Лев Троцкий.

Глава 7. ПОЛИТИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ И ЛИЧНЫЕ ПЕРИПЕТИИ ВОЕННОГО НАРКОМА.

Правительственные и партийные дела.

Будучи вначале вторым лицом в партийно-правительственной иерархии и наркомом иностранных дел, а затем возглавляя военное ведомство, Л. Д. Троцкий постоянно вмешивался во все сферы государственной деятельности, в выработку и реализацию большевистской политики. Дать всестороннее представление о всех этих делах лишь потому, что в них участвовал Троцкий, в этой книге невозможно. Остановимся на тех принципиальных мерах власти, инициатором или «мотором» реализации которых он являлся.

Все вопросы экономической, социальной, культурной политики решались Троцким не просто с «классовых» позиций. Он ранее многих других большевистских деятелей пришел к выводу, что фактически сразу после Октябрьского переворота, несмотря на то что сам этот переворот произошел сравнительно бескровно и никакого «вооруженного восстания» не было, в стране начиналась Гражданская война. Именно эти слова — «открытая гражданская война» — были им произнесены в докладе о текущем моменте на заседании Совнаркома 28 ноября 1917 года. В этом духе Троцкий предложил текст воззвания ко всем трудящимся и эксплуатируемым, которое было принято.[663].

Идея гражданской войны, по мнению Троцкого, заключалась в осуществлении мер террористического давления на население с целью заставить его отказаться от каких-либо посягательств на самостоятельные мнения и действия. Этой цели служил проект декрета о революционных судах, который по поручению Совнаркома (16 ноября 1917 года) выработала комиссия с участием Троцкого, о чем он доложил 22 ноября.[664] На это же было направлено его предложение 3 декабря «следить за буржуазной печатью, за гнусными инсинуациями и клеветами против Советской власти и опровергать их». Решение о полном запрещении неугодных печатных органов у Троцкого, совсем недавно настаивавшего на полной свободе печати, пока не созрело. Принятое постановление было не просто половинчатым, а куцым: организовать в помещении Смольного стол вырезок из буржуазных газет.[665] Но вектор развития большевистского курса в отношении прессы становился определенным.

Тем временем в стране все более обострялась продовольственная ситуация. Новые руководители вынуждены были всерьез обдумывать пути обеспечения хлебом жителей городов, особенно Петрограда и Москвы. Вначале рассматривались меры налаживания товарообмена. Но от компромиссных мер большевики вскоре отказались. Декрет ВЦИКа и СНК от 13 мая 1918 года о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию объявлял войну «деревенской буржуазии», под которой понималась основная масса крестьянства, за исключением наиболее бедной части и сельских батраков. Важнейшими из этих мер были организация вооруженных рабочих продовольственных отрядов (продотрядов) и создание комитетов деревенской бедноты (комбедов).

Л. Д. Троцкий находился в центре всех этих действий, означавших развязывание Гражданской войны не только по инициативе враждебных большевистской власти социальных сил, но и по вине самих большевиков, которые поняли, что держаться могут только благодаря репрессиям. Своего рода манифестом непримиримости явился доклад Троцкого на Московской городской конференции РКП(б) 27 марта 1918 года, то есть тогда, когда он только приступил к исполнению обязанностей наркомвоенмора.[666] Оратор призывал к ограничению «коллегиального начала», укреплению дисциплины, особенно на железных дорогах, которые необходимо было превратить «в часовой механизм». Строительство Красной армии связывалось с общим состоянием власти, с ограничениями или отменой традиционно понимаемых демократических начал. Хотя аграрный вопрос оратор упоминал мимоходом (до введения продовольственной диктатуры оставалось несколько месяцев), он не преминул сказать о «мужицком быте», который в новых условиях превращал крестьянина в личность, полагающую, что она — центр мироздания.

В следующие месяцы, сосредоточившись на организации Красной армии и руководстве военными действиями, Троцкий ослабил внимание к внутренним проблемам, но возвращался к ним главным образом в связи с положением на фронтах и необходимостью как можно скорее завершить Гражданскую войну.

По мере нанесения ударов по антибольшевистским вооруженным силам перед страной вставали проблемы перехода к хозяйственно-социальной политике в мирных условиях. Отлично зная высокие организаторские качества Троцкого, его упорство в проведении линии, которую считал соответствовавшей интересам революции, Ленин стал склоняться к мысли поручить ему, в дополнение к военному ведомству, руководство железнодорожным транспортом, находившимся в катастрофическом состоянии.

Ленин предложил Троцкому стать наркомом путей сообщения в начале марта 1920 года. В ответ он писал 9 марта из Екатеринбурга: «Политбюро знает, что я совершенно не знаком с административным аппаратом Наркомпуть. На первоначальное ознакомление уйдет несколько недель… Это создаст крайне трудное положение. Смысл предложения Политбюро очевидно тот, чтобы на время междуцарствия[667] не ослабевал административный нажим. Я не возражаю, но считал бы целесообразным, чтобы в соответственном постановлении был отмечен временный характер назначения».[668] Официально решение ВЦИКа о назначении Троцкого временно исполняющим дела наркома путей сообщения было принято 23 марта 1920 года.[669].

Новый нарком перенес на транспорт опыт и нравы, сложившиеся в военном ведомстве. Он базировал работу на началах военного коммунизма, основы которого были подтверждены и еще более усилены Девятым съездом РКП(б), состоявшимся в конце марта — начале апреля 1920 года, не только при прямом участии, но во многом благодаря инициативе Троцкого, хотя и неправильно, как делают некоторые авторы, приписывать ему решающую роль в интенсификации «военно-коммунистических методов».

На этом съезде Троцкий был одним из ключевых фигур. Его позиция была четко «военно-коммунистической». Он обрушился на членов так называемой «рабочей оппозиции», выступавшей за смягчение военно-коммунистических мер, столь же резко выступал против демократизации партийного аппарата, полагая, что такая мера явилась бы средством «уничтожить всякое руководство». Он предлагал провести еще бблыиую партийно-государственную централизацию путем создания новых органов — областных бюро при ЦК (прямо это не формулировалось, но по сути дела такая мера означала бы подмену выборных парторганов назначенцами Москвы). В связи с этим критиковались анонимные украинские партийные работники. Оратор, мол, встречал в неком, не названном им городе «сколько угодно критики, брюзжания и болтовни, а когда приходилось мобилизовывать на фронт работников, шло 5 человек, а дезертировало 95».

Это было характерное признание, соответствовавшее реальности, — правившую партию все более заполняли новые кадры, стремившиеся приобщиться к власти и привилегиям. Однако Троцкий, как и другие партийные руководители, видевший усиливавшуюся коррупцию, перерождение партии из своего рода монашеского ордена в бандитское сообщество, оказывался в замкнутом кругу: связанное с централизацией обюрокрачивание и коррупцию он пытался ликвидировать еще большей централизацией. Он не был в состоянии осознать органическую связь перерождения правящей партии с сущностью создаваемой ею системы. Это глубочайшее внутреннее противоречие идеологии Троцкого сохранится всю его жизнь, при всех крутых поворотах судьбы.

Троцкий выступил на съезде с докладом о хозяйственном строительстве,[670] что свидетельствовало о новом направлении деятельности, к которому он начал привыкать. Основное внимание уделялось организации труда, что определялось так: «Организация труда есть по существу организация нового общества, ибо каждое историческое общество есть организация труда. Мы организуем или приступаем к организации труда на новых социалистических основах». Увы, это были благие пожелания, ибо вслед за абстрактной фразеологией следовала оговорка, что элементы принуждения будут сохраняться.

Намечая перспективы хозяйственного развития, Троцкий формулировал следующее распределение приоритетов: улучшение состояния транспорта; развитие машиностроения в интересах транспорта, добычи сырья и продовольствия; развитие машиностроения в интересах производства предметов массового потребления; производство предметов широкого потребления. Так определялся курс на преимущественное развитие средств производства в ущерб, а во многих случаях и при пренебрежении к производству предметов потребления. Этот курс был характерен для всего исторического пути коммунистической власти в СССР, за исключением отдельных непродолжительных отрезков. И по прениям, и по заключительному слову[671] ясно видно, что в принципе против милитаризации труда никто не выступал. Более того, многие ораторы объединяли позиции Троцкого и Ленина в единое целое.[672] Резолюция по докладу Троцкого, подготовленная им самим, была принята с незначительными поправками.[673].

Как это ни покажется парадоксально, еще один доклад Троцкого — о переходе к милиционной системе в построении армии[674] — прямо вытекал из его концепции экономического развития страны. Оратор исходил из того, что вооруженные силы должны соответствовать новому периоду — переходу к мирному строительству. Ставилась задача милитаризации не только труда, но всей страны. «Раз страна хочет поднять на ноги все боеспособное население, то нужно иметь огромные запасы вооружения и снаряжения».

Троцкий признавал колоссальные расходы, которых требовала милиционная система. Но это его не останавливало. Он ставил задачу «индустриализации армии». Видимо, это было первое употребление термина «индустриализация». Троцкий предлагал построить военные округа на базе хозяйственных единиц, добиваясь, чтобы все население округа, способное носить оружие, включалось «в определенные соединения, начиная с роты и кончая дивизией».

Идеи доклада, будучи выражением представлений, сложившихся у Троцкого в годы Гражданской войны, которые он стремился распространить на мирное время, не были особой позицией наркомвоенмора. Сохранение России в качестве «военного лагеря» соответствовало намерениям всей большевистской элиты, начиная с Ленина, ибо эта система являлась прикрытием всевластия политической верхушки. При обсуждении доклада о милиционной системе собственно дискуссии не было: затрагивались только второстепенные вопросы осуществления выдвинутых идей, а резолюция была принята единогласно.[675].

К завершению Гражданской войны Троцкий являлся одним из ведущих большевистских деятелей. По-прежнему сосредоточенный в основном на военных и военно-хозяйственных делах, от идеи перманентной революции в международном масштабе он не отказывался ни в коем случае. В то время как строительство армии, победы на фронтах, преодоление хозяйственной разрухи находились на авансцене его деятельности, на заднем плане по-прежнему маячили образы и призраки мирового взрыва, который, как без должных к тому оснований надеялся Троцкий, мог вспыхнуть в любой момент.

Коммунистический интернационал.

Сама революция в России рассматривалась Троцким, а поначалу и всеми новыми руководителями, как первая фаза мирового революционного пожара. При этом не проводилось никакого различия между государственными и партийными органами. 13 декабря 1917 года на свет появилось постановление Совнаркома за подписями Ленина и Троцкого, в котором говорилось прямо: «Совет Народных Комиссаров постановляет ассигновать на нужды интернационального движения в распоряжение заграничных представителей Комиссариата по иностранным делам 2 миллиона рублей».

Это было только началом расходования огромных средств на расшатывание и свержение властных структур зарубежных стран, на проведение революций, на создание зарубежных коммунистических партий, которые в основном послушно выполняли волю советских лидеров, не только подрывая внутреннюю стабильность своих стран, но и выполняя прямые разведывательные задания.

Исходя из концепции перманентной революции, а также опыта первых лет власти большевиков, Троцкий выражал убеждение, что построить социализм в отсталой, крестьянской России невозможно без поддержки извне. Он полагал, что необходимо во что бы то ни стало удержать власть, в то же время всячески помогая свергнуть существующий строй за рубежом. Только потом создастся возможность приступить к строительству социализма. В таком подходе заключались одновременно и неверие Троцкого в социалистические перспективы изолированной от остального мира России, и упорное стремление к утверждению «особой миссии» страны, революция в которой должна была явиться прологом зарубежного революционного процесса.

Особые надежды возлагались на революции в Германии и Австро-Венгрии. В этом смысле символическим стало избрание в феврале 1918 года по предложению Троцкого почетными членами Петроградского совета левого германского социал-демократа Карла Либкнехта и австрийца Фрица Адлера, который в 1916 году убил премьер-министра Австро-Венгрии графа Штюргха.[676] Вслед за этим, опять-таки по предложению Троцкого, Ф. Адлер был избран почетным председателем ВЦИКа. Обосновывая это предложение, Троцкий поставил в заслугу Адлеру именно убийство премьер-министра. Но когда Адлер, постепенно осознававший порочность экстремистских установок, отказался присоединиться к компартии, он был изгнан с почетной должности. В письме Троцкому Адлер выразил отвращение к тому, что после Октябрьского переворота «моим именем в России назывались казармы, дети, полки и т. д.». «Ваши друзья решили воспользоваться мной для своей рекламы, а Зиновьев просто приложил ко мне большевистский штемпель… Вы прислали в Австрию деньги для переворота. К сожалению, Вы не смогли прислать с деньгами еще немного политического разума».[677].

Постепенно надежды на международную революцию в ближайшее время рушились. Даже там, где революции произошли (в частности, в Германии и Австро-Венгрии), они пошли по иному пути, нежели предрекал Троцкий, и привели к демократическим, но не к социалистическим преобразованиям. Из концепции перманентной революции выбивался краеугольный камень: убеждение, что революция в России — лишь начало прорыва цепи империализма. Приходилось отказываться и от другой установки концепции, будто советский режим рухнет, если в скором времени не последуют революции в более передовых странах.

Однако отказываться от мировой, прежде всего европейской, революции Троцкий не собирался. Важным инструментом воздействия на социалистические силы за рубежом должна была стать особая международная организация. Подготовительную работу по ее созданию большевистское руководство начало с первых месяцев после прихода к власти. Дело, хотя медленно, продвигалось, и Троцкий был в центре усилий, которые осуществлялись в этом направлении.

В начале марта 1919 года в Москве удалось наконец созвать конференцию партий, пожелавших примкнуть к новому объединению. 4 марта конференция провозгласила создание III Коммунистического интернационала, а себя объявила его I конгрессом. Первую скрипку играли Ленин и Троцкий, который написал текст основного документа — «Манифеста Коммунистического интернационала к пролетариям всего мира». Его содержание он обосновал в обширном и красочном выступлении.[678] Если учесть, что программа Коминтерна была принята только через девять лет, становится ясно, насколько важным для нового объединения был этот временный программный документ (дополненный и видоизмененный, правда, документами следующего, II конгресса).

В нем крупными мазками создавалась тенденциозная картина тех ужасов, которые причинила человечеству мировая война, а затем делался поспешный вывод о «крушении капиталистического государства», о том, что гражданские войны навязываются трудящимся правящими классами, а «рабочий класс не может не отвечать на удар ударом». Объявляя о разрыве с «изжившими себя официальными социалистическими партиями», III Интернационал устами Троцкого провозглашал себя наследником многих поколений революционных борцов. Троцкий выступил на конгрессе также с докладом «Об РКП и Красной Армии»,[679] в котором собственно о РКП(б) почти не было ни слова, но подробно говорилось о создании дисциплинированной армии. Признавая, что Советской республике необходимо выжить, он не оставлял агрессивного тона, завершив доклад словами о готовности прийти на помощь западным братьям.

Словесный портрет Троцкого на I конгрессе Коминтерна запечатлел американский журналист А. Рэнсом: «Троцкий в кожаном пальто, военных бриджах и гетрах, в меховой шапке с эмблемой Красной Армии на лобной части смотрелся очень хорошо, но это была странная фигура для тех, кто знал его как одного из крупнейших антимилитаристов в Европе». Когда Троцкий закончил речь и покидал трибуну, запротестовал фотограф, не успевший сделать снимок. Кто-то воскликнул: «Диктатура фотографа!» Однако Троцкий, всегда жаждавший публичности, вновь поднялся на трибуну и ожидал, пока фотограф не завершил свое дело.[680].

Казалось, первые месяцы после конгресса подтверждали близость революционного пожара в Европе. Советские республики были провозглашены в Венгрии и в юго-западной части Германии — Баварии (последняя, правда, продержалась лишь две недели). Троцкий, поддержанный Лениным, был убежден, что Россия должна оказать военную помощь Венгрии. 18 апреля 1919 года они направили телеграмму украинским руководителям с требованием сосредоточить войска на юго-западном направлении с целью «облегчения Венгрии».[681] Но надежды, что венгерские события будут новым катализатором революции в Европе, не оправдались. Пока в высших большевистских кругах обсуждался вопрос о вооруженном вмешательстве, Советская республика в этой стране была разгромлена внутренними силами, поддержанными Антантой.

Такое развитие событий заставило Троцкого круто поменять международно-революционную ориентацию. Из своего поезда 5 августа 1919 года он направил в ЦК обширное письмо,[682] где выдвигал на первый план то, что вчера еще стояло на втором. Совсем недавно трубивший о развертывании революции в центре Европы, Троцкий вынужден был признать, что «инкубационный, подготовительный период революции на Западе может длиться еще весьма длительное время». Он, однако, не отчаивался и призывал повернуться к Востоку.

Наркомвоенмор полагал теперь, что в Азии Красная армия явится более значительной силой, нежели в Европе. «Дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию». Для подготовки вторжения в азиатские страны Троцкий требовал создания в ближайшей перспективе могущественной промышленной базы на Урале и в Сибири. Но речь шла не только об экономической подготовке новой интервенции. Нарком мыслил более близкими категориями, считая, что успех Красной армии на Урале и в Сибири поднял престиж Советов во всей Азии, которым следует воспользоваться незамедлительно. Он полагал, что приостановка европейской революции может продлиться сравнительно долгое время, которое он, впрочем, измерял несколькими годами, но отнюдь не десятилетиями. «Ареной близких восстаний может стать Азия. Наша задача состоит в том, чтобы своевременно совершить необходимое перенесение центра тяжести нашей международной ориентации».

Все эти рассуждения можно было бы принять за осознание им коренных пороков концепции перманентной революции. Но такого рода соображения были далеки от духовного и идейного склада Троцкого. Чуть ли не с маниакальной настойчивостью он требовал сохранения курса на международную революцию. Речь теперь шла лишь о центре, где ее следовало бы разворачивать при опоре на выросшую советскую военную силу. Таковой центр в представлениях Троцкого перемещался с Запада на Восток. Но любое изменение ситуации могло возвратить Льва Давидовича к европейским планам. Планы похода в Индию и другие страны Востока не получили одобрения Ленина. Последний, все более склоняясь к первоочередному решению внутренних проблем, в то же время не исключал возможности похода на Запад в случае успешных военных действий против Польши.

Именно в этих условиях летом 1920 года проходил II конгресс Коминтерна, который в полном смысле стал его учредительным конгрессом, ибо принял основополагающие документы: условия приема, устав и подготовленные Лениным тезисы по аграрно-крестьянскому и национально-колониальному вопросам.

Троцкий, занятый военными делами, участвовал только в ряде заседаний. Вечером 23 июля он выступил в прениях по докладу Зиновьева о роли партии со сравнительно небольшой, нехарактерной для него и по объему, и по содержанию речью.[683].

Полемизируя с делегатами, выступавшими с позиций синдикализма, то есть признания профсоюзов высшей формой рабочей организации, Троцкий, неожиданно для самого себя, был мягок в споре. Он заявил, что во время мировой войны был дружен с французскими синдикалистами Пьером Монаттом и Альфредом Росмером (последний участвовал в этом конгрессе) и что они остаются ему значительно ближе, нежели реформисты. Поведение французских революционных синдикалистов оратор считал «предчувствием» дальнейшего развития, позволившего им «выдвинуть то небольшое меньшинство, которое к нам пришло на международный конгресс».

Это были любопытные мысли, возможно, устно высказанные еще более остро, которые свидетельствовали, что Троцкий не во всем разделял ленинские установки на создание четко структурированных компартий с жесткой дисциплиной, на формирование их международного объединения по такой же модели. Он чувствовал, что в Западной Европе построение компартий по большевистскому образцу встретит серьезнейшие затруднения. В речи он с симпатией вспоминал свое общение с французскими профсоюзными идеалистами, которые при всех своих анархистских наклонностях поднимали голоса против войны.

Трудно сказать, как реагировал Ленин на это выступление (документов на этот счет нет), но можно не сомневаться, что речь Троцкого вряд ли пришлась ему по вкусу.

Существенные отступления от этой позиции в сторону ленинских установок были сделаны Троцким в манифесте конгресса, который ему было поручено написать.[684] Манифест подписали делегаты 32 партий и групп, вошедших в Коминтерн, а от имени российской делегации — В. И. Ленин, Г. Е. Зиновьев, Н. И. Бухарин и Л. Д. Троцкий.

В документе давалась коммунистическая интерпретация международных отношений после подписания Версальского мира и делался вывод, что остались только два подлинно мировых государства — Великобритания и США. По мнению Троцкого, при апогее могущества Британии, особенно на морях, Соединенные Штаты все более выдвигаются вперед. Несмотря на политическую предвзятость этого суждения, в нем было зерно истины. Это была одна из первых констатаций резкого усиления позиций США в послевоенном мире.

Подготовленный Троцким и принятый конгрессом манифест во всеуслышание провозглашал распространение большевистской диктатуры на весь мир под видом пролетарских революций и национально-освободительных движений. Это был документ революционной экспансии, несовместимый с многочисленными заявлениями о намерении прекратить враждебные отношения с капиталистическими странами и перейти к установлению с ними официальных связей.

На первом заседании Исполкома Коминтерна (ИККИ) был утвержден окончательный состав этого органа, куда от России вошли шесть человек, в том числе Троцкий.[685] Он участвовал в некоторых заседаниях ИККИ, выступал на них. Свою речь 21 ноября 1920 года Троцкий посвятил политике Коммунистической рабочей партии Германии — отколовшейся от компартии левацкой группы, которая была им обвинена в недоверии к пролетарским массам и путчизме.[686].

Общие взгляды Ленина и других ведущих большевиков, а в первую очередь свои собственные, высказанные в полемике с теми, кто отстаивал идеи зарождавшегося демократического социализма, Троцкий запечатлел в небольшой книге «Терроризм и коммунизм», написанной в 1919 году в поезде наркома поздними вечерами и ночью, когда он был в состоянии чуть отвлечься от текущих дел.[687].

Это был ответ на работу под тем же названием, только что изданную теоретиком и лидером германского и международного социалистического движения Карлом Каутским,[688] с которым Троцкий ранее не был близок, но до 1917 года относился к нему с почтением. Теперь Каутский выступал как обвинитель большевистского режима, убедительно показывая аморальные и антидемократические методы, свойственные новым российским властям.

Троцкий не выбирал слов и выражений. Уже начало предисловия гласило: «Поводом к этой книге послужил ученый пасквиль Каутского того же наименования», а затем полились рекой разглагольствования по поводу «содействия мировым душителям социалистической России», «политического рутинерства», «подлого тупоумия» и т. п.

Пытаясь ответить на обвинения, вполне справедливые, а подчас даже смягченные, Троцкий прибегал к псевдотеоретическим измышлениям, которые можно свести к следующим положениям: цели и средства не связаны нераздельно друг с другом, вследствие чего различные классы могут использовать одни и те же средства (например, терроризм) для достижения различных целей; социализм не может быть достигнут без революционного насилия; «красный террор» был только ответом на «белый террор».

Л. Д. Троцкий не понимал, не способен был провести различие между фиктивной коммунистической моралью и общечеловеческой нравственностью, решительно связывающей в единое целое цели и средства, признающей аморальными цели, которые могут быть достигнуты только аморальными путями.

Как мы увидим, свой коммунистический, по существу дела, безнравственный подход к пониманию основ этики Троцкий сохранит в течение всей своей политической жизни. Пока же Каутский достойно ответил Троцкому в работе «От демократии к государственному рабству»,[689] знакомство с которой предостерегло некоторых западных левых от присоединения к компартиям. Так что, оправдывая и превознося большевистский террор в России, Троцкий сослужил не лучшую службу делу международного коммунизма.

В кругу семьи и вне ее.

В книге, написанной совместно с вдовой Троцкого Натальей Седовой и, видимо, опираясь на ее рассказы, В. Серж писал: «На протяжении всех этих лет (имеются в виду годы Гражданской войны. — Г. Ч.) Троцкий редко виделся со своей семьей и у него не было личной жизни».[690] Это суждение верно лишь отчасти.

Действительно, жизнь Льва Давидовича была до предела заполнена военными и политическими делами. Но он не был заскорузлым сектантом и отнюдь не лишал себя жизненных удовольствий. При малейшей возможности он отправлялся на охоту или рыбную ловлю и получал подлинное наслаждение, если попадалась хорошая добыча. Охотничью и рыболовную страсть он сохранит и будучи в оппозиции, и в изгнании, вопреки всем испытаниям, которые придется пережить.

Воспоминания Н. Седовой дают представление о быте семьи Троцкого после переезда в Москву в середине марта 1918 года. В Кремле им была предоставлена квартира, принадлежавшая ранее кому-то из высших чиновников, просторная и удобная, если не сказать роскошная. Стены кабинета Троцкого были обшиты панелями из карельской березы с золотыми украшениями. Веселые комментарии вызвали статуи Купидона и Психеи, украшавшие кабинет. Троцкий переехал в Москву тайно в составе правительства, без семьи. Когда через несколько дней в новую столицу прибыли Наталья с сыновьями и Лев привез их в новую квартиру, он был несколько даже смущен, демонстрируя домашнее великолепие.[691] Хотя, по свидетельству упоминавшегося журналиста Артура Рэнсома, побывавшего у него дома, Троцкий выбрал в Кремле довольно скромное жилье по сравнению с другими высокопоставленными деятелями, например Карлом Радеком и его супругой.[692].

Быт тоже поначалу был скромным, причем Троцкий не раз подчеркивал: «Мы должны жить не лучше, чем в эмиграции». В те короткие периоды, исчислявшиеся подчас несколькими днями, когда глава семьи находился в Москве, семья обедала в совнаркомовской столовой, располагавшейся по соседству с квартирой Троцких. Иногда здесь проходили полуофициальные заседания, которые Седова явно идеализировала: «…Десять старых друзей собирались вместе без каких-либо формальностей или церемоний. Однажды дети затеяли возню в одной из комнат и почти бездыханные вломились через дверь, которая не была хорошо закрыта, прямо на заседание Политбюро. Высшие партийные авторитеты встретили их с восторгом».[693].

Завтракал и ужинал Троцкий дома. Особо Наталья Ивановна не заботилась о приготовлении пищи, однако проговаривалась в мемуарах, что при всеобщем голоде высшие руководители вскоре стали получать редкие в то время деликатесы. Вначале это делалось, так сказать, по «личным каналам». Так, секретарь ЦК Л. П. Серебряков, курировавший быт руководства, организовал доставку сливочного масла, а чуть позже снабжение не просто высококачественными, но дорогими продуктами было введено в норму. «Порции черной икры, предназначенной для экспорта, но не находившей возможности быть куда-либо отправленной, заполняли серебряные сервизы», — писала Седова без тени смущения. Впрочем, как бы вспомнив «правила приличия», она тут же переходила к теме «злоупотреблений» привилегиями со стороны среднего звена руководителей, ни словом не упрекая своего супруга и его коллег по Политбюро в подобных прегрешениях. Все же, видимо, воспоминания Седовой о сравнительной скромности ее мужа и других руководителей в основном были правдивыми. Новым хозяевам огромной страны было не до личных материальных устремлений. Все их время занимало решение глобальных проблем. «Развлечения и хороший отдых являлись непозволительной роскошью. Лев Давидович приходил домой из комиссариата на обед в Кремль, а затем растягивался на диване на три четверти часа».

Иногда Кремль навешали его ставшие взрослыми дочери — Зина и Нина, также переехавшие в Москву вместе с матерью А. Л. Соколовской. Боготворившие отца, девушки жаждали поговорить с ним о политике, узнать подробности из первых уст. Троцкий, однако, категорически отказывался касаться в разговорах с ними любых политических вопросов.[694] Вскоре дочери вместе с матерью вернулись в Петроград и встречи с отцом стали еще более редкими.

Супруга Троцкого не ограничивалась только домашними делами. В отличие от многих жен (а порой и любовниц) новых правителей, Наталья Ивановна обладала приобретенными в Сорбонне познаниями в области искусствоведения, особенно живописи. Эти знания пригодились ей на административной должности, которую она получила прежде всего благодаря положению мужа.

В мае 1918 года при Народном комиссариате просвещения, которым руководил А. В. Луначарский, одно время близкий к Троцкому, по инициативе известного живописца и искусствоведа Игоря Эммануиловича Грабаря был образован отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины. Грабарь сознательно отошел на задний план, предложив назначить заведующей отделом супругу Троцкого, что и произошло в июне того же года. Расчет на то, что Н. И. Седова станет влиятельным в наркомате лицом, полностью подтвердился.

По мнению Грабаря, «при новой власти больше пользы делу сохранения наследия принесет умное руководство Троцкой (Н. И. Седова значилась в документах Наркомпроса под фамилией своего мужа. — Г. Ч.), чьи авторитет и влияние в высших должностных кругах были неоспоримы. Грабаря же там не знали или относились к нему как к бывшему буржуазному «спецу», а значит, человеку ненадежному».[695] Следует добавить, что, рекомендовав Седову на административный пост и став ее помощником в качестве заведующего подотделом национального музейного фонда, И. Э. Грабарь обеспечивал себе личную безопасность, высокий оклад и влияние.[696].

Н. И. Седова оставила на своих постах специалистов, защищала их от притеснений, стремилась облегчить их материальное положение. До конца 1920 года на учет было взято свыше пятисот старинных дворцов и усадеб, из бывших дворянских имений вывезено в музеи более 100 тысяч произведений искусства, сотни библиотек и фамильных архивов. В числе спасенных благодаря деятельности отдела памятников были усадьба Галаховой в Орловской губернии, где был затем организован музей И. С. Тургенева, усадьба «Марьино», принадлежавшая князьям Барятинским в Курской губернии. Эту деятельность Луначарский назвал «положительным чудом».

Разумеется, никакого чуда или загадки здесь не было. Влияние Троцкого в сочетании с энергией и знаниями Седовой позволяли в какой-то степени сохранить художественные ценности, подвергавшиеся разграблению в ходе Гражданской войны, прежде всего маргинальными слоями, изобиловавшими в Красной армии, да и в армиях белых. Должность Н. И. Седовой-Троцкой считалась настолько ответственной, что вопрос о предоставлении ей отпуска решался на заседании Политбюро.[697].

Ко времени окончания Гражданской войны относится немаловажный эпизод в личной жизни Л. Д. Троцкого, который запомнился ему и его супруге на всю жизнь.

У Троцкого и раньше случались внебрачные любовные приключения, оставшиеся, однако, «за семью печатями», будучи, скорее всего, не более чем физиологической потребностью при разлуке с женой. Я уже упоминал об убеждении Натальи Ивановны, что во время лекционных турне Лев вряд ли отказывает себе в плотских удовольствиях.

Непродолжительная любовная связь была у Льва Давидовича в начале Гражданской войны, во время его пребывания в Свияжске в 1918 году. Именно тогда в его распоряжение прибыл кронштадтский моряк Ф. Ф. Раскольников, ставший командиром Волжской флотилии. Вместе с ним приехала двадцатидвухлетняя Лариса Михайловна Рейснер, которая происходила из высокоинтеллигентной семьи профессора истории права Московского университета Михаила Александровича Рейснера, после октября 1917 года ставшего большевиком. Лариса уже успела побывать любовницей поэта Николая Гумилёва, а затем ринулась в революцию вместе с новым возлюбленным Раскольниковым, за которого вышла замуж.

Обладая немалым журналистским и более скромным поэтическим талантом, личной отвагой, Лариса Рейснер не удовлетворялась ролью очеркиста и жены военного моряка. Она стала выполнять разведывательные задания Троцкого, под видом крестьянки отправлялась во вражеский тыл.[698] Недолгое время, во время отсутствия Раскольникова, который участвовал в военных операциях, Лариса проводила ночи вместе с наркомом в купе его поезда. Автор одной из статей полагает, что Троцкий был для Ларисы воплощением стихии, которую она стремилась подчинить себе. Менее достоверным представляется рассказ о том, будто Раскольников застал их «на месте преступления», но понял и простил обоих.[699].

Тем не менее интимная связь «валькирии революции»,[700] как называли Ларису Рейснер, с наркомом была. Необычайно нежно для Троцкого и не без намека на близость Лариса описана в книге его воспоминаний: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина».[701].

Встретившись, Троцкий и Рейснер просто не могли не потянуться друг к другу. И дело здесь не только в естественном взаимном влечении между молодой очаровательной женщиной и обаятельным мужчиной средних лет. Не менее сильным магнитом была общность психологических, ментальных установок. Ларисе, как и Льву, свойственна была склонность играть на публику, обоим присуща абстрактная любовь к «трудовому человечеству» при пренебрежении каждым отдельным человеком. В то же время их динамизм и стремление к новым и новым впечатлениям, как и полная поглощенность Троцкого фронтовыми делами, предопределили краткость связи.

Вскоре Лариса Рейснер создала поэму «Свияжск», посвятив ее Троцкому. А в книге очерков «Фронт», мысленно возвращаясь к тому же Свияжску, Рейснер писала, что Троцкий был человеком, «сумевшим дать новорожденной армии железный костяк, сам приросший к месту, решивший не трогаться, что бы там ни случилось, сумевшим показать этой кучке защитников еще более глубокую, металлическую невозмутимость».[702].

Прошло два года, и осенью 1920 года наркомвоенмор внезапно увлекся другой женщиной, причем не просто «социально и политически чуждой», а происходившей из высшего аристократического круга страны, которая рассматривалась в качестве главного врага молодого Советского государства. В дополнение ко всему, это была двоюродная сестра того самого Уинстона Черчилля, которого именовали организатором «похода четырнадцати держав» против Советской России.

Звали эту женщину Клер Шеридан. Она родилась в 1885 году, получила великолепное художественное образование, стала скульптором. Это была одаренная натура художника, обладавшая к тому же даром слова, относившаяся к условностям своего окружения с чувством раздражения, верившая в свободную любовь и не раз претворявшая свои страстные порывы на практике.[703] Из-за этого происходили стычки с кузеном, ставшим известным политическим деятелем, который осуждал ее привычки и богемное окружение.

Под напором семьи Клер в 25 лет вышла замуж, родила двух дочерей и сына. Одна из дочек скончалась в раннем возрасте в 1914 году, и мать создала ей надгробный памятник в виде ангела. Вслед за этим она пережила еще одно горе — на фронте мировой войны погиб ее муж. После этого она полностью отдалась художественному творчеству, основным направлением которого стало создание скульптурных портретов.

В октябре 1920 года Клер Шеридан приехала в Москву. Она хотела увидеть тот «новый мир», который пытались создать большевики, и запечатлеть в скульптуре образы их лидеров, прежде всего Ленина и Троцкого. Ленин согласился позировать, и работа была выполнена быстро. Судя по тому, что Шеридан почти ничего не пишет о ней в воспоминаниях,[704] вождь большевиков не произвел на нее значительного впечатления.

С Троцким дело обстояло сложнее, так как в это время его не было в Москве. Л. Б. Каменев пообещал, что она сделает бюст Троцкого, как только он вернется с фронта.[705] Обещание было выполнено. За Клер прислали легковую машину, прибывшую вовремя, что ее удивило среди неразберихи, царившей тогда в советской столице. Впрочем, ей рассказывали — и этот рассказ-вымысел свидетельствовал о том, какую репутацию заработал себе Троцкий в московских кругах, — что бывший личный шофер Троцкого также был неаккуратен и однажды довел своего шефа до такого бешенства, что тот его пристрелил![706].

По рассказу Шеридан, оказавшись в приемной Троцкого, она увидела группу «молодых солдат». Один из них позвонил своему начальнику с вопросом, может ли войти британская дама. Пройдя мимо часового с винтовкой у входа в кабинет, Клер впервые увидела Троцкого. «У него были очаровательные манеры, но он не улыбался» — так передала она первое впечатление.[707] После вступительных слов (Троцкий поинтересовался, не холодно ли ей, и, услышав подтверждение, вызвал прислугу, которая растопила камин) началась работа. Когда Клер приступила к эскизам, по ее рассказу, Троцкий в упор на нее взглянул и внезапно заявил, что ему доставляет удовольствие смотреть на нее.[708].

С первых минут вид наркома произвел на Шеридан неотразимое впечатление. По ее воспоминаниям, у Троцкого было асимметричное лицо, как будто состоявшее из двух различных частей. «В анфас он был Мефистофелем, его брови подняты вверх, а нижняя часть лица тонула в острой и непокорной бородке. Наиболее выразительными были глаза; у них было удивительное свойство зажигаться и сверкать, как электрическая искра; он был живым, активным, впечатлительным, moquer,[709] он обладал магнетизмом, которому он был очевидно обязан своим уникальным постом».

Правда, Клер писала, что он сам придавал особый смысл своему делу. Британская дама не преминула упомянуть, что, хотя Троцкий был евреем, его любила Красная армия. Чуть отвлекаясь от главной линии повествования, мемуаристка рассказывала, что когда Троцкий появлялся в ложе оперы, весь зал поднимался, чтобы его приветствовать. Но с самого начала впечатления были сугубо интимными. Троцкий предстал перед довольно искушенной в любовных делах Клер не как политик или военный, а как неотразимый мужчина.

Возникшее чувство было взаимным. После первых полукуртуазных-полуделовых встреч, когда Троцкий позировал Клер по пять минут каждые полчаса, он как-то предложил ей приехать к нему вечером, чтобы поработать только при электрическом свете. Избранный повод может показаться смехотворно детским — целесообразность поработать на закате дня он обосновал тем, что художница выглядела утомленной!

После этого начались интимные вечера. Клер Шеридан в воспоминаниях рассказала, естественно, только часть того, что происходило между нею и наркомом. В то время не принято было в дамских мемуарах излагать все интимные подробности, как это довольно часто практикуется в наши дни. Но из контекста воспоминаний можно представить, что происходило в промежутках между чаепитиями, творческой работой и рассказами Троцкого о своей жизни в эмиграции, о Гражданской войне и т. д. Когда Клер появлялась в его кабинете, он целовал ее замерзшие руки, согревал их у камина.

Сама работа Шеридан была своего рода любовной утехой. Обещанные пятиминутные перерывы для позирования растягивались во много раз, и только телефон, после многократных звонков, заставлял Льва оторваться от возлюбленной. Впрочем, вспоминая об этом, Клер тут же переводила изложение в более безопасное русло: «Его манеры были очаровательны. У него была легкость человека, рожденного для высоких постов». Влюбленная англичанка наделяла партнера самыми возвышенными качествами, которые могла изобрести. Ее не волновало то, что Троцкий был одним из тех виднейших революционных деятелей, если не самым первым среди них, кто намеревался «разрушить до основанья» мир, являвшийся естественной средой ее обитания. Из случайного замечания Клер о том, что Троцкий отлично говорил по-французски, можно заключить, что именно на этом языке они разговаривали. Ее мемуары, написанные на английском, не дают возможности определить, как обращались Лев и Клер друг к другу: на «ты» или на «вы» (оба местоимения в английском обозначаются одним и тем же словом). Но из характера реплик можно заключить, что официальное «вы» было скоро отброшено. Как-то Троцкий сказал ей: «Даже когда твои зубы стиснуты и ты сражаешься со своей работой, ты остаешься настоящей женщиной».[710].

Клер проводила в кабинете Троцкого все вечера и часто часть ночи. Очень скоро встречи стали необходимы обоим. Интимная близость перерастала в настоящее любовное увлечение. Во время одной из встреч Лев сказал: «Ты должна сделать это [место] своей постоянной студией. Мне нравится чувствовать, что ты работаешь здесь. Как только ты закончишь бюст, мы поломаем его и начнем сначала!» Клер ответила: «Я ожидала, что ты окажешься менее приветливым, и очень удивилась, увидев противоположное. Интересно, как я опишу тебя людям в Англии, которые думают, что ты монстр!» Тут же Лев якобы парировал, что, несмотря на то что он очарован ею как женщиной, он не поколебался бы застрелить ее, если бы увидел в ней опасность своему революционному делу. С чувством женской непосредственности и кокетства и в то же время с оттенком мазохизма Шеридан позже комментировала: «Я нашла эту хвастливую безжалостность особенно привлекательной!».

Но обычно разговоры велись не о революции и «красном терроре». Троцкий, как умел это еще с юношеских лет, демонстрировал возлюбленной эрудицию, которая, как мы знаем, была довольно поверхностной. Но все же он обсуждал с Клер стихи британского поэта конца XVIII — начала XIX века Перси Биши Шелли, цитировал писателя и социального реформатора XIX века Джона Рёскина, интересовался ее мнением о творчестве значительно более близкого к XX веку писателя Элджертона Суинберна.[711].

Когда работа над бюстом была почти завершена и возникла опасность расставания, Троцкий предложил Клер поехать вместе с ним «на фронт», куда собирался отправиться на днях. Не очень разбиравшаяся в событиях в России, англичанка предположила, что ей предстоит еще одна увлекательная авантюра, и с удовольствием согласилась.

Троцкий, однако, ввел ее в заблуждение, ибо фронта в конце 1920 года уже не было. Речь шла об инспекционной поездке, фактически почти безопасной теперь для поезда наркома. Вопрос о включении Клер Шеридан в команду легендарного «комиссариата на колесах» он согласовал с заместителем наркома иностранных дел М. М. Литвиновым. Но осуществить поездку Шеридан не решилась. Ее соотечественники в Москве пригрозили, что если она поедет с Троцким, то не будет допущена обратно в Великобританию, где оставались ее дети. Троцкий настаивал, но материнские чувства возобладали.

Последний вечер запечатлелся в памяти Клер особенно ярко своей интимностью и ощущением тоски. Лев сказал, что мечтал бы, чтобы она осталась в России, где ее ожидает большое будущее. Она ответила, что хотела бы этого, но не может оставить детей. Его реплика прозвучала неожиданно: «Если ты уедешь, vous nous calomniez,[712] как остальные, я говорю тебе… я поеду за тобой в Англию и… я…» Лев не окончил. Клер ответила: «Я рада, что ты объяснил мне, как завлечь тебя в Англию!»[713].

Вполне понятно, это были пустые разговоры, что осознавали оба. Ни о какой поездке в Англию не могло быть и речи, разве что Троцкий сбежал бы от своих собратьев по большевизму и оказался грандиозным невозвращенцем… Но настолько далеко его нежные чувства к Клер Шеридан не простирались. Троцкий был и оставался политиком, государственным руководителем и расставаться с властью не собирался.

Внезапно потух свет не только в кабинете, но и в соседних зданиях. Клер задумчиво спросила любовника, не началась ли контрреволюция, на что тот ответил: «Наверное, это то, чего ты желаешь». Шеридан в свойственной ей манере не осталась в долгу: «По крайней мере, это нарушит монотонность». Свет вскоре появился. Троцкий сам отвез Клер в гостиницу. Больше они не встречались.[714] Правда, через день, поддавшись чувствам, Клер Шеридан изменила решение, попыталась позвонить Троцкому, чтобы сообщить, что едет с ним, но личный телефон наркома не отвечал. Она поспешила к Литвинову, который сообщил, что поезд Троцкого покинул Москву.[715].

Любовная афера Клер Шеридан и Льва Троцкого осталась в памяти многих современников. Видный американский журналист Луис Фишер, много лет проработавший в Москве, не без понятного намека вспоминал Клер как «привлекательную аристократку, красота которой нашла тонких ценителей среди высокопоставленных коммунистов».[716].

О том, насколько Клер была страстно увлечена и очарована Троцким, свидетельствует ее весьма эмоциональное письмо двоюродной сестре Шейн Лесли, отправленное из Москвы как раз в разгар связи с Троцким: «Он очаровательная личность с очень чувственным лицом и особенно восхитительным голосом — мы обсуждали с ним все от Шекспира, Шелли и Шеридана[717] до международной политики и до нас самих! У него тонкий ум латинянина, который способен передать что угодно, даже не высказывая это вслух. Его речь полна образов и воображения… Троцкий, наверное, самый прекрасный [человек], с которым я когда-либо встречалась».[718] Вряд ли это личное письмо дает адекватную характеристику человека, о котором идет речь, но чувства уже не юной девушки, а опытной женщины оно передает весьма рельефно.

Вскоре Клер Шеридан возвратилась на родину. В 1923 году она вновь побывала в России, провела две недели в Москве, но Троцкий с ней не встретился. Былые чувства ушли в прошлое. Впечатления от Москвы были теперь самыми отвратительными, скорее всего, именно по той причине, что Клер чувствовала себя отвергнутой.[719].

Память о краткой, но страстной связи осталась в памяти обоих на долгие годы, хотя и с разной эмоциональной окраской.

В личном архивном фонде Клер Шеридан сохранилась фотография, сделанная, скорее всего, без ее ведома: она стоит на коленях перед созданным ею бюстом Троцкого, обнимая постамент, и смотрит на него влюбленными глазами.

Что же касается Троцкого, то он вспомнил о своей связи с Клер через 17 лет, в Мексике, в письме жене, с которой произошла серьезная размолвка из-за его любовной связи с художницей Фридой Кало, о которой речь впереди. Временно уехав из пригорода Мехико, где он проживал, Троцкий писал ежедневные письма Наталье Ивановне, которая знала не только о нынешней, но и о давней супружеской измене и не простила ее. В письме от 12 июля 1937 года он писал: «Все, что ты говорила мне о нашем прошлом, правильно, и я сам сотни и сотни раз говорил это себе. Не чудовищно ли теперь мучиться над тем, что и как было свыше 20 лет тому назад? Над деталями?»[720] Лев Давидович настолько далеко отодвинул в своей памяти Клер Шеридан, что даже на три года сместил их недолгий роман. Эмоциональный зигзаг 1920 года не изменил привычного хода деятельности Троцкого. Он продолжал оставаться почти исключительно политиком, государственным деятелем, прилагал все умственные силы, всю энергию делу укрепления большевистской власти в новых условиях перехода от войны к миру.