Лев Троцкий.

Глава 2. ОТ КРИТИКИ ИЗВРАЩЕНИЙ К ОППОЗИЦИИ.

Относительно мирное интермеццо.

Дискуссия 1923 года завершилась вничью. Троцкий добился принятия антибюрократической резолюции. Сталин и его группа, закрепив свою власть, свели эту резолюцию к бессодержательному тексту, благоглупостей которого никто из верхушки не выполнял. Троцкий оставался в Политбюро, но не принимал практического участия в его деятельности в связи с затяжной болезнью.

Однако как раз январь 1924 года стал рубежом, когда обвинения по адресу Троцкого вышли из кремлевских кабинетов и стали по партийным, а затем и более широким каналам распространяться по всей стране. Связано это было с XIII конференцией РКП (б) (16–18 января 1924 года). Троцкий в связи с болезнью в ней не участвовал.

Еще 8 января в «Правде» было опубликовано сообщение о состоянии здоровья Троцкого, в котором говорилось, что он заболел инфлюэнцой (гриппом) и ввиду лихорадочного состояния и затянувшейся болезни ему предоставлен отпуск не менее чем на два месяца «для специального климатического лечения». Это означало фактическое его отстранение от активного участия в политической жизни, так как в предыдущие два месяца (то есть за время от официально объявленного начала болезни) он, несмотря на заболевание, продолжал активно выступать в печати. Теперь выпады против Троцкого должны были оставаться без ответа.

Все те, кто следил за развитием политической свары, но не знал, что Троцкий действительно болен (а знавших было незначительное число людей), из сообщения о болезни сделали вывод, что Троцкий снят со своих постов. Именно к такому заключению пришел писатель Михаил Булгаков, который записал в дневник в тот же день: «Комментарии к этому историческому бюллетеню излишни. Итак, 8 января 1924 г. Троцкого выставили. Что будет с Россией, знает один Бог. Пусть он ей поможет».[869].

На партконференции Троцкого публично клеймили за отклонение от ленинизма. Входивший в моду термин «ленинизм» был служебным словцом, изобретенным адептами Сталина, чтобы противопоставить это квазиучение другой квазитеории, которую все чаще с сугубо осуждающими интонациями называли «троцкизмом».

Тон кампании задал Сталин докладом об очередных задачах партийного строительства 17 января и особенно заключительным словом на следующий день.[870] Сталин предъявил Троцкому претензии, что именно он создал оппозицию (хотя на самом деле оппозиция пока не существовала), развязал дискуссию, совершает «антипартийные акты», противопоставив партийный аппарат партии, а молодежь — старым кадрам. Сталин пытался покуражиться над Троцким, заявляя, что этот «патриарх бюрократов» теперь, мол, не может без демократии жить.

Молодой приверженец Троцкого Иван Яковлевич Врачев, стремясь разоблачить сталинское утверждение как провокацию, действовал «от обратного» — он предложил изучить это заявление, чтобы в случае, если оно подтвердится, привлечь виновных к строгой ответственности. Это предложение не нашло отклика.[871].

Однако организационные меры против Троцкого приняты не были. Сталин по-прежнему двигался к единоличной власти поэтапно. Ему необходимо было лишить Троцкого авторитета, которым тот пользовался в широких кругах, и действовал генсек осмотрительно.

Еще одним предостережением Троцкому и его сторонникам должно было послужить решение XIII партконференции о рассекречивании пункта резолюции Десятого съезда «О единстве партии», который давал возможность исключать из состава ЦК и даже из партии членов ЦК, которые вступили бы на путь фракционности.

Восемнадцатого января, то есть в день окончания конференции, Троцкий отбыл в Сухум на лечение. Н. И. Седова вспоминала, что состояние здоровья и самочувствие Льва Давидовича были отнюдь не из лучших. Его лихорадило, подскакивала температура. «Но дорога действовала скорее успокаивающим образом. По мере того, как отъезжали от Москвы, мы отрывались несколько от тяжести обстановки ее за последнее время. Но все же чувство у меня было такое, что везу тяжело больного».[872] Известие о смерти Ленина 21 января 1924 года застало его на вокзале в Тифлисе. Сообщил о произошедшем генсек телеграммой, на которую Троцкий ответил телеграфным же запросом: «Считаете ли целесообразным мое немедленное возвращение в Москву. Физическое состояние делает возможным участие в закрытых заседаниях, но не в публичных выступлениях».[873] Троцкий немедленно позвонил в Москву. Сталин сообщил, что похороны состоятся в субботу и приехать ко времени похорон Троцкий не успеет, поэтому он рекомендует продолжать лечение.[874] Телеграмма, которую Троцкий вслед за этим получил от Сталина, звучала иначе: «Сожалеем о технической невозможности для Вас прибытия к похоронам. Нет оснований ждать каких-либо осложнений. При этих условиях необходимости в перерыве лечения не видим. Окончательно решение вопроса, разумеется, оставляем за Вами. Во всяком случае, просим сообщить телеграфно Ваши соображения о необходимых новых назначениях».[875] Любопытно, что Сталин, отлично зная, что Троцкий еще даже не добрался до места лечения, рекомендовал его «не прерывать».

На самом деле похороны состоялись не в субботу, а в воскресенье, 27 января, о чем стало известно почти сразу, и Троцкий при желании успел бы возвратиться в Москву. Но весть о кончине Ленина не заставила его изменить планы, что было бы естественной реакцией и с политической, и с человеческой точки зрения, независимо от того, успел бы он на похороны или нет. Троцкий объяснял невозвращение тем, что Сталин его обманул насчет даты. Но это надуманное объяснение. Наивным, как это делают некоторые авторы, его нельзя назвать, ибо Лев Давидович был изощренным политиком. Скорее всего, Троцкий этой своей акцией (иначе как акцию его невозвращение назвать невозможно) рассчитывал продемонстрировать Сталину нежелание вновь вступать в борьбу, намерение установить конструктивное сотрудничество с генсеком. Некоторые называли произошедшее «бегством в Сухум».[876].

Совершенно не понимал поведения отца старший сын Лев. Младший сын Сергей все дальше отходил от политики — вначале он увлекался спортом, акробатикой, даже собирался стать цирковым актером,[877] а позже все более увлеченно занимался техникой. Он поступил в Московский механический институт, где успешно учился по специальности «автомобилизм», а по окончании занялся теплотехникой, став известным специалистом в этой области. Лев же вел себя по-иному. Он все глубже погружался в политические споры, приходил к выводу о правоте отца, изучал его работы, стремился их пропагандировать. Лев Седов (сыновья носили фамилию матери) с часу на час ждал возвращения родителей в Москву. Когда же оказалось, что они не приедут, он, по воспоминаниям матери, написал им письмо, в котором «слышались горькое недоумение и неуверенный упрек».[878].

Сам же Троцкий явно предпринял одну из последних попыток удержаться в высшем эшелоне власти в качестве деятеля, сохраняющего свою систему взглядов, но подчиняющегося дисциплине и готового отойти на вторую роль. Он как бы давал возможность Сталину выступить с пресловутой «клятвой» у гроба Ленина.[879].

Через несколько дней Троцкий получил письмо Крупской, которую Сталин все более отрезйл от властных структур — теперь, после смерти Ленина, еще грубее, чем при жизни покойного. Фактически это краткое письмо было своего рода поиском сочувствия, хотя внешне речь шла совершенно о другом. В письме говорилось:

Это письмо, в котором было немало эмоций, но не проявлялась память, Троцкий многократно цитировал и публиковал в следующие годы, используя его, чтобы противопоставить Ленина Сталину в отношении к собственной личности. Крупская отлично знала о враждебных отношениях между Лениным и Троцким в течение примерно десятилетия, что отношения между ними отнюдь не были одинаковыми на протяжении всего времени после их первой встречи. Ленин был из тех деятелей, которые не отделяли личного отношения от политических оценок, и Крупская это также великолепно понимала. Вполне возможно, что Ленин просматривал за месяц до смерти какую-то работу Троцкого, но это не меняет существа дела, тем более учитывая состояние Ленина, страдавшего тяжелейшим мозговым заболеванием.

Письмо Крупской скорее выражало чувства не Ленина, а ее самой по отношению к человеку, который являлся злейшим врагом главы государственно-партийного аппарата, становившегося все более всевластным, врагом того лица, которое было тюремщиком ее покойного мужа в последний год его жизни. Для Троцкого же это письмо должно было стать, как он рассчитывал, оружием политической борьбы.

Сталинская группа воспользовалась этим же инструментом — ленинским авторитетом, но более эффективно и болезненно для Троцкого. На свет Божий извлекли письмо Троцкого 1913 года лидеру фракции меньшевиков в IV Государственной думе Н. С. Чхеидзе с резкой критикой Ленина (письмо выше упоминалось[881]), которое в свое время было перехвачено царским Охранным отделением, передано в архив, а теперь предусмотрительно опубликовано — как раз вскоре после смерти Ленина. Лев Давидович сокрушался через пять с лишним лет: «Не имея понятия о вчерашнем дне партии, массы прочитали враждебные отзывы Троцкого о Ленине. Они были оглушены. Правда, отзывы были написаны за 12 лет перед тем. Но хронология исчезала перед лицом голых цитат. Употребление, которое сделано было эпигонами из моего письма к Чхеидзе, представляет собой один из величайших обманов в мировой истории».[882] Не ясно, правда, в чем здесь состоял обман. Вражда между Лениным и Троцким была в то время бесспорным фактом. Оба они не жалели нелицеприятных слов, чтобы очернить друг друга. Так что речь шла здесь не об обмане, а о недобросовестном употреблении документа, не о физической, а о «моральной» фальсификации.

Находясь на лечении в Сухуме, Троцкий продолжал внимательно следить за политической ситуацией. Однажды у него появилась целая делегация, приехавшая по «поручению ЦК», то есть по заданию Сталина. Она должна была проинформировать о персональных изменениях в военном ведомстве. Сталин еще действовал «дозированно». В делегацию, наряду со сталинистами М. П. Томским и М. В. Фрунзе, входил сторонник наркома Пятаков. Как оказалось, 3 февраля состоялся пленум ЦК, на котором рассматривался вопрос об армии. Попытки Склянского оспорить жесткую критику, содержавшуюся в выступлениях членов комиссии, вызывали еще более ожесточенные нападки. Явно подогреваемый Сталиным, особенно желчно выступал Ворошилов. Он заявил, что все беды военного ведомства идут от того, что Троцкий ведет себя независимо от ЦК, и потребовал уравнять военное ведомство с остальными наркоматами.[883] Именно после пленума в наркомате Троцкого были проведены угодные Сталину кадровые изменения. С поста заместителя наркома устранялся Склянский, с которым установились в годы Гражданской войны и поддерживались после нее теснейшие дружеские отношения. Его заменяли более или менее равноценной фигурой — Михаилом Васильевичем Фрунзе, являвшимся до этого наркомом Украины по военным и морским делам. Существенная разница состояла в том, что между Троцким и Фрунзе были лишь официальные отношения, и последний явно намечался в преемники наркому. Показательным завершением этого цикла перемещений явилась еще одна перестановка в мае 1924 года — близкий к Троцкому Н. И. Муралов, один из авторов «Заявления 47-ми», был смещен с поста командующего Московским военным округом и переведен на Северный Кавказ, а в Москве стал командовать сталинец Ворошилов.[884].

Оказавшись в положении, когда его все больше оттирали с властных позиций, Троцкий понимал, что может противостоять своим противникам только путем организации массовой поддержки. Но таковой возможностью он не располагал и отдавал себе в этом отчет. За ним шла лишь часть старых партийных кадров, убежденных в его идейной правоте и с ненавистью относящихся к выскочке Джугашвили и его подручным, а также группа руководящих и рядовых экзальтированных комсомольцев и часть военных кадров. Но даже эти сторонники Троцкого не могли быть его безоговорочной опорой, так как их сдерживали догматические представления о партийном единстве и соблюдении дисциплины. Они боялись потерять свои должности и лишиться карьерного роста. Пока еще они не опасались за собственные жизни, но угроза потерять партийный билет начинала нависать как дамоклов меч. В то же время за «тройкой» и пока еще не выдвинувшимся на самый первый план Сталиным стоял мощный аппарат, все более избавлявший себя от самостоятельного политического мышления, от тяжкого груза идейной ориентации и приучавшийся действовать в пределах полученных указаний.

Лев Давидович не мог не учитывать всего этого. Несколько месяцев после дискуссии конца 1923-го — начала 1924 года он колебался, следует ли вступать в открытый бой с властным большинством, а если вступать, то в какой форме.

При этом Троцкий нередко допускал промахи, которыми умело пользовались его враги. Он подчеркивал, что Ленин был блестящим практиком, в то же время не отмечая его заслуг как теоретика. В условиях, когда раздувался ленинский культ, это была явная тактическая ошибка. За нее ухватился, в частности, Бухарин, уже через месяц после смерти Ленина выступивший перед слушателями Коммунистической академии с докладом, подвергнув в нем резкой критике позицию Троцкого и попытавшись лишить его теоретических регалий, заявив, что Ленин якобы добился «исторического завершения» марксизма.

Целой цепью промахов были его действия, связанные с «Письмом к съезду» Ленина, которое неофициально именовали ленинским «завещанием». По сути дела, чувства обиды, уязвленного самолюбия владели всеми партийными боссами, упомянутыми в этом документе. Троцкий не составлял исключения. В то же время он стремился противопоставить оценку, данную Лениным его личности и деятельности, характеристикам других лиц, претендовавших на роль наследников.

Восемнадцатого мая 1924 года Крупская официально передала Каменеву записи Ленина с характеристиками руководящих деятелей. В сопроводительном письме она сообщала, что Ленин выражал твердое желание, чтобы эти заметки были доведены до ведома партсъезда.[885] Было решено на предстоящем съезде зачитать документ по делегациям, причем запретив делать заметки, а на пленарном заседании «завещание» не зачитывать.[886].

Подготовка Тринадцатого партсъезда (23–31 мая 1924 года) проходила в нервозной обстановке. 21 мая на заседании сеньорен-конвента (собрания руководителей местных делегаций вместе с членами ЦК, почему в литературе это конкретное собрание иногда называют пленумом ЦК) было наконец оглашено «Письмо к съезду» Ленина. Сразу после этого слово в соответствии с намеченным сценарием взял Зиновьев. Смысл его речи Бажанов передал так: «Товарищи, вы все знаете, что посмертная воля Ильича, каждое слово Ильича для нас закон… Но есть один пункт, по которому мы счастливы констатировать, что опасения Ильича не оправдались… Я говорю о нашем генеральном секретаре и об опасностях раскола в ЦК».[887].

Троцкий, пока остававшийся в коммунистическом ареопаге, был, разумеется, избран в президиум съезда. Его выступление на съезде явилось еще одной попыткой установить внешне лояльные отношения с высшей иерархией, не отказываясь от особой позиции по главным вопросам политики.[888] Это выступление было своего рода прощупыванием перед принятием решения о возможном новом витке борьбы против «тройки» и «семерки».

Троцкий начал речь с заявления о необходимости устранить все то, что может обострить отношения и сделать более трудной ликвидацию затруднений, возникших перед партией. Он отстаивал верность резолюции от 5 декабря 1923 года о внутрипартийной демократии. Именно на ее базе он критиковал продолжавшуюся бюрократизацию аппарата, «маргариновую», то есть поддельную демократию, насаждаемую в партии. Этим необычным термином, который он впервые употребил еще в 1913 году по отношению к курсу Ленина, Троцкий теперь именовал чисто формальную статистику — как часто проводятся собрания, каков процент высказываний во время дискуссий и т. п. Демократия в партии, настаивал он, — это режим, обеспечивающий «идейное, политическое и организационное руководство старого подпольного, богатого опытом поколения большевиков… и в то же время такой режим, который… обеспечивает, с другой стороны, молодому поколению выход на большую дорогу ленинизма… путем активного, самостоятельного, деятельного участия в политической жизни партии и страны». При всей демагогичности таких заявлений, они свидетельствовали о стремлении Троцкого к оттеснению от власти сталинской группы, к выдвижению представителей нового поколения, в первую очередь тех, кто был к нему близок. Именно бюрократизация аппарата, убеждал оратор, ведет к созданию фракций.

В тщетном стремлении убедить делегатов в своем резко отрицательном отношении к фракциям, имея в виду, что с легкой руки Ленина, а затем «тройки» само слово «фракция» воспринималось как грубое ругательство, Троцкий, говоривший, как всегда, экспромтом, явно хватил через край. Увлекшись ораторскими приемами, интонационными модуляциями, стараясь подчеркнуть свою большевистскую святость, он заявил: «Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач».

Видимо, договорив до этого места, Троцкий сообразил, в какой тупик загоняет себя, как эффективно, почти убийственно эта тирада может быть обращена против него применительно и к прошлому, и к настоящему. Лев Давидович попытался скорректировать суждение, сославшись на опыт англичан, у которых есть распространенное высказывание: права или не права, но это моя страна. А вслед за этим он стал говорить, что не только у отдельных членов партии, но и у партии в целом могут быть ошибки, однако и в этом случае, если коммунист считает решение неправильным, он, мол, полагает: «Справедливо или несправедливо, но это моя партия, и я несу последствия ее решения до конца». При этом, что особенно поразительно, вообще не упоминалась возможность апелляции решений.

Разумеется, вторая часть этого фрагмента не просто отличалась от первой, она противоречила ей, была ближе к подлинной позиции Троцкого, хотя и не тождественна ей. Ведь мы уже не раз видели, как твердо и энергично выступал Троцкий против партийных решений, когда они не устраивали его.

Однако господствовавшей группе было куда выгоднее зафиксировать внимание именно на первой части, что Сталин и сделал в заключительном слове,[889] снисходительно пожурив Троцкого за то, что тот преувеличивает всегдашнюю правоту партии, которая не раз ошибалась, не может не ошибаться, но умеет исправлять ошибки. И позже, на протяжении многих лет, коммунистические боссы представляют слова Троцкого о «постоянной правоте» партии как свидетельство его неискренности, затем двурушничества и, наконец, прямого предательства.

Дебаты на съезде показали, что позиции Троцкого в партии слабеют. Крупская, совсем недавно распинавшаяся о теплом отношении ее покойного супруга к Троцкому, поддержала курс Политбюро.[890] Другие делегаты, чувствуя, куда дует ветер, позволяли себе грубые нападки на Троцкого, отстаивая свои карьеристские интересы. Позже стало известно, что Зиновьев предлагал исключить Троцкого из ЦК и даже поставил вопрос об изгнании его из партии. Однако предпочитавший «торопиться медленно» Сталин это предложение отверг.[891] Более того, на Тринадцатом съезде Троцкий был избран в состав ЦК, а затем и в Политбюро.[892].

«Уроки Октября» и «литературная дискуссия».

Троцкий все отчетливее понимал, насколько серьезно, хотя и постепенно, ослабляются его позиции в высшем истеблишменте. Ретроспективный анализ показывает, что у Льва Давидовича было очень мало шансов восстановить свои властные функции, от которых его все более отстраняла аппаратная верхушка. Этой верхушке он был чужд с самого начала. И большевикам с дореволюционным стажем, и новым аппаратчикам он не нравился и как бывший «центрист», критик Ленина, и как человек, щеголявший своими знаниями, журналистскими способностями и ораторским искусством. Троцкому же была чужда вся ментальность этой среды, и он не скрывал этого. В мемуарах он писал: «Если я не участвовал в тех развлечениях, которые все больше входили в нравы нового правящего слоя, то не из моральных принципов, а из нежелания подвергать себя испытаниям худших видов скуки. Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих, никак не могли привлечь меня. Новая верхушка чувствовала, что я не подхожу к этому образу жизни. Меня даже и не пытались привлечь к нему. По этой самой причине многие групповые беседы прекращались при моем появлении, а участники расходились с некоторым конфузом за себя и с некоторой враждебностью ко мне. Вот это и означало, если угодно, что я начал терять власть».[893].

Можно высказать сомнения в разумности поведения Троцкого с точки зрения его личных интересов, а в более общем плане с позиций того вектора развития РКП(б) и страны, к которому он стремился. Однако таков был характер Троцкого, изменить его он не мог, да и не собирался этого делать. Но оружия Троцкий не складывал. Вскоре после съезда он начал переходить от активной обороны к своеобразным, пока еще фланговым атакам, избрав в качестве средства наступления жанры исторического очерка и мемуарных зарисовок с политическим содержанием, характеристиками Ленина и других персонажей революции 1917 года.

Троцкий стремился показать, что из всех большевистских деятелей он стоял ближе всех к Ленину, что именно их пара внесла решающий вклад в Октябрьский переворот. Ленинский культ, возникший еще при жизни вождя, теперь стремительно развился и мог послужить как тем, кто реально стоял у власти, то есть Зиновьеву, Каменеву и все более выдвигавшемуся Сталину, так и Троцкому, которого от власти оттирали.

Не случайно первые исторические произведения Троцкого после смерти Ленина были посвящены по теме именно Ленину, а по сути собственной близости к нему в 1917 году. Особенно это касалось воспоминаний о двух узловых моментах: «старой» «Искре», то есть первой социал-демократической газете до того времени, как она оказалась в руках меньшевиков, и «решающему году», в центре которого стоял Октябрьский переворот, — событиям с середины 1917-го до осени 1918 года, вошедших в его книгу «О Ленине».[894].

Это была первая книга мемуаров Троцкого, для которой характерны известные историкам позитивные и негативные стороны произведений этого жанра: яркие подробности событий, великолепно вычерченные образы, неизвестные факты в сочетании с субъективностью оценок, подчеркивание собственной роли, стремление к минимальному освещению эпизодов, не соответствующих нынешней позиции автора. Можно ли упрекать Троцкого за это? Ни в коем случае. Таковы свойства любых мемуарных книг, в том числе написанных талантливыми людьми, к которым можно причислить Льва Давидовича. Читателю остается мириться с этими особенностями, учитывая их и критически относясь к тексту.

Воспоминания о Ленине получили позитивную оценку в печатных органах, которые редактировались деятелями, близкими к Троцкому или стремившимися сохранить независимость суждений. В. И. Невский, незадолго перед этим опубликовавший книгу о Николаевском рабочем союзе и роли в нем юного Льва Бронштейна, теперь писал: «Книга тов. Троцкого во многих отношениях не только книга «О Ленине», но и книга о Троцком». И далее: «Я не собираюсь писать дифирамб тов. Троцкому, так как являюсь противником всяческих и тем более партийных молебнов и акафистов, но хочу только сказать, что образ нашего вождя, зарисованный художественной кистью человека, о котором тоже можно сказать, что он в своем роде primus inter pares,[895] так удачен, так близок и так дорог».[896].

Такие отклики не могли понравиться сталинской группе, которая, однако, вначале не реагировала на работу, явно выбивавшуюся из ряда стандартных восхвалений покойного вождя.

Дискуссия по поводу истории как политического оружия была на время прервана текущими делами, связанными с международным событием — V конгрессом Коминтерна (июнь-июль 1924 года), когда осуждение Троцкого впервые стало предметом прений на международном форуме. Правда, прямо «дело Троцкого» не рассматривалось. Возникло «дело» французского коммуниста, секретаря Исполкома Коминтерна Бориса Суварина, которого обвинили в нарушении дисциплины, выразившемся в публикации брошюры Троцкого «Новый курс» с предисловием, «направленным против партии и против коммунистического Интернационала». Суварин был исключен из Интернационала.[897] Этот косвенный, но чувствительный удар по позиции Троцкого в Коминтерне он как международный революционер никак не мог проигнорировать. Именно после конгресса Троцкий решил нанести ответный удар.

Вторую половину лета и часть осени 1924 года Лев Давидович провел в Кисловодске,[898] где поправлял здоровье и одновременно работал над подготовкой к печати третьего тома собрания своих сочинений. В том, посвященный 1917 году, вошли доклады, статьи и другие документы, свидетельствовавшие об исключительно важной роли Троцкого на этом решающем для судеб страны этапе.

Но квинтэссенцией тома стала вступительная статья «Уроки Октября» (для других томов вступительных статей Троцкий не писал, ограничиваясь предисловием в пару абзацев). Главная задача вступительной статьи заключалась в попытке разрушить авторитет Каменева и Зиновьева и этим нанести косвенный удар по Сталину. Для этого автор использовал позицию обоих в октябре 1917 года. Положительным героем был Ленин, верным соратником его представал Троцкий (применительно ко второй половине 1917 года это была в основном справедливая оценка), антиподом выступал Каменев, а вторая роль во враждебном стане большевистского лагеря отводилась Зиновьеву.

В статье приводились факты, характеризующие Каменева как «правого» большевика, стремившегося к превращению России в демократическую республику и откладыванию социалистической революции на неопределенное будущее. Фактически это было обвинение в меньшевизме, обвинение самое страшное, какое только можно было выдвинуть против большевика, тем более занимавшего один из высших постов. Как можно доверять такому деятелю? Этот вопрос был внутренним содержанием «Уроков Октября»,[899] и он относился не только к Каменеву, но также к Зиновьеву и, главное, к стоявшему за их спиной Сталину.

Правда, Троцкий заявлял, что ворошить старые разногласия не собирается. Но сказано это было лишь для того, чтобы «старые разногласия» возвести на принципиальную высоту. Автор обосновывал публикацию своей сенсационной вступительной статьи недавними поражениями революционного движения в Германии и Болгарии и полагал необходимым выяснить причины неудач в этих странах, а для этого проанализировать историю Октября.

Основной удар приберегался под конец, где речь шла о заседании ЦК большевистской партии 10 октября 1917 года, на котором было принято решение о вооруженном восстании. После заседания, 11 октября, сообщает автор, появилось письмо Каменева и Зиновьева, в котором предпринималась попытка не допустить вовлечения партии в опасную, как они полагали, авантюру. Таким образом, Троцкий раскрыл тайны высшего большевистского руководства, сокровенные секреты тех, кто теперь вместе со Сталиным олицетворял власть.

Троцкий подписал статью «Уроки Октября» 16 сентября 1924 года, еще находясь в Кисловодске. Через четыре недели появилась корректура, которую немедленно доставили Каменеву, курировавшему издательское дело. Последний понял, что он и Зиновьев, а косвенно и Сталин, будут безнадежно скомпрометированы, если не принять контрмер. Состоялось совещание «тройки». Обсуждался вопрос, допустить статью в печать или наложить на нее запрет. Логика подсказывает, что Каменев настаивал на запрете, Зиновьев в основном прислушивался к сталинскому мнению, Сталин же счел целесообразным допустить публикацию, чтобы иметь повод нанести новый удар по Троцкому, одновременно спрятав за пазухой камень, который можно было бы использовать против нынешних собратьев по «тройке». Было решено дать этому тому сочинений «зеленый свет», а затем начать то, что назвали «литературной дискуссией», а по сути дела — кампанию по дискредитации Троцкого.

«Тройка» решила вести кампанию в том смысле, что Троцкий-де пытается подменить ленинизм особой системой взглядов — «троцкизмом», использовать фонд ленинских ругательных высказываний по адресу Троцкого до 1917 года, «актуализировать» их, то есть представить дело так, будто Ленин сохранил эти оценки и после 1917-го. Одновременно решено было обелить Каменева и Зиновьева, выставив их ошибочные взгляды как кратковременное заблуждение, не отделившее их от Ленина, для которого постоянным врагом был Троцкий.

Сам же Лев Давидович не в первый уже раз недооценил степень влияния «тройки» на партийный аппарат, ее политическую изощренность и пассивность членов партии, большую часть которых теперь составляли не профессиональные революционеры, то есть люди, идейно преданные своему делу (в данном случае речь идет о морально-политической его оценке), а те, кто рассматривал партбилет как продуктовую карточку или купон, гарантирующий служебное продвижение или хотя бы должностную стабильность. Троцкий оказался в одиночестве. Его бывшие сторонники частично перешли на сторону властной верхушки, частично сохранили недовольство «отклонением» революции от «правильной» линии, но в исторические споры, компрометирующие высших руководителей, втягиваться не желали.

«Литературной дискуссии», по сути дела, не было. Имела место грубая кампания нападок на Троцкого. Сам он отмалчивался, что не способствовало ни сохранению его авторитета, ни отстаиванию правдивых фактов, содержавшихся в «Уроках Октября». Открыл кампанию Каменев, выступивший 18 ноября 1924 года с огромной речью на заседании Московского комитета партии. На следующий день он повторил доклад на собрании большевистской фракции ВЦСПС, 21 ноября — на совещании военных работников.[900] Основной смысл аргументации состоял в том, что Троцкий нападал, мол, не на него лично, а на партию, извращая историю. Каменев утверждал, что большевизм сформировался в борьбе не только с меньшевизмом, но и с троцкизмом. В докладе был сделан первый шаг в отождествлении этих течений, из которых второго просто не существовало. Свои разногласия с Лениным, которые в 1917 году были реальными, тогда как Троцкий являлся союзником Ленина, Каменев игнорировал. Формально он признал, что его и Зиновьева ошибка «была громадной», но продлилась несколько дней и не имела последствий. Троцкий же использовал «отравленное оружие».

За Каменевым последовал Сталин. Выступив 19 ноября на заседании комфракции ВЦСПС,[901] он разразился ругательствами по адресу Троцкого, не гнушаясь фальсификацией событий. Защищая Каменева и Зиновьева от «нападок», генсек преуменьшал роль Троцкого в октябрьских событиях и выпячивал разногласия, связанные с подписанием мирного договора с Германией в начале 1918 года. Сталин ввел термин «новый троцкизм» (в отличие от «исторического троцкизма», то есть взглядов Троцкого до 1917 года) и утверждал, что происходит подмена ленинизма «троцкизмом». Касаясь особенно болезненной темы — роли Троцкого (а следовательно, собственной роли) в Гражданской войне, генсек возражал против «легенды», будто Троцкий был создателем Красной армии.

Выступления и статьи Каменева, Сталина и других, направленные против «Уроков Октября», перепечатывались местными издательствами, их содержание в качестве неоспоримой истины навязывалось членам партии и беспартийным. Во имя закрепления личной власти изобретались фантомы, на которые опирались псевдотеоретики в борьбе против столь же несуществующих «враждебных» фантомов.

Через пару лет, когда Зиновьев и Каменев оказались в оппозиции вместе с Троцким, они не раз повторяли, что «Уроки Октября» были только предлогом. В июле 1927 года Зиновьев говорил: «Я ошибался, когда после заболевания Ленина вошел во фракционную семерку, которая постепенно стала орудием Сталина и его ближайшей группы».[902].

Массированная кампания против вымышленного «троцкизма», а по сути дела против авторитета наркомвоенмора, все еще сохранявшего место в Политбюро, ставила цель не допустить, чтобы он оставался в общественном сознании ближайшим соратником Ленина. Наиболее враждебную позицию по отношению к Троцкому продолжал занимать Сталин, который все еще ловко маскировал свои чувства, набрасывал маску «центриста», стремившегося добиться партийного единства. Парадоксально, но Сталин внешне оказывался в положении, близком к ситуации Троцкого десятью с лишним годами ранее, когда тот пытался добиться единства социал-демократического движения. Различие, однако, состояло в том, что Троцкий искренне, хотя и безуспешно, стремился к объединению фракций, для Сталина же «единство» было маскировкой. Он ставил целью устранение Троцкого с политической арены и при возможности его физическое уничтожение. Замыслы Сталина были зловещими. Конечно, можно было бы возвести в ранг сплетни то, что передавали Троцкому Зиновьев и Каменев через пару лет. Но беседовали они с Львом Давидовичем порознь, о содержании бесед вряд ли сговаривались (взаимная подозрительность, склонность к подковерной игре были характерными свойствами этой пары), считали себя с Троцким на равных, если не выше его. Так что прибегать к прямой лжи им вряд ли было целесообразно. Между тем Троцкий позже вспоминал их рассказы. Один из них состоял в том, что где-то в конце 1924-го или начале 1925 года Сталин созвал узкое совещание, на котором прямо поставил вопрос, целесообразно ли физическое уничтожение Троцкого. Доводы «за» были очевидны — устранение опасного соперника. Главный довод Сталина против физической расправы был таков: «Молодежь возложит ответственность лично на него и ответит террористическими актами». В результате план покушения на жизнь Троцкого был если не отвергнут, то по крайней мере отложен. Каменев убеждал Троцкого: «Вы думаете, Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить вам?.. Вы ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить».[903].

Смещение с правительственного поста и «социализм в одной стране».

Троцкий тогда не имел представления, насколько далеко заходят сталинские планы. Он надеялся на достижение хотя бы временного примирения. С точки зрения обывательской логики вел он себя странно, как будто не отдавая себе отчета в последствиях своих поступков. Он предпринял смелую атаку, публикуя «Уроки Октября», но вслед за этим сделал шаг назад, теряя рубеж, который, казалось бы, завоевал. Проблема состояла в том, что его выступления осуществлялись не с позиции обычного расчета, а исходя из принципиальных догматических положений, в которые он безусловно верил. Главной из таковых установок была концепция перманентной революции.

Этой концепции явно противоречили вызревавшие установки Сталина, — все более отдалявшего от себя Зиновьева и Каменева и сближавшегося с Бухариным и Рыковым, у которых теперь была репутация «правых», — на построение относительно замкнутого социалистического общества в СССР, не ориентирующегося на международную революцию в близком будущем.

В 1924–1925 годах в основном завершилось создание «теории победы социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения», сотворенной сталинским аппаратом при активном участии Бухарина. Сталин ловко использовал эту «теорию», догматически основанную на выхваченном из контекста случайном высказывании В. И. Ленина 1915 года о неравномерном развитии капитализма, в результате которого возможен прорыв капиталистической системы первоначально в одной стране.

Подчас ссылаются на то, что и Троцкий до того, как он оказался в оппозиции, также признавал возможность строительства социализма в России без обязательной увязки с мировым контекстом. При этом забывают важную деталь: Троцкий говорил о возможности строительства, но не завершения создания социализма в одной России, тогда как Сталин исходил из возможности построения в СССР полного социалистического общества. «Теория социализма в одной стране» играла приземленную роль. Она означала не только продолжение нэпа, но и обещание сытой жизни в близком времени, предусматривала более осторожную внешнюю политику взамен вспышко-пускательских заявлений Зиновьева в качестве председателя Исполкома Коминтерна.

Пустив в пропагандистский оборот новую «теорию», Сталин теперь при помощи Бухарина перевел ее в практическую плоскость. На пленуме ЦК 23–30 апреля 1925 года были приняты решения об экономических уступках крестьянству, которыми могли воспользоваться все его слои: допускалась сдача земли в долгосрочную (до двенадцати лет) аренду, организация хуторских хозяйств, снимались ограничения с применения наемного труда, понижался сельхозналог и т. д. Теоретические выкладки по поводу «социализма в одной стране» и «неонэп» в деревне не были приняты Зиновьевым и Каменевым, которые начинали роптать против растущего единовластия.

Троцкий поначалу занимал выжидательную позицию. Он внимательно присматривался к мероприятиям «неонэпа», не выступал с их критикой, хотя был убежден, как показали последовавшие документы, в провале этой линии. Немаловажными причинами пассивности Троцкого были продолжавшееся болезненное состояние и особенно лишение его ответственного государственного поста.

Последнее произошло на объединенном пленуме ЦК и ЦКК 17–20 января 1925 года.

Вопрос был предрешен в декабре 1924 года, причем тогда же было подыскано лицо для замены Троцкого. Им стал М. В. Фрунзе. Прощупывая его, Сталин 10 декабря 1924 года обменялся с ним записками. Оба выразили возмущение тем, что на политзанятиях в воинских частях проводится беседа «Троцкий как вождь Красной Армии».[904] Фрунзе показался генсеку подходящей альтернативой, и началась подготовка к занятию им высшего военного поста.

На январском пленуме были подведены итоги фиктивной «литературной дискуссии». По состоянию здоровья, даже скорее в силу нервного стресса, который сопровождался недомоганием с повышением температуры, Лев Давидович в пленуме не участвовал. Хотя «дискуссия» объявлялась завершенной, выдвигалось требование разъяснять «антибольшевистский характер троцкизма», причем не только в парторганизациях, но и среди беспартийных.

Сталин и на этот раз выступил как «умеренный», использовав эту линию, чтобы вновь изменить в собственную пользу расстановку сил в высшем эшелоне. Генсек полагал теперь, что «триумвират» его более не устраивает, что путем отстранения от власти Зиновьева и Каменева и заключения временного союза со слабовольным и покорным Бухариным, который к тому же снабжал его удобными «теоретическими» аргументами, он вплотную приблизится к полному единовластию.

Так возникла парадоксальная ситуация — Сталин брал под временную защиту Троцкого, возражая против его исключения из партии и даже из Политбюро, по сути дела, использовал его с тем, чтобы обрушить удар на непосредственных противников. Именно генсеком были спровоцированы разногласия с Зиновьевым и руководителями ленинградской парторганизации, которые начались именно на январском пленуме ЦК и именно по вопросу о репрессиях в отношении Троцкого. Несколько позже, на Четырнадцатом партсъезде в декабре 1925 года, Сталин «доверительно» рассказал о «начале нашей размолвки» с Зиновьевым и Каменевым, которую связывал с вопросом о том, «как быть с Троцким». «Мы, т. е. большинство ЦК, не согласились с этим (исключением Троцкого из партии.)… имели некоторую борьбу с ленинградцами и убедили их выбросить из своей резолюции пункт об исключении [Троцкого]. Спустя некоторое время после этого, когда собрался у нас пленум ЦК и ленинградцы вместе с тов. Каменевым потребовали немедленного исключения Троцкого из Политбюро, мы не согласились с этим предложением оппозиции, получили большинство в ЦК и ограничились снятием Троцкого с поста наркомвоена. Мы… знали, что… метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии?»[905] Поистине, трудно было превзойти будущего палача миллионов людей в лицемерии и иезуитстве. Сталин, разумеется, оставил в неведении слушателей, что как раз накануне январского пленума он разъяснял окружению: «Еще не наступил момент для исключения Троцкого. В партии и стране такой шаг… будет неверно понят».[906].

В результате большинство членов ЦК и ЦКК проголосовали за снятие Троцкого с поста председателя Реввоенсовета (именно за снятие, а не удовлетворение его просьбы об освобождении), но за оставление в составе Политбюро. Его, однако, превратили в заложника, объявив, что в случае нарушения им партийных решений ЦК «будет вынужден, не дожидаясь съезда, признать невозможным дальнейшее пребывание Троцкого в составе Политбюро и поставить вопрос перед объединенным заседанием ЦК и ЦКК (то есть перед самим собой! — Г. Ч.) об его устранении от работы в ЦК».

Таким образом, в первых турах борьбы против власти Сталина Троцкий потерпел поражение. Несколько месяцев он оставался без должности и только в мае получил сразу три назначения, причем все они носили издевательский характер. Он стал председателем Главного концессионного комитета (и это в условиях, когда концессионный курс сворачивался!), начальником электротехнического управления ВСНХ (хотя никогда не имел отношения к электротехнике!) и председателем научно-технического отдела все того же ВСНХ (отдела, не обладавшего реальными правами!). Троцкий оказался в прямом подчинении Ф. Э. Дзержинского, который в 1924–1926 годах совмещал руководство Объединенным государственным политическим управлением (ОГПУ) — высшим карательным политическим органом — с председательством в ВСНХ. Ставший еще в 1922 году ярым сталинистом, но занимавший сравнительно невысокий пост в партийной иерархии (с мая 1924 года он был лишь кандидатом в члены Оргбюро), Дзержинский, постоянно подозревавший окружавших в заговорах и интригах,[907] фанатик и человеконенавистник, слабо владевший русским языком и проникнутый завистью к публицистическому таланту Троцкого, стал наилучшей для Сталина фигурой для недружелюбного наблюдения над опальным деятелем.

Пост председателя Реввоенсовета на недолгое время занял М. В. Фрунзе, однако всего через десять месяцев, в декабре 1925 года, он скончался в результате хирургической операции язвы желудка, которая с медицинской точки зрения не представлялась необходимой, но на которую Фрунзе пошел по решению Политбюро. Неприглядная и кровавая история завершилась тем, что пост руководителя военного ведомства оказался в руках К. Е. Ворошилова, близкого к Сталину еще по Царицыну и теперь продолжавшему послушно выполнять сталинскую волю.[908].

Сталин, однако, понимал, что борьба против Троцкого еще не завершена, и бывший наркомвоенмор будет при любом благоприятном случае искать новые подходы к разоблачению официального курса, что не исключено объединение с ним других групп, когда соотношение сил может оказаться неожиданным.

В архивном фонде Троцкого сохранился ряд документов, в основном заметок для памяти, относившихся к декабрю 1925 года, которые свидетельствуют, насколько критически, если не сказать презрительно, относился Троцкий к объявившейся «новой оппозиции», в то же время не исключая возможность блока с ней. Особенно любопытна запись от 9 декабря под заголовком «Блоке Зиновьевым (кдневнику)».[909] Самое интересное здесь то, что заголовок не соответствовал содержанию: ни о каком блоке с Зиновьевым речь не шла. Создается впечатление, что в данном случае сработало подсознание. Троцкий анализировал позиции группы Зиновьева, поддержанной Каменевым, ее аргументацию, сущность того, что он назвал «аппаратной оппозицией против ЦК». Он раздумывал, следует ли идти на риск сближения с этой группой. Окончательного вывода он пока не сделал.[910].

Двадцать второго декабря 1925 года, уже во время заседаний партсъезда, Троцкий сделал для памяти заметку «О ленинградской оппозиции».[911] Он обратил внимание на то, что ораторы большинства характеризуют эту группу как продолжение оппозиции 1923–1924 годов. Не оспаривая термина «оппозиция» (видимо, он считал такого рода терминологическую спекуляцию мелочью), Лев Давидович признал, что сближение заключает в себе частицу истины. Какую же? Для себя самого Троцкий фиксировал «кулацкий уклон» в партруководстве, который он связывал с лозунгом «лицом к деревне», выдвижением идеи замкнутого национального хозяйства, то есть того, что Сталин назвал «социализмом в одной стране». Именно против такого курса выступали теперь «оппозиционеры». Он не переоценивал качеств Зиновьева, отмечая его «агитаторскую крикливость», «местническую заносчивость», но все же считал его выступления положительными фактами. Эти соображения свидетельствовали, что Троцкий, анализируя намечавшиеся тенденции, не был намерен свернуть борьбу против партийных аппаратчиков, искал, но пока не находил эффективные лозунги, видел пороки так называемой «новой оппозиции», но не исключал установления с ней контактов и союза.

Однако до совместных действий дело еще не доходило. На Четырнадцатом съезде Троцкий молчал. С политическим отчетом ЦК впервые выступил Сталин. Зиновьев, добившийся слова для содоклада, растянуто изложил установки «ленинградской группы» и Каменева. Он ссылался на авторитет Ленина и подчеркивал, что в основном солидарен со съездовским большинством. Изложенные же в его содокладе и в выступлении Каменева взгляды частично совпадали с позициями, которые ранее отстаивал Троцкий. Каменев, осмелившийся заявить, что Сталин не может играть роль объединителя большевистского штаба, был наказан — в Политбюро он не попал, став лишь кандидатом в его члены, а вслед за этим был отстранен от активной политической работы и назначен директором Института Ленина при ЦК. Правда, Троцкого и Зиновьева в Политбюро еще сохранили. Предстояли напряженные политические бои, но Троцкий, опасаясь нового проигрыша, их откладывал, стремясь подготовить для схваток наиболее благоприятную почву.