Лев Троцкий.

Глава 8. В УЗЛЕ ПРОТИВОРЕЧИЙ МЕЖДУ «МИЛИТАРИЗАЦИЕЙ ТРУДА» И ЭКОНОМИЧЕСКИМ ПОСЛАБЛЕНИЕМ.

Еретическое предложение и его неудача.

Когда в конце 1919-го — начале 1920 года военное напряжение стало ослабевать, Троцкий впервые после перехода в стан большевиков почувствовал неуверенность. Он стал сомневаться, правда робко, что при помощи мер «военного коммунизма», которые декретировались властями, — продразверстки на селе, национализации, трудовой повинности и других мер «огосударствливания» экономики, возведения насилия в высшую добродетель, — осуществлять руководство страной в мирное время чрезвычайно трудно. Он начинал осознавать, что такой курс чреват возникновением социального слоя бюрократии со свойственными ей пороками, из которых главным являлась все более усиливавшаяся коррупция.

У наркомвоенмора возникли колебания между двумя крайностями.

Он полагал, что добиться восстановления сельского хозяйства, а затем промышленности, продержаться, пока, наконец, поднимутся на революцию рабочие капиталистических стран и колониальные низы, можно при помощи мер, которые должны были привести либо к некоторому ослаблению лямок военного коммунизма, либо достраиванию военно-коммунистической системы, чтобы она охватила все общество и превратила Россию в единое военно-экономическое целое. Это стало бы основой коммунистического строительства, когда для него возникнут условия на базе международной революции.

С декабря 1919 года Троцкий ратовал за введение всеобщей трудовой повинности, чему посвятил тезисы, написанные 16 декабря, во время недолгого пребывания в Москве.[721] Это был чудовищный документ всеобщего распределения трудовых ресурсов по тем отраслям, какие будут сочтены властями наиболее целесообразными, и «приучения» или, точнее, «приручения» населения к таковому распределению. Центральным являлся пункт четвертый, гласивший: «До тех пор пока всеобщая трудовая повинность не войдет в норму, не закрепится привычкой и не приобретет бесспорного и непреложного для всех характера (что будет достигнуто путем воспитания, социального и школьного, и найдет полное выражение лишь у нового поколения), до тех пор, в течение значительного еще периода, переход к режиму всеобщей трудовой повинности должен неизбежно поддерживаться мерами принудительного характера, т[о] е[сть], в последнем счете, вооруженной силой пролетарского государства».

Однако в голове Льва Давидовича продолжали «прокручиваться» другие соображения, связанные с проблемой взаимоотношения города и деревни. Вскоре после появления на свет упомянутых тезисов Троцкий подготовил заявление в ЦК, выражавшее серьезные сомнения в целесообразности сохранения некоторых основ «военного коммунизма». Он назвал новый документ «Основные вопросы продовольственной и земельной политики». В экземпляре, адресованном Ленину, документ именовался «Предложениями». В почтотелеграмме Ленину, посланной из поезда наркомвоенмора, говорилось: «При сем препровождается Вам черновой набросок соображений: 1) по продовольственной политике; 2) о договорных отношениях в рамках общегосударственного хозяйственного плана. Ни то, ни другое не есть проект тезисов для оглашения, а лишь черновой набросок для согласования в ЦК. Если таковое будет достигнуто, формулировка должна быть существенно иная, особенно по продовольственному вопросу».[722].

Троцкий констатировал, что государственная политика построена на отбирании у крестьян излишков сверх потребительской нормы, то есть минимально необходимых продуктов для того, чтобы, говоря простым языком, не протянуть ноги. Это, утверждал Троцкий, толкает крестьянина на обработку земли только в пределах потребности семьи. Более того, недавний декрет об изъятии третьей коровы «как излишней» приводит к тайному убою скота, нелегальной распродаже мяса, разрушению молочного хозяйства. Автор предупреждал, что продовольственные ресурсы грозят иссякнуть, против чего не может помочь никакое усовершенствование реквизиционного аппарата.

Речь шла не о пороках всей системы военного коммунизма, а только об одной его составной, правда, важнейшей, части — опасности сохранения продразверстки, лишавшей крестьянство материальной заинтересованности. Троцкий не предлагал ввести свободную рыночную циркуляцию сельскохозяйственных продуктов. Полагая целесообразным заменить изъятие «известным отчислением», своего рода подоходным прогрессивным натуральным налогом, он выражал робкую надежду, что таковая мера может быть выгодной для крестьян при проведении «более крупной запашки или лучшей обработки», то есть при переходе к коллективной обработке земли. Троцкий предлагал также «постепенное ослабление нажима на кулака», «более осторожное отношение к крестьянским верхам».

Сам Троцкий позже, в 1924 году, переоценивал смысл и значение своих соображений. Он писал: «Весь текст в целом представляет довольно законченное предложение перехода к новой экономической политике в деревне… Предложения эти были тогда Центральным комитетом отклонены. Это и было, пожалуй, единственное разногласие по крестьянскому вопросу».[723].

Документ был представлен высшим партийным кругам дважды. В первый раз Троцкий отправил его с Урала в феврале.[724] Тогда на него просто не обратили внимания. Возвратившись в Москву, он вновь послал свои предложения Ленину, Крестинскому, Бухарину и Каменеву, считая их главными авторитетами. Но даже такая скромная инициатива была сочтена ересью. Ленин резко выступил за сохранение военного коммунизма в полном объеме. При обсуждении в ЦК, как отмечает Троцкий, его предложение было провалено одиннадцатью голосами против четырех. Агрессивная логика военного коммунизма продолжала господствовать в партийных верхах.

На сопроводительном письме к предложениям Ленин вначале написал: «Чернов[ик] соображений Троцкого». Видимо, тотчас после обсуждения на этом листе появилась ленинская резолюция: «В архив». Находясь в состоянии раздражения и вновь обратив внимание на документ Троцкого, лежавший на столе, Ленин еще раз написал: «В архив».[725] Так и остался в архивном фонде ЦК партии этот удивительный документ с двумя одинаковыми ленинскими резолюциями — наверху и сбоку.

Что же произошло с Троцким? По каким причинам он не просто столь легко отказался от ограниченной, но все же явно продуктивной, как показало будущее, инициативы? Неужели речь шла всего лишь о подчинении партийной дисциплине и авторитету Ленина? Неужели Троцкий просто спасовал? Такого рода объяснения противоречат его характеру относительно самостоятельного политика, обычно упорно отстаивавшего взгляды, в правильности которых он был убежден.

Можно полагать, что в данном случае мы действительно имеем дело с крайне редкой для Троцкого двойственностью, с идеологическим и политическим тупиком, в котором он оказался. Догмы перманентной революции требовали направить все усилия на выживание большевистской власти в России любой ценой вплоть до наступления заветной международной революции. Наилучшим средством для этого, в его представлении, могла служить жесткая система государственного управления всеми сферами жизнедеятельности населения, суровая дисциплина, обеспечение городского населения продуктами сельского хозяйства по голодным нормам при столь же нищенском существовании крестьянства, непререкаемое проведение партийной линии в идеологической и пропагандистской областях, безжалостное подавление недовольства, даже под коммунистическими знаменами. Троцкий представлял себе Россию как «военный лагерь», построенный по тем же принципам единоначалия и жесткого регулирования, которые он насадил в Красной армии.

В то же время он стал замечать, что эта система не просто дает сбои, но может начать рушиться, не дожив до запаздывавшей международной революции. Такого рода откровения возникали у эмоционального наркома не часто, но когда возникали, оказывали воздействие на образ его мыслей. Скорее всего, именно во время одного из таких «приступов разочарования» и возникло пресловутое письмо в ЦК.

Так что ни о каком убеждении Троцкого в том, что система военного коммунизма изжила себя, говорить не приходится. У Троцкого произошел непродолжительный «еретический загиб», который был быстро преодолен. Как бы исправляя «допущенную ошибку», не пошедшую дальше словесных объяснений, Троцкий в течение всего 1920-го и начале следующего года прилагал максимум усилий по насаждению мер военного коммунизма в тех областях, на которые распространял свое весомое влияние.

Главным направлением его деятельности стало практическое осуществление милитаризации труда, превращения значительной части Красной армии в «трудовую армию». А это означало не что иное, как попытку возвращения Советской России к фактически полурабскому труду миллионов людей.

Курс на трудовое принуждение.

С начала 1920 года, когда было отвергнуто его «еретическое» предложение, основные усилия Троцкого были направлены на реализацию трудовой повинности, на милитаризацию труда. Основным направлением в этой области он считал использование на «трудовом фронте» воинских частей. Их привлечение к принудительному труду встречало, однако, противодействие самих красноармейцев и части командного состава. Свидетельством этого являлся вынужденный доклад командования Туркестанского фронта наркому, из которого следовало, что на работы в начале 1920 года было поставлено не более 10 процентов личного состава. Это вызвало недовольство Троцкого, распорядившегося выработать план использования воинских частей, который являлся бы составной частью более широкого плана экономического развития.[726].

Единственным районом, где удалось добиться каких-то результатов в постановке воинских частей на хозяйственные работы, явился Урал, и то благодаря в основном личным усилиям и прямым угрозам наркома, который провел здесь в начале 1920 года несколько напряженных недель. Еще до этого Троцкий внес в Совет труда и обороны (СТО), которым руководил Ленин, проект постановления о 1 — й Армии труда, который был утвержден 15 января.[727] Делалось это в полном согласии с позицией Ленина и других партийных лидеров, так что ни о какой «особой позиции» наркомвоенмора говорить не приходится.[728].

Это постановление дает представление о надеждах, которые возлагались на военизированный принудительный труд. Находившаяся на Урале 3-я Армия теперь реорганизовывалась в 1-ю Армию труда, которую предусматривалось использовать как единое целое, без дробления аппарата. Подчинение армии местным учреждениям исключалось. Основными видами работы назывались заготовка хлеба (то есть продразверстка), рубка леса и подвоз его к железнодорожным станциям, организация для этого гужевого транспорта путем подводной повинности, учет и ремонт сельхозорудий, земледельческие и строительные работы. Предусматривалось создать Совет трудовой армии с участием представителей наркоматов продовольствия, земледелия, путей сообщения и Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ).

В развитие постановления Троцкий опубликовал приказ-памятку по реорганизуемой армии,[729] представляя дело так, будто инициатива перевода частей на принудительный труд исходила от них самих. Красноармейцы, мол, не помышляли о возвращении в родные места — они были проникнуты «сознанием долга». «…3-я революционная армия не хочет терять времени даром. В течение тех недель и месяцев передышки, какие пришлись на ее долю, она применит свои силы и средства для хозяйственного поднятия страны. Оставаясь боевой силой, грозным врагом рабочего класса (как и в некоторых других случаях, Троцкий в спешке допускал анекдотические словесные огрехи! — Г, Ч.), она превращается в то же время в революционную армию труда». Иначе говоря, трудовая занятость армии рассматривалась как временная мера, ибо предусматривалась новая военная кампания против внешних врагов.

Несколько недель с середины февраля 1920 года Троцкий разъезжал в своем поезде по Уралу, выступая на митингах, отдавая новые приказы и распоряжения по трудовой армии, убеждая со свойственным ему красноречием, что милитаризация труда не имеет никакого отношения к принудиловке. На собрании в Оренбурге 17 февраля[730] он уверял, что демобилизация армии была бы непростительным легкомыслием: «Мы, правда, закончили нашу задачу на три четверти, но четверть еще осталась, а недовырубленный лес быстро зарастает», а также выражал недовольство отсутствием «боевой самоотверженности на хозяйственном фронте». С особой озлобленностью Троцкий отметал встречавшиеся сравнения милитаризации с аракчеевщиной или даже рабством в Древнем Египте.

Косвенно, на основании жестких приказов Троцкого, можно судить о том, что принудительный труд, как этого и следовало ожидать, отнюдь не был эффективным. В приказе от 3 марта 1920 года «На борьбу с трудовым дезертирством!»[731] нарком перечислил целых восемь форм того, что он именовал дезертирством. Небезынтересно их привести: неявка по трудовой мобилизации; неявка по трудовой повинности; уклонение от трудового учета; невыход на работу; самовольный уход с работы; уклонение от труда путем занятия фиктивных должностей, командировок и т. п.; уклонение от труда путем симуляции болезни; намеренная невыработка нормы. За дезертирство, как и за неприятие против него карательных мер, предусматривались наказания, начиная со сравнительно мягких, например выговора, и заканчивая весьма жесткими — переводом в штрафные части с увеличением объема работ без оплаты сверхурочных часов (хотя здесь была явная, возможно, сознательная оговорка, ибо никакой сдельной или почасовой оплаты красноармейцы-рабочие не получали, ведь они как мобилизованные солдаты находились на «казенном пайке»).

Так Троцкий оказался в авангарде партийных деятелей, которые стали забывать, во имя каких целей устроили революцию, где проходила грань между частнособственнической эксплуатацией труда и эксплуатацией государственной. При этом государственная эксплуатация оказывалась более мучительной для трудящихся, ибо опиралась на мощный и почти всегда произвольный механизм принуждения, не оставлявший возможности выбора, лишавший рабочую силу какого-либо подобия свободы воли, хотя бы в выборе сферы деятельности и места работы.

Будучи человеком весьма энергичным и упорным, пытаясь любой ценой осуществить поставленные им задачи, Троцкий все более затягивал «военно-коммунистическую петлю» на шее российского народа в буквальном смысле и на собственной шее в смысле переносном. Означало ли это, говоря современным сленгом, что Троцкий был особенно «крутым» в проведении политики военного коммунизма, как это настойчиво утверждала на протяжении десятилетий сталинистская историография, наложившая определенный отпечаток и на издания постсоветского периода? Никаких оснований для этого нет.

Троцкий с его решительностью в проведении поставленных задач оказался в нужное время на нужной должности руководителя военным ведомством. Кроме того, он стремился в какой-то мере «искупить» свое кратковременное расслабление, связанное с представлением в ЦК предложения о продразверстке. Если добавить исключительную плодовитость Троцкого в создании статей, брошюр, тезисов, его внимание к тому, чтобы все эти материалы были как можно шире растиражированы, если учесть, что в его личном распоряжении была типография, оборудованная в поезде наркомвоенмора, становится ясно, как именно Троцкий выдвинулся на первый план в оказавшейся безуспешной попытке создания всеобщей системы принудительного труда.

В области же железнодорожного транспорта заметным документом стал приказ Троцкого № 1042, о котором позже он сам и его сторонники в антисталинской оппозиции, а затем и в эмиграции не раз вспоминали. Этот приказ от 22 мая 1920 года был прообразом будущего отраслевого планирования советской экономики, в частности в рамках известных пятилетних планов. В приказе определялись основанные на расчетах специалистов перспективные задания по восстановлению паровозного парка с тем, чтобы к началу 1925 года страна имела около 13 тысяч «здоровых» паровозов (на весну 1920 года из 16 тысяч паровозов «здоровых» было лишь 40 процентов, то есть менее шести с половиной тысяч).

Троцкий оценивал этот план как минимальный, заложив порочную традицию «перевыполнения планов», которая вела к нарушению хозяйственных пропорций. Он, однако, утверждал: «Превышение плана отдельными дорогами и отдельными мастерскими нисколько не нарушит его стройности, а только даст возможность сократить срок с 4 1/2 лет до 4-х или 3-х». «Социалистическое хозяйство может быть только плановым, — поучал он в статье, разъяснявшей этот приказ. — Оно основано на строгом учете того, что есть, что необходимо, и того, что мы способны сделать. Приказ № 1042 дает нам такого рода учет».[732].

Постепенно всему большевистскому руководству, включая, естественно, Троцкого, становилось ясно, что без серьезного поворота политического курса власть оно удержать не сможет.

Профсоюзная дискуссия.

Осознание необходимости серьезных изменений давалось непросто. Тупик, в котором оказалась партийная элита осенью 1920 года, растерянность, вызванная неспособностью сохранить эффективное руководство страной, несмотря на террор и экономические диктаторские меры, отразились в острой дискуссии, которая по форме была посвящена месту профсоюзов, а по существу превратилась в спор, как дальше руководить страной.

Троцкий вместе с другими более или менее образованными большевистскими руководителями видел, что на них с их «партийной нравственностью», желанием распоряжаться народом так, как им вздумается во имя умозрительного будущего коммунизма, наслаивается новая мощная группа кадров, в основе своей почти не имеющая образования, не обладающая управленческими способностями, но стремящаяся приобщиться к большевистской партии как средству пробраться к власти с ее привилегиями, в первую очередь материальными, а также, что также было немаловажно, с возможностью командовать.

Л. Д. Троцкий занял во время этой дискуссии привычные ему позиции. Он не был инициатором дискуссии, но именно его действия вызвали появление различных взглядов.

Весьма спорными были меры, направленные на милитаризацию экономики, на превращение соединений Красной армии в трудовые армии, на введение жесткой трудовой повинности. Но наибольшее противодействие со стороны тех, кто пытался и «невинность соблюсти, и капитал приобрести» в рамках военного коммунизма, сочетая жестокую эксплуатацию крестьянства с известными уступками рабочим, вызвало отношение Троцкого к профсоюзам.

Эти объединения, которые в условиях капитализма защищали интересы своих членов, в какой-то мере пытались и теперь выполнять функции представительства рабочих и служащих. Они не вписывались в жесткие «военно-коммунистические» догмы, лежавшие в основе планов, которые пытался реализовать Троцкий с полного одобрения Ленина. Тем не менее с существованием профсоюзов он вынужден был считаться. Вопрос был переведен в другую плоскость: как использовать их в военно-коммунистической системе. Троцкий находил ответ в открытом включении профобъединений в государственный механизм в качестве одного из инструментов для «мобилизации» рабочих на выполнение экономических задач. Постепенно созрел лозунг «огосударствливания» профсоюзов, выдвинутый Троцким.

Широкую панораму перестройки профсоюзов на началах их включения в государственный аппарат Троцкий развил на Третьем Всероссийском съезде профсоюзов в докладе «Профсоюзы и милитаризация труда».[733] Свое выступление он начал именно с обоснования милитаризации труда, пытаясь убедить слушателей, что «новая форма коллективной принудительности» выдержит экзамен на производительность. Но эта весьма скользкая тема была лишь вступлением к следующей, еще более сомнительной. Обосновывая введение единоначалия на промышленных предприятиях, оратор подменял один вопрос другим, ловко тасуя их, как карты. Он заявлял, что было бы величайшим заблуждением рассматривать введение единоначалия как «ущерб самодеятельности рабочего класса, ибо самодеятельность рабочего класса выражается не в том, трое рабочих или один поставлены во главе завода. Самодеятельность рабочего класса выражается в построении хозяйственных органов через профсоюзы, в построении советских органов через советские съезды». Иначе говоря, Троцкий рассматривал включение профсоюзов в хозяйственные органы не как ущемление их прав, что было в действительности, а как расцвет рабочей самодеятельности.

Еще более безапелляционно Троцкий вел себя в отношении профсоюза рабочих транспорта. Под его полным руководством прошел Второй съезд железнодорожников в июле 1920 года. В заметках к съезду, сохранившихся в его архиве и затем опубликованных в собрании сочинений, Троцкий намечал аргументацию, должную убедить делегатов в том, что необходимо произвести «полное слияние профессионального союза с административным аппаратом», что должен быть создан единый орган, который «в равной мере охватывает как административно-технические потребности транспорта, так и все стороны и интересы его работников». Из профсоюза, по его мнению, следовало удалить всех тех, кто «сеет хаос и деморализацию», то есть тех, кто рассматривал союз в качестве защитника интересов его членов. Эти директивы в безапелляционном виде Троцкий представил съезду, на котором выступил 21 июля.[734] Старые союзы железнодорожников — Викжель, Викжедор — не являлись, по его утверждению, в полном смысле профсоюзами. Это были организации тред-юнионистского типа — объединения рабочих «с целью поднятия их материального и морального уровня, улучшения их положения в борьбе с капиталом и государством». В советском же государстве классовая борьба с государством являлась бессмыслицей. Союз железнодорожников должен был стать организацией производства, управления транспортом, то есть полностью включиться в администрацию, стать исполнителем воли наркома.

В следующие месяцы Троцкий постоянно вмешивался в работу Цектрана, обращался к нему с письмами, выступал на его пленумах. Нарком критиковал возникавшие в этом органе бюрократические тенденции и требовал введения «трудовой демократии», в то же время считая необходимым вмешательство государства и партийных органов во внутренние дела профсоюзов.[735].

Своего рода итоговым документом, отразившим позицию Троцкого, была его брошюра «О роли и задачах профсоюзов», напечатанная осенью 1920 года в типографии его поезда. Существенно новых мыслей она не содержала. Речь шла все о том же — «милитаризации» и «огосударствливании» профсоюзов. Правда, Троцкий, любивший острое словцо, вслед за этим на собрании коммунистической фракции V конференции профсоюзов 3 ноября бросил лозунг о необходимости «перетряхивания» профсоюзов, то есть замены административным путем их руководящих кадров, и «завинчивании гаек военного коммунизма», в частности в области профсоюзов, не объяснив, впрочем, в чем именно это должно было состоять. Тем не менее хлесткость не могла не спровоцировать недовольства профсоюзных бюрократов, и далеко не только их.

Выступления Троцкого с предложениями «огосударствливания» профсоюзов вызвали резкое отторжение части партийных кадров, которые образовали «рабочую оппозицию» во главе с А. Г. Шляпниковым и А. М. Коллонтай. Эти деятели называли Троцкого, а попутно самого Ленина, «военнизаторами труда», пособниками неравенства. Они выдвигали лозунг созыва Всероссийского съезда производителей, который взял бы на себя управление народным хозяйством. Близкие позиции занимала группа демократического централизма (В. В. Осинский, А. С. Бубнов, Т. В. Сапронов и др.). Позиции этих групп носили утопический характер, ибо ни отдельная кухарка, ни коллектив кухарок и поваров не были в состоянии осуществлять деловое управление сложнейшим экономическим механизмом. В свою очередь, руководство партии, используя ругательный ярлык, называло «рабочую оппозицию» анархо-синдикалистской группой.

Со своей платформой, пытавшейся примирить крайности, выступил Бухарин. Его поддержали лишь несколько партийцев, участвовавших в дискуссии. В ходе страстных споров политические платформы Троцкого и Бухарина сблизились. Сторонники Ленина презрительно называли платформу Бухарина «буферной».

Формально посередине, а официально вообще вне двух крайних течений находилась группа во главе с Лениным. Ее позиция мало чем отличалась от позиции Троцкого. Но Ленин вступил с Троцким в жесткую перепалку, передергивая его заявления, выхватывая их из контекста и т. п. Причины состояли в том, что Ленин, выдвинув совершенно пустой на первый взгляд лозунг, что профсоюзы — это «школа коммунизма», фактически прикрывал звонкой фразой то, что откровенно провозглашал Троцкий. Формально не нарушая специфики профсоюзов, Ленин с помощью некоторых близких к нему деятелей (в их числе были Зиновьев, Каменев и Сталин), понимавших и разделявших тактическую хитрость вождя, стремился действительно превратить профсоюзы в безгласный придаток государства и партии.

Собственно говоря, именно Ленин начал дискуссию, обрушившись на Троцкого в выступлении на объединенном заседании коммунистов — делегатов Восьмого съезда Советов, членов ВЦСПС и Московского совета профсоюзов 10 декабря 1920 года. Поводом стала брошюра Троцкого «О роли и задачах профсоюзов» — единственный его материал по этому вопросу, который Ленин, видимо, более или менее внимательно прочитал. В крайнее раздражение Ленина привела откровенность Троцкого, формулировавшего «перед городом и миром» то, что у Ильича подразумевалось само собой, но о чем он предпочитал не говорить вслух. Открыто высказать свои упреки Ленин не мог, поэтому твердил о том, что удивляется, «какое количество теоретических ошибок и вопиющих неграмотностей сосредоточено в ней» (брошюре Троцкого), о том, что у Троцкого — идейная путаница, в которой он обвиняет других.[736] Произнеся демагогические фразы, что профсоюзы — это «школа хозяйствования, школа коммунизма», Ленин вновь и вновь обвинял Троцкого в неправильных методах подхода к массе, ошибочности идеи слияния профсоюзов с государственными органами,[737] в попытке перенести на область хозяйства «не лучшее, а худшее в военном опыте».[738] В результате делался вывод, что «тезисы» (на самом деле брошюра) Троцкого — «политически вредная вещь, что его политика — это бюрократическое дергание профсоюзов».[739].

Самое любопытное во всех этих гневных эскападах заключалось в том, что Ленин критиковал Троцкого за те идеи и предложения, которые сам только недавно безоговорочно одобрял и поддерживал. Такая непоследовательность и фактическая непорядочность (если о таковой вообще можно вести речь применительно к высокой политике) связаны были с тем, что председатель Совнаркома начинал постепенно сознавать тупиковость военного коммунизма, необходимость перехода к видоизмененной (пока еще не новой) политике в хозяйственной области.

Позиция же Троцкого, особенно учитывая его высокий авторитет и властный характер, публицистический и ораторский талант, была явным препятствием для такого рода поворота.

Эта позиция оказывалась тем более существенным препятствием для намечавшегося Лениным некоторого изменения хозяйственно-политического курса, что противоположные Троцкому группировки — «рабочая оппозиция» и группа демократического централизма — явно отождествляли взгляды «двух вождей», считали их вполне официальной, хотя и ошибочной позицией руководства.

Ход дискуссии, продолжавшейся до Десятого съезда партии, показал Ленину, что практиковавшаяся в первые годы большевистской власти относительная демократия для узкого круга членов ЦК и других видных деятелей, опиравшаяся на безраздельный ленинский авторитет даже в тех случаях, когда с ним вступали в споры, становится непозволительной роскошью, может подорвать его власть. Своего рода «харизматическое» единовластие Ленина должно было уступить место формальному, нормативно закрепленному единовластию.

Это было тем более важно, что при крайне низкой политической культуре к власти приобщались представители агрессивных, стремившихся к социальному и личностному реваншу беднейших слоев, маргиналы или лица, стоявшие на грани социального отторжения. Этот карьеризм накладывался на ожесточенную борьбу за лидерство и власть в высшем эшелоне, отличавшуюся крайней неразборчивостью методов.

В начале 1921 года в ходе подготовки к Десятому съезду партии были выдвинуты несколько «платформ» по вопросу о профсоюзах. Ленин, отлично сознавая, что его платформа десяти (ее подписали также Каменев, Зиновьев, Сталин, Рудзутак и другие партийные деятели)[740] будет поддержана основной частью парторганизаций, предложил через подставных лиц, чтобы выборы на съезд проводились по платформам, и это предложение было принято.[741].

Впервые в истории большевизма выборы на Десятый съезд проходили по фракционным платформам. Ими являлись платформа десяти, представленная Лениным и Зиновьевым, платформа Троцкого «Роль и задачи профсоюзов», платформа «рабочей оппозиции» (А. Г. Шляпников, А. М. Коллонтай, С. П. Медведев и др.), платформа децистов (Т. В. Сапронов, В. В. Осинский, Р. Б. Фарбман и др.), «буферная» платформа Н. И. Бухарина.

Троцкий в своей платформе исходил из той же концепции перманентной революции, считая необходимым ради сохранения советской власти до начала мировой революции максимально милитаризовать государство, а профсоюзы «огосударствить», слив их с хозяйственными органами по отраслям промышленности. Рабочая оппозиция стремилась «осоюзить» государство. Примерно на той же позиции стояли демократические централисты. Бухарин пытался найти компромисс между позициями Ленина и Троцкого, но был ближе к Троцкому. Платформа десяти по внутреннему содержанию была также близка к платформе Троцкого, но прикрывала свою сущность демагогическими уловками. Правда, формально принуждению в работе профсоюзов отводилась подчиненная роль, основным методом работы объявлялось убеждение. Но профсоюзы рассматривались как «приводные ремни» партии, и это было главное. Защитные же их функции сводились только к ограждению интересов рабочих от ущемления со стороны бюрократии. Несмотря на общие, обычно не свойственные Ленину полулиберальные фразы, эта резолюция на деле была инструментом превращения профсоюзов в придаток партии и государства в еще большей степени, чем к этому стремился Троцкий.

Постепенно Троцкий, в начале дискуссии более или менее твердо отстаивавший свои взгляды, утрачивал свойственную ему остроту полемики. Он понял замысел Ленина и, вынужденный с ним считаться, практически пошел на попятную. Убедившись, что дело идет к фактическому принятию его предложений, выдвинутых годом ранее, правда, теперь не от его имени, а от имени прежнего жесткого их оппонента Ленина, Лев Давидович, возможно, даже почувствовал некоторое моральное удовлетворение. Во всяком случае, острое столкновение с Лениным на этот раз оказалось кратковременным.

Попутным результатом участия Троцкого в профсоюзной дискуссии было его освобождение в начале 1921 года от обязанностей наркома путей сообщения. Военным комиссариатом он продолжал руководить.

Так в очередной раз произошло примирение Троцкого и Ленина, вновь при полной ленинской гегемонии, предопределенной тем, что большевистский вождь обладал качествами весьма умелого тактика, способного повернуть руль управления огромной страной в выгодную для себя сторону. Ленин выиграл бой, продемонстрировав свои решающие преимущества перед Троцким, в то время как Троцкий, продолжая оставаться блестящим полемистом и публицистом, способностью круто поворачивать политический руль не обладал. При всех обстоятельствах он стремился сохранить верность неким основополагающим принципам или по крайней мере отходить от них постепенно, сохраняя лицо.