым с воли. Именно они, вместе с осмыслением опыта революции и сведениями прессы, побудили его к написанию «Итогов и перспектив», в которых наиболее концентрированно была сформулирована концепция перманентной революции, как Троцкий ее тогда понимал.

Вскоре к обвиняемым были допущены адвокаты. В основном были наняты политические единомышленники, которые, с одной стороны, следовали правовым процедурам, отстаивая интересы подзащитных, а с другой — в прямое нарушение своих обязанностей, служили их связными с внешним миром.

Интересно, однако, что защитником Троцкого стал не социал-демократ, а человек, по своим взглядам близкий к кадетам. Н. И. Седова договорилась о защите с известным в Петербурге адвокатом Оскаром Осиповичем Грузенбергом. К этому времени Грузенберг прославился среди интеллигентской оппозиционной публики убедительными и смелыми выступлениями по делам, связанным с печатным словом. По одному из таковых дел он защищал писателя К. И. Чуковского, который посвятил затем одну из своих книг «защитнику книги и писателей».[224] Хотя Грузенберг не разделял политических убеждений Троцкого, он, как и другие адвокаты, выполнял нелегальные функции — передавал в тюрьму письма Натальи Ивановны, выносил для передачи ей письма и рукописи Льва Давидовича.[225].

Чем руководствовался О. О. Грузенберг, унося из тюрьмы в своем объемистом портфеле рукописи Троцкого, чтобы передать их Седовой, а затем издателям, прежде всего издательскому дому Николая Глаголева и издательству «Новый мир», выпускавшим социал-демократическую литературу? Можно предположить, что он поступал так, нарушая законы, которые призван был свято блюсти, будучи очарованным личностью молодого самоотверженного социалиста, которого ценил за смелость, острый ум и находчивость, может быть, надеясь, что тот, повзрослев, откажется от заблуждений, перейдет на более трезвые позиции.

Пребывание в тюрьмах было своего рода отдыхом и в то же время циклом мощных умственных упражнений. Утомившись за столом, Лев менял род занятий — он устраивался на тюремной койке и читал произведения классиков европейской художественной литературы. По его воспоминаниям, он «упивался ими с таким же чувством физического наслаждения, с каким гурманы тянут тонкое вино или сосут благоуханную сигару».[226] Именно в это время он пристрастился к французскому роману, который будет следовать за ним и после 1917 года — на фронтах Гражданской войны, в ссылке и в эмиграции. Ко времени второго ареста Троцкий более или менее хорошо (но отнюдь не в совершенстве) овладел и французским, и немецким языками, но немецкий был ему удобнее для социально-политического анализа и полемики, а французский он воспринимал главным образом как язык художественного творчества.

Тюремный режим в 1906 году был своеобразным. Политзаключенные разгуливали во дворе тюрьмы и даже играли в чехарду. Троцкому были разрешены еженедельные свидания с супругой. Во время них происходил обмен письмами и рукописями, правда, только в тех случаях, когда нетерпеливый Лев не мог дождаться визита Грузенберга. Тюремщики делали вид, что ничего не замечают.

Сохранились две фотографии Троцкого, сделанные в тюрьме. Но это не тюремные фотографии «в профиль» и «анфас» в полном смысле слова. На одной из них мы обнаруживаем привлекательного и достаточно ухоженного молодого человека сугубо интеллигентного вида. Лицо как будто спокойно, но все же выдает внутренне напряженную, сложную гамму чувств. Огромная шапка черных волос, широкий лоб, пенсне, хорошо подстриженные усики создают впечатление преуспевающего журналиста или университетского приват-доцента, но не арестанта Петропавловки. Вторая фотография — коллективная. На ней мы видим Троцкого в обществе ветерана революционного движения Л. Г. Дейча и своего единомышленника того времени Парвуса. Все трое стоят обнявшись и также выглядят благополучно.

В тюрьме была создана коллективная работа по истории Петербургского совета, в написании которой участвовали большевики, меньшевики и нефракционный социал-демократ Троцкий — он стал не только одним из авторов, но и фактическим редактором работы. Рукопись удалось вынести из тюрьмы, и вскоре она была опубликована.[227] Вся работа носила на себе отпечаток идей Троцкого. Но особенно показательной была написанная им глава «Уроки первого Совета».[228] Здесь обосновывалась все та же концепция перманентной революции, доказывалось, что центральной задачей является взятие государственной власти.

На узком столике тюремной камеры Троцкий пытался запечатлеть не только историю Совета, но дать анализ всей истории революции, которая, по его мнению, еще продолжалась и могла привести к новым волнам подъема.

Особое внимание уделялось формированию, политическим установкам и началу практической деятельности партий. В тюремных статьях Троцкого была представлена палитра всего политического спектра России в тот краткий период, когда в стране начала формироваться партийно-политическая система. Среди этих работ выделялась статья «Царская рать за работой», посвященная организациям, вошедшим в историю под названием черносотенных.[229] Правда, автор упрощал связь между черносотенцами и государственной администрацией, вместе с тем показывая, что крайне правые организации и движения вербовали своих членов отнюдь не только из среды имущих слоев. Старый порядок, согласно анализу автора, набирал повсюду своих сторонников — «во всех углах, норах и трущобах. Здесь — мелкий лавочник и оборванец, кабатчик и его постоянный клиент, дворник и шпион, профессиональный вор и грабитель-дилетант, мелкий ремесленник и привратник дома терпимости, голодный темный мужик и вчерашний выходец деревни, оглушенный грохотом фабричной машины. Озлобленная нищета, беспросветная тьма и развращенная продажность становятся под команду привилегированного своекорыстия и сановной иерархии» — такова была картина черносотенного движения. Другие статьи касались формирования партий либерального толка — октябристов, кадетов, сущности эсеровской программы и тактики и т. д. Наибольшее внимание уделялось выступлениям пролетариата и советскому движению, созданию и деятельности Петербургского совета, особенно в дни, когда автор был его руководителем. В меньшей мере рассматривались крестьянские бунты, мятежи в армии и на флоте, которым, однако, также посвящены были статьи. Выглядит удивительным, что событиям в декабре 1905 года, прежде всего вооруженным выступлениям в Москве и других городах, Троцкий посвятил лишь одну небольшую статью под неопределенным названием «Декабрь»,[230] видимо, в связи с тем, что Петербург оказался пассивным.

Лидер Совета на суде.

Первое время судьба арестованных членов Петербургского совета оставалась неопределенной. В высших сферах не было единодушия по поводу того, следует ли предавать членов Совета суду. Министерство юстиции отвергало такую возможность, так как деятельность Совета была открытой, а власти вступали с ним в прямые отношения.[231].

Либеральные и репрессивные волны следовали одна за другой, что непрерывно меняло предположения о судьбе деятелей Совета. В декабре 1905-го — январе 1906 года не исключалась возможность, что дело будет передано военному суду. Когда в апреле начала работу I Государственная дума, возникли мнения об амнистии. В конце концов И. Л. Горемыкин, председатель Совета министров в апреле — июле 1906 года, решил передать дело на рассмотрение Судебной палаты с участием сословных представителей. Члены Совета обвинялись в подготовке вооруженного восстания. Получив обвинительное заключение, Троцкий написал документ «Совет и прокуратура», в котором детально разобрал все пункты обвинений, предъявленных 52 членам Совета (остальные арестованные из этого дела были исключены).[232] Заявление было тайно передано социал-демократической фракции Госдумы, которая предполагала выступить с запросом. Внести его не удалось, так как Думу разогнали.

В своем документе Троцкий прибегал к политическим и юридическим ухищрениям, стремясь показать бессмысленность обвинительного акта. Возможно, он консультировался со своим защитником, но прямых свидетельств этого нет. Автор стремился показать противоречие между сущностью обвинения и той картиной деятельности, которая вменялась в вину. Все 52 члена Совета обвинялись во вступлении в сообщество, поставившее целью «насильственное посягательство на изменение установленного в России основными законами образа правления и замену его демократической республикой». Эти обвинения карались статьями Уголовного уложения, предусматривавшими наказание каторгой или смертную казнь.

Но картина, очерченная в обвинительном акте, представляла Совет не «заговорщическим сообществом», а «представительной коллегией, направление работ которой должно было лишь определиться дальнейшим сотрудничеством членов». Троцкий старался убедить, что прокуратуру не интересовала юридическая сторона. Она знала, что власть стремится получить несколько десятков жертв, и ограничивала число подсудимых путем «грубых софизмов» (не менее отчетливые софизмы фигурировали в самом этом заявлении, направленном против обвинения).

Троцкий по пунктам, с присущим ему сарказмом, разбирал конкретные обвинения, в первую очередь связанные с вооружением рабочих, ибо в этом вопросе обвинение действительно не смогло собрать убедительных свидетельств и вынуждено было прибегать к смехотворным доводам. Чего стоило, например, утверждение, что отпор черносотенцам был только предлогом для раздачи оружия некоторым депутатам, на самом же деле браунинги раздавались для вооруженного восстания, назначенного на годовщину Кровавого воскресенья — 9 января 1906 года!

Весьма важным был вопрос о линии поведения членов Совета на суде. Социал-демократическое руководство занимало неопределенную позицию. Накануне открытия процесса Троцкий писал Мартову, выражая недовольство предложениями о судебной тактике, содержавшимися в полученных письмах с воли: «Смысл их таков: «Дети, излишнего шума не надо, в каторгу тоже не нужно — а остальное предоставляем на ваше усмотрение»». Троцкий полагал, что решения ЦК не могут иметь для подсудимых социал-демократов обязательной силы из-за того, что им необходимо действовать солидарно с эсерами и беспартийными. Он смог передать на волю письмо в ЦК РСДРП, имея в виду под этим органом, видимо, не только ЦК, избранный на большевистском съезде, но и меньшевистский центр.[233] Такое предположение можно высказать в связи с тем, что в ответ на вопрос составителей второго тома «Сочинений» Троцкого, которые обнаружили названный документ в его личном архиве, он письменно ответил, что по вопросам поведения на суде подсудимые «сносились одновременно с большевистским и меньшевистским центрами». Позиция Троцкого была ближе к линии большевистского руководства.[234].

Судебные прения начались 19 сентября и продолжались месяц. Это было время «первого междумья»,[235] то есть период между разгоном первой (8 июля 1906 года) и созывом второй Государственных дум, когда реакция набирала силу, проявляясь, в частности, в смертных приговорах военно-полевых судов, но еще в полной мере не возобладала.

В этих условиях судебный процесс проводился относительно открыто. Своеобразной была обстановка вокруг суда и в его зале. Вот как описывал ее позже основной персонаж скамьи подсудимых: «Утрированная строгость причудливо переплеталась с полной распущенностью, и обе они с разных сторон характеризовали ту поразительную растерянность, которая все еще царила в правительственных сферах… Здание суда было объявлено на военном положении и фактически превращено в военный лагерь… Но 30–40 черных адвокатских фраков поминутно разрывают синюю стену. На скамье подсудимых появляются непрерывно газеты, письма, конфеты и цветы… В конце концов, даже жандармские офицеры и судебные приставы, совершенно «деморализованные» общей атмосферой, начали передавать подсудимым цветы».[236].

Чрезвычайно важно было опровергнуть обвинение в подготовке вооруженного восстания, ибо признание его судом могло привести к смертным приговорам. Этот вопрос был в центре судебных заседаний. По договоренности с другими подсудимыми именно ему посвятил свою большую защитительную речь Троцкий 4 октября.[237] Это была речь обвинителя, а не человека, пытавшегося добиться личного оправдания. Троцкий рассматривал насилие как функцию государственной власти, чтобы заявить, что Совет являлся органом самоуправления массы и мог применять репрессии в отношении этой самой массы, предотвращать анархию в ее рядах. Именно в создании такой логико-юридической конструкции Троцкий как бы почти незаметно предпринимал словесное наступление, заявляя, что, прежде чем перейти к репрессиям (по отношению к кому, речь пока не шла), Совет обращался со словами убеждения. Совет на практике осуществлял только те фактические свободы, которые произвели на свет Манифест 17 октября.

Именно в таком порядке — не деятельность на базе манифеста царя, а деятельность, которая породила сам этот манифест — и состояла линия поведения Троцкого перед судейскими чинами. Подсудимый, ведший себя, как будто он выступает на научно-политическом диспуте, утверждал, что царский манифест никакой правовой основы создать не мог, что новый правовой строй мог быть создан путем реорганизации государственного аппарата.

Так Троцкий, в полной мере оперируя софизмами в духе античной традиции, строя риторические конструкции, сводившие к абсурду аргументацию прокуроров и судей при любом к ним подходе, используя мнимые, но звучавшие вполне логично доказательства, которые, возможно, могли бы неотразимо повлиять на присяжных заседателей, если бы суд проводился с их участием, по сути дела, с вполне серьезным видом высмеивал судей, одновременно пропагандируя свои установки.

Политическую стачку Троцкий объявлял основным, но не исчерпывающим методом пролетарского восстания. Метод стачки имел свои пределы, что проявилось в прекращении стачки, причем по призыву Совета, о чем не преминул напомнить Троцкий. В результате оказывалось, что одновременно существовали две государственные власти — народная в лице Совета рабочих депутатов и старая, опирающаяся на армию. Эти две силы не могли сожительствовать продолжительное время — упрочение одной грозило гибелью другой. Хотя Троцкий говорил о невозможности сосуществования двух властей, по существу он констатировал их одновременное существование. В его речи на суде впервые возникла идея двоевластия, которая выльется в более прочные формы через десятилетие с лишним — после начала революции 1917 года.

Троцкий поучал судей, адвокатов, свидетелей, публику, что восстание масс не делается, а совершается, является результатом социальных отношений, а не определенного плана, что подготовка восстания состояла в просвещении народа. Троцкий завершил речь фиксацией внимания на том, что Совет помогал массам готовиться к самообороне против черносотенных сил. Он заявил: если прокуратура признаёт, что черносотенство и является этим образом правления, тогда он признаёт, что «в октябре и ноябре мы прямо и непосредственно вооружались против образа правления Российской империи».[238].

Эта речь ярко свидетельствовала, что 27-летний революционер в полной мере овладел искусством полемики и аргументации, умением отражать доводы противников, сочетать фанатическую приверженность своему делу с умением лавировать и, иногда чуть-чуть, а иногда сильно смещая акценты, подменяя причины следствиями и наоборот, используя спекулятивные построения, привлекать на свою сторону представителей разных кругов. «Эристика» Шопенгауэра отнюдь не оказалась излишним чтением — Лев умело использовал рекомендации этой бессовестной книги.

Считая, что он представляет интересы пролетариата и примыкавших к нему низших слоев городского населения, Троцкий был лицедеем, которому доверяли и которым подчас восторгались не только малообразованные рабочие и ремесленники, но и оппозиционные интеллигенты, считавшие себя несравненно выше массы, толпы, которую они абстрактно возводили в руководящую силу революции, но на самом деле концентрировали внимание на собственном круге, призванном осуществить революцию при помощи массы и лишь затем просвещать ее и подтягивать в культурном отношении.

На процесс приехали родители Льва. «Их мысли и чувства двоились. Уже нельзя было объяснить мое поведение мальчишеской взбалмошенностью… Я был редактором газет, председателем Совета, имел имя, как писатель. Старикам импонировало это. Мать заговаривала с защитниками, стараясь от них услышать еще что-нибудь приятное по моему адресу. Во время моей речи, смысл которой не мог быть ей вполне ясен, мать бесшумно плакала… В перерыве старики глядели на меня счастливыми глазами. Мать была уверена, что меня не только оправдают, но как-нибудь еще и отличат. Я убеждал ее, что надо готовиться к каторжным работам. Она испуганно и недоумевающе переводила глаза с меня на защитников, стараясь понять, как это может быть».[239].

Второго ноября 1906 года Судебная палата вынесла приговор. В знак протеста против нарушения юридических норм в ходе заседаний подсудимые на слушание приговора не явились. Судьи остались с глазу на глаз с прокурором.[240].

Лейба Бронштейн вместе с Георгием Носарем был признан главным обвиняемым в числе 29 лиц, которым в конце концов определялась судьба. Они были признаны виновными в том, что «в последней четверти 1905 года в городе С. Петербурге состояли участниками сообщества, которое заведомо для них, подсудимых, поставило целью своей деятельности насильственное, посредством организации вооруженного восстания, изменение установленного в России основными законами образа правления на демократическую республику».[241] Приговор почти дословно повторял обвинительный акт.

«Сын колониста Херсонской губернии, Елисаветградского уезда, колонии Громоклея Лейба, он же Лев Давидов Бронштейн, 25 лет» (возраст был указан неверно) был лишен прав состояния и сослан на поселение. Ссылка была бессрочной, то есть вечной. Отменить ее могло только царское помилование. Попытка побега каралась тремя годами каторжных работ. Лишь за пару лет до этого было отменено еще одно наказание, которым должны были подвергаться пойманные беглецы, — сорок пять ударов плетью.

Ссылка и новый побег.

Третьего января 1907 года Троцкий вместе с группой осужденных был переведен в пересыльную тюрьму. В этот же день он написал жене: «Нас перевезли сюда сегодня внезапно, без предупреждения. В приемной заставили переодеться в арестантское платье. Мы проделали эту процедуру с любопытством школьников. Было интересно видеть друг друга в серых брюках, сером армяке и серой шапке… Нам разрешили сохранить свое белье и свою обувь».[242].

Сообщение о разрешении сохранить обувь было особо важным — в каблуках были спрятаны золотые червонцы, а в подметке — новенький паспорт. Лев собирался использовать и то и другое при бегстве, которое задумал с самого начала. Побег намечался из места назначения, но план был осуществлен значительно раньше.

Приговоренным сообщили, что их высылают в село Обдорское за полярным кругом, за полторы тысячи верст до ближайшей железнодорожной станции.

В пути были приняты повышенные меры охраны, так как петербургский конвой считался ненадежным. В соседнем вагоне разместили взвод жандармов, которые на каждой станции окружали арестантский вагон плотным кольцом. В то же время конвой, включая офицеров, был предупредителен. Дело происходило в начале 1907 года, и в высших кругах империи продолжалась борьба консервативного и либерального курсов, что влияло на поведение охранников.

По закону арестантам полагалось надеть наручники, но дежурный офицер сразу сообщил, что начальство разрешило воздержаться от этой меры. На станциях конвойные опускали в почтовые ящики письма этапируемых родным. Лев писал Наталье 11 января: «Если офицер предупредителен и вежлив, то о команде и говорить нечего: почти вся она читала отчет о нашем процессе и относится к нам с величайшим сочувствием».[243].

Письма Наталье следовали одно за другим. Они были бережно сохранены и через много лет включены в книгу ее воспоминаний. 12 января: «На каждой станции наш вагон окружают жандармы, а на крупных станциях их еще дополняет горная полиция… Только два рода людей охраняются таким образом: «государственные преступники» и самые выдающиеся министры». 26 января: «Нам сказали, что между Березовом и Обдорским наши сани будут идти на оленях».[244].

В Тюмени арестантов действительно дальше отправили на санях. Путь шел по замерзшей Оби. Лев продолжал отчитываться перед Натальей: «Каждый день мы последнее время продвигаемся на 90–100 верст к северу, т[о] е[сть] почти на градус… Каждый день мы опускаемся еще на одну ступень в царство холода и дикости».[245] На тридцать третий день пути ссыльные оказались в городе Березове, куда когда-то был сослан сподвижник Петра I князь Меншиков. Здесь конвойные совсем расслабились, полагая, что побег невозможен — санный путь лежал по Оби, вдоль телеграфной линии. Уверенность, что попытка побега была бы моментально пресечена, была всеобщей.

Тем не менее Троцкий вздумал попытать счастья, понимая, что с места назначения бежать будет намного труднее. Он консультировался со ссыльным Ф. Н. Рошковским, работавшим в Березове землемером, отличавшимся хорошим знанием местных условий и практической хваткой. Он убедил Троцкого, что есть более опасный, но и более надежный путь бегства, чем по обычному тракту.[246] Можно было бы попытаться поехать на запад, по реке Северная Сосьва, недалеко от впадения которой в Обь находился Березов, по течению добраться до Уральского хребта, а далее на оленях до горных заводов, там сесть на узкоколейку и доехать до магистральной железнодорожной линии.

Рошковский предупреждал о рискованности задуманного: «Никакой полиции на протяжении тысячи верст, ни одного русского поселения, только редкие остяцкие юрты, о телеграфе нет и помину, нет на всем пути даже лошадей, тракт исключительно олений. Полиция не догонит. Зато можно затеряться в пустыне, погибнуть в снегах».[247].

Решение, однако, было однозначным — бежать из Березова. Троцкий симулировал болезнь — у него якобы разыгрался приступ. Как разыграть спектакль болезни, Льва научил его товарищ по ссылке доктор Фейт. Накануне выезда этапа из Березова Троцкий сообщил о болезни начальнику караула, который разрешил остаться в местной больнице. Сохранилось письмо уездного исправника местному врачу от 12 февраля 1907 года, с которым к нему был направлен ссыльный Бронштейн, страдающий, по его заявлению, болезнью седалищного нерва. Исправник просил засвидетельствовать состояние здоровья и установить, может ли Бронштейн быть «отправлен теперь же на место водворения — село Обдорское».[248] Авантюра прошла успешно — врач подтвердил болезнь и счел возможной задержку Троцкого. Стражники были спокойны — человеку с невыносимой болью бежать невозможно. Рошковский снабдил шубой, меховыми чулками, пимами, рукавицами, нашел проводника — зырянина, горького пьяницу, но ловкого и бывалого, на которого можно было положиться.[249].

В намеченный день побега в Березове ставился любительский спектакль. Это было событие, на котором присутствовала вся местная «знать». Троцкий появился в казарме, где давали представление, бодро сообщил местному исправнику, что чувствует себя лучше и сможет в ближайшее время выехать к месту ссылки. Вслед за этим он покинул казарму, переоделся у Рошковского и отправился в обусловленное место. 21 февраля местные полицейские власти доложили начальству, что Бронштейн скрылся вместе с крестьянином Вонифатием Батмановым.[250].

Поездка длилась неделю. По мере приближения к Уралу появлялись поселения и встречные обозы. Троцкий выдавал себя за инженера из полярной экспедиции барона Толля. Сама эта версия была легкомысленной, ибо последняя экспедиция Эдуарда Васильевича Толля 1900–1903 годов уже давно завершилась, а сам Толль пропал без вести в 1902 году.

Однажды предприятие Троцкого чуть не сорвалось, так как Лев натолкнулся на какого-то человека, раньше участвовавшего в экспедиции Толля. Человек этот набросился с расспросами. К счастью, собеседник Льва был пьян и усилить это его состояние не представляло труда, чем Троцкий воспользовался, расставшись с припасенной бутылкой рома. Далее без особых приключений Троцкий добрался до магистрали, откуда дал закодированную, но легко понятную жене телеграмму. Он знал, что в это время она находилась в Териоках, финском курортном местечке. Ей назначалась встреча «на узловой станции», и Наталье, очевидно, было известно, какую станцию муж имел ввиду.

К этому времени Наталья успешно разрешилась от бремени, родив сына, которого назвала в честь отца Львом. Когда Лев Львович Седов вырастет, он станет одним из главных помощников отца в оппозиционной деятельности против сталинского руководства ВКП(б) и СССР, а затем и в эмиграции. Но об этом речь впереди.

Пока же Наталья, оставив ребенка на попечение знакомым, отправилась в путь. Встреча произошла на узловой станции Сонино, откуда супруги направились в Петербург. Наталья вспоминала (этот фрагмент цитировал Троцкий в своих мемуарах): «Меня поражала свобода и непринужденность, с которой держал себя Л[ев] Д[авидович], смеясь, громко разговаривая в вагоне и на вокзале. Мне хотелось его сделать совсем невидимым, хорошенько спрятать; ведь за побег ему грозили каторжные работы. А он был у всех на виду и говорил, что «это-то и есть самая надежная защита».[251] Поистине безответственными, если не тупыми были царские чиновники и фигуранты карательных служб, если допускали частые и дерзкие побеги политзаключенных!

Супруги отправились в Финляндию, где Троцкий возобновил контакты с Мартовым и Лениным. Вместе с женой и крохотным Левой-младшим Троцкий поселился в поселке Огльбю, пригороде Гельсингфорса. Здесь он написал отчет о том, что было им пережито в последние месяцы, который вскоре вышел в Петербурге под названием «Туда и обратно». Брошюра стала литературной и политической сенсацией. Правая пресса негодовала по поводу беспомощности полицейских властей — председатель Петербургского совета, приговоренный к вечному поселению за полярным кругом, бежал, даже не прибыв на место назначения! За книжку Троцкий получил гонорар, который дал возможность нелегально выехать за границу.

Тем временем Лейбу Бронштейна жандармы искали повсюду. Вначале был направлен секретный циркуляр исправникам Тобольской губернии с требованием о его задержании.[252] Вслед за этим разыскные действия распространились на всю территорию России и за ее пределы. В полицейском досье 1907 года значилось, что жена Бронштейна находится в ссылке, а дочери Зинаида и Нина пребывают в деревне Яновка Елисаветградского уезда Херсонской губернии,[253] и, по-видимому, следовало проверить, не окажется ли он там. Формально розыски проводились по крайней мере до 1914 года. В документе 1912 года перечислялись следующие приметы политического преступника: «Рост 2 аршина 6[254] Д вершка, телосложения среднего, волосы, усы, брови, борода темно-каштановые, вьющиеся, глаза голубые, близорук, носит пенсне, лоб выпуклый, нос орлиный, лицо четырехугольное, губы полные, подбородок широкий с ямкой посредине, держится прямо».[255] В ноябре 1914 года тюремное отделение Тобольского губернского управления сообщало березовскому уездному исправнику, что Бронштейн и несколько других лиц «до сего времени не разысканы, и где находятся они в настоящее время, сведений нет».[256].

Между тем за эти годы Лев Троцкий побывал в ряде стран и стал одним из известнейших деятелей российского социал-демократического движения.