Лев Троцкий.

В кругу семьи и вне ее.

В книге, написанной совместно с вдовой Троцкого Натальей Седовой и, видимо, опираясь на ее рассказы, В. Серж писал: «На протяжении всех этих лет (имеются в виду годы Гражданской войны. — Г. Ч.) Троцкий редко виделся со своей семьей и у него не было личной жизни».[690] Это суждение верно лишь отчасти.

Действительно, жизнь Льва Давидовича была до предела заполнена военными и политическими делами. Но он не был заскорузлым сектантом и отнюдь не лишал себя жизненных удовольствий. При малейшей возможности он отправлялся на охоту или рыбную ловлю и получал подлинное наслаждение, если попадалась хорошая добыча. Охотничью и рыболовную страсть он сохранит и будучи в оппозиции, и в изгнании, вопреки всем испытаниям, которые придется пережить.

Воспоминания Н. Седовой дают представление о быте семьи Троцкого после переезда в Москву в середине марта 1918 года. В Кремле им была предоставлена квартира, принадлежавшая ранее кому-то из высших чиновников, просторная и удобная, если не сказать роскошная. Стены кабинета Троцкого были обшиты панелями из карельской березы с золотыми украшениями. Веселые комментарии вызвали статуи Купидона и Психеи, украшавшие кабинет. Троцкий переехал в Москву тайно в составе правительства, без семьи. Когда через несколько дней в новую столицу прибыли Наталья с сыновьями и Лев привез их в новую квартиру, он был несколько даже смущен, демонстрируя домашнее великолепие.[691] Хотя, по свидетельству упоминавшегося журналиста Артура Рэнсома, побывавшего у него дома, Троцкий выбрал в Кремле довольно скромное жилье по сравнению с другими высокопоставленными деятелями, например Карлом Радеком и его супругой.[692].

Быт тоже поначалу был скромным, причем Троцкий не раз подчеркивал: «Мы должны жить не лучше, чем в эмиграции». В те короткие периоды, исчислявшиеся подчас несколькими днями, когда глава семьи находился в Москве, семья обедала в совнаркомовской столовой, располагавшейся по соседству с квартирой Троцких. Иногда здесь проходили полуофициальные заседания, которые Седова явно идеализировала: «…Десять старых друзей собирались вместе без каких-либо формальностей или церемоний. Однажды дети затеяли возню в одной из комнат и почти бездыханные вломились через дверь, которая не была хорошо закрыта, прямо на заседание Политбюро. Высшие партийные авторитеты встретили их с восторгом».[693].

Завтракал и ужинал Троцкий дома. Особо Наталья Ивановна не заботилась о приготовлении пищи, однако проговаривалась в мемуарах, что при всеобщем голоде высшие руководители вскоре стали получать редкие в то время деликатесы. Вначале это делалось, так сказать, по «личным каналам». Так, секретарь ЦК Л. П. Серебряков, курировавший быт руководства, организовал доставку сливочного масла, а чуть позже снабжение не просто высококачественными, но дорогими продуктами было введено в норму. «Порции черной икры, предназначенной для экспорта, но не находившей возможности быть куда-либо отправленной, заполняли серебряные сервизы», — писала Седова без тени смущения. Впрочем, как бы вспомнив «правила приличия», она тут же переходила к теме «злоупотреблений» привилегиями со стороны среднего звена руководителей, ни словом не упрекая своего супруга и его коллег по Политбюро в подобных прегрешениях. Все же, видимо, воспоминания Седовой о сравнительной скромности ее мужа и других руководителей в основном были правдивыми. Новым хозяевам огромной страны было не до личных материальных устремлений. Все их время занимало решение глобальных проблем. «Развлечения и хороший отдых являлись непозволительной роскошью. Лев Давидович приходил домой из комиссариата на обед в Кремль, а затем растягивался на диване на три четверти часа».

Иногда Кремль навешали его ставшие взрослыми дочери — Зина и Нина, также переехавшие в Москву вместе с матерью А. Л. Соколовской. Боготворившие отца, девушки жаждали поговорить с ним о политике, узнать подробности из первых уст. Троцкий, однако, категорически отказывался касаться в разговорах с ними любых политических вопросов.[694] Вскоре дочери вместе с матерью вернулись в Петроград и встречи с отцом стали еще более редкими.

Супруга Троцкого не ограничивалась только домашними делами. В отличие от многих жен (а порой и любовниц) новых правителей, Наталья Ивановна обладала приобретенными в Сорбонне познаниями в области искусствоведения, особенно живописи. Эти знания пригодились ей на административной должности, которую она получила прежде всего благодаря положению мужа.

В мае 1918 года при Народном комиссариате просвещения, которым руководил А. В. Луначарский, одно время близкий к Троцкому, по инициативе известного живописца и искусствоведа Игоря Эммануиловича Грабаря был образован отдел по делам музеев и охраны памятников искусства и старины. Грабарь сознательно отошел на задний план, предложив назначить заведующей отделом супругу Троцкого, что и произошло в июне того же года. Расчет на то, что Н. И. Седова станет влиятельным в наркомате лицом, полностью подтвердился.

По мнению Грабаря, «при новой власти больше пользы делу сохранения наследия принесет умное руководство Троцкой (Н. И. Седова значилась в документах Наркомпроса под фамилией своего мужа. — Г. Ч.), чьи авторитет и влияние в высших должностных кругах были неоспоримы. Грабаря же там не знали или относились к нему как к бывшему буржуазному «спецу», а значит, человеку ненадежному».[695] Следует добавить, что, рекомендовав Седову на административный пост и став ее помощником в качестве заведующего подотделом национального музейного фонда, И. Э. Грабарь обеспечивал себе личную безопасность, высокий оклад и влияние.[696].

Н. И. Седова оставила на своих постах специалистов, защищала их от притеснений, стремилась облегчить их материальное положение. До конца 1920 года на учет было взято свыше пятисот старинных дворцов и усадеб, из бывших дворянских имений вывезено в музеи более 100 тысяч произведений искусства, сотни библиотек и фамильных архивов. В числе спасенных благодаря деятельности отдела памятников были усадьба Галаховой в Орловской губернии, где был затем организован музей И. С. Тургенева, усадьба «Марьино», принадлежавшая князьям Барятинским в Курской губернии. Эту деятельность Луначарский назвал «положительным чудом».

Разумеется, никакого чуда или загадки здесь не было. Влияние Троцкого в сочетании с энергией и знаниями Седовой позволяли в какой-то степени сохранить художественные ценности, подвергавшиеся разграблению в ходе Гражданской войны, прежде всего маргинальными слоями, изобиловавшими в Красной армии, да и в армиях белых. Должность Н. И. Седовой-Троцкой считалась настолько ответственной, что вопрос о предоставлении ей отпуска решался на заседании Политбюро.[697].

Ко времени окончания Гражданской войны относится немаловажный эпизод в личной жизни Л. Д. Троцкого, который запомнился ему и его супруге на всю жизнь.

У Троцкого и раньше случались внебрачные любовные приключения, оставшиеся, однако, «за семью печатями», будучи, скорее всего, не более чем физиологической потребностью при разлуке с женой. Я уже упоминал об убеждении Натальи Ивановны, что во время лекционных турне Лев вряд ли отказывает себе в плотских удовольствиях.

Непродолжительная любовная связь была у Льва Давидовича в начале Гражданской войны, во время его пребывания в Свияжске в 1918 году. Именно тогда в его распоряжение прибыл кронштадтский моряк Ф. Ф. Раскольников, ставший командиром Волжской флотилии. Вместе с ним приехала двадцатидвухлетняя Лариса Михайловна Рейснер, которая происходила из высокоинтеллигентной семьи профессора истории права Московского университета Михаила Александровича Рейснера, после октября 1917 года ставшего большевиком. Лариса уже успела побывать любовницей поэта Николая Гумилёва, а затем ринулась в революцию вместе с новым возлюбленным Раскольниковым, за которого вышла замуж.

Обладая немалым журналистским и более скромным поэтическим талантом, личной отвагой, Лариса Рейснер не удовлетворялась ролью очеркиста и жены военного моряка. Она стала выполнять разведывательные задания Троцкого, под видом крестьянки отправлялась во вражеский тыл.[698] Недолгое время, во время отсутствия Раскольникова, который участвовал в военных операциях, Лариса проводила ночи вместе с наркомом в купе его поезда. Автор одной из статей полагает, что Троцкий был для Ларисы воплощением стихии, которую она стремилась подчинить себе. Менее достоверным представляется рассказ о том, будто Раскольников застал их «на месте преступления», но понял и простил обоих.[699].

Тем не менее интимная связь «валькирии революции»,[700] как называли Ларису Рейснер, с наркомом была. Необычайно нежно для Троцкого и не без намека на близость Лариса описана в книге его воспоминаний: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина».[701].

Встретившись, Троцкий и Рейснер просто не могли не потянуться друг к другу. И дело здесь не только в естественном взаимном влечении между молодой очаровательной женщиной и обаятельным мужчиной средних лет. Не менее сильным магнитом была общность психологических, ментальных установок. Ларисе, как и Льву, свойственна была склонность играть на публику, обоим присуща абстрактная любовь к «трудовому человечеству» при пренебрежении каждым отдельным человеком. В то же время их динамизм и стремление к новым и новым впечатлениям, как и полная поглощенность Троцкого фронтовыми делами, предопределили краткость связи.

Вскоре Лариса Рейснер создала поэму «Свияжск», посвятив ее Троцкому. А в книге очерков «Фронт», мысленно возвращаясь к тому же Свияжску, Рейснер писала, что Троцкий был человеком, «сумевшим дать новорожденной армии железный костяк, сам приросший к месту, решивший не трогаться, что бы там ни случилось, сумевшим показать этой кучке защитников еще более глубокую, металлическую невозмутимость».[702].

Прошло два года, и осенью 1920 года наркомвоенмор внезапно увлекся другой женщиной, причем не просто «социально и политически чуждой», а происходившей из высшего аристократического круга страны, которая рассматривалась в качестве главного врага молодого Советского государства. В дополнение ко всему, это была двоюродная сестра того самого Уинстона Черчилля, которого именовали организатором «похода четырнадцати держав» против Советской России.

Звали эту женщину Клер Шеридан. Она родилась в 1885 году, получила великолепное художественное образование, стала скульптором. Это была одаренная натура художника, обладавшая к тому же даром слова, относившаяся к условностям своего окружения с чувством раздражения, верившая в свободную любовь и не раз претворявшая свои страстные порывы на практике.[703] Из-за этого происходили стычки с кузеном, ставшим известным политическим деятелем, который осуждал ее привычки и богемное окружение.

Под напором семьи Клер в 25 лет вышла замуж, родила двух дочерей и сына. Одна из дочек скончалась в раннем возрасте в 1914 году, и мать создала ей надгробный памятник в виде ангела. Вслед за этим она пережила еще одно горе — на фронте мировой войны погиб ее муж. После этого она полностью отдалась художественному творчеству, основным направлением которого стало создание скульптурных портретов.

В октябре 1920 года Клер Шеридан приехала в Москву. Она хотела увидеть тот «новый мир», который пытались создать большевики, и запечатлеть в скульптуре образы их лидеров, прежде всего Ленина и Троцкого. Ленин согласился позировать, и работа была выполнена быстро. Судя по тому, что Шеридан почти ничего не пишет о ней в воспоминаниях,[704] вождь большевиков не произвел на нее значительного впечатления.

С Троцким дело обстояло сложнее, так как в это время его не было в Москве. Л. Б. Каменев пообещал, что она сделает бюст Троцкого, как только он вернется с фронта.[705] Обещание было выполнено. За Клер прислали легковую машину, прибывшую вовремя, что ее удивило среди неразберихи, царившей тогда в советской столице. Впрочем, ей рассказывали — и этот рассказ-вымысел свидетельствовал о том, какую репутацию заработал себе Троцкий в московских кругах, — что бывший личный шофер Троцкого также был неаккуратен и однажды довел своего шефа до такого бешенства, что тот его пристрелил![706].

По рассказу Шеридан, оказавшись в приемной Троцкого, она увидела группу «молодых солдат». Один из них позвонил своему начальнику с вопросом, может ли войти британская дама. Пройдя мимо часового с винтовкой у входа в кабинет, Клер впервые увидела Троцкого. «У него были очаровательные манеры, но он не улыбался» — так передала она первое впечатление.[707] После вступительных слов (Троцкий поинтересовался, не холодно ли ей, и, услышав подтверждение, вызвал прислугу, которая растопила камин) началась работа. Когда Клер приступила к эскизам, по ее рассказу, Троцкий в упор на нее взглянул и внезапно заявил, что ему доставляет удовольствие смотреть на нее.[708].

С первых минут вид наркома произвел на Шеридан неотразимое впечатление. По ее воспоминаниям, у Троцкого было асимметричное лицо, как будто состоявшее из двух различных частей. «В анфас он был Мефистофелем, его брови подняты вверх, а нижняя часть лица тонула в острой и непокорной бородке. Наиболее выразительными были глаза; у них было удивительное свойство зажигаться и сверкать, как электрическая искра; он был живым, активным, впечатлительным, moquer,[709] он обладал магнетизмом, которому он был очевидно обязан своим уникальным постом».

Правда, Клер писала, что он сам придавал особый смысл своему делу. Британская дама не преминула упомянуть, что, хотя Троцкий был евреем, его любила Красная армия. Чуть отвлекаясь от главной линии повествования, мемуаристка рассказывала, что когда Троцкий появлялся в ложе оперы, весь зал поднимался, чтобы его приветствовать. Но с самого начала впечатления были сугубо интимными. Троцкий предстал перед довольно искушенной в любовных делах Клер не как политик или военный, а как неотразимый мужчина.

Возникшее чувство было взаимным. После первых полукуртуазных-полуделовых встреч, когда Троцкий позировал Клер по пять минут каждые полчаса, он как-то предложил ей приехать к нему вечером, чтобы поработать только при электрическом свете. Избранный повод может показаться смехотворно детским — целесообразность поработать на закате дня он обосновал тем, что художница выглядела утомленной!

После этого начались интимные вечера. Клер Шеридан в воспоминаниях рассказала, естественно, только часть того, что происходило между нею и наркомом. В то время не принято было в дамских мемуарах излагать все интимные подробности, как это довольно часто практикуется в наши дни. Но из контекста воспоминаний можно представить, что происходило в промежутках между чаепитиями, творческой работой и рассказами Троцкого о своей жизни в эмиграции, о Гражданской войне и т. д. Когда Клер появлялась в его кабинете, он целовал ее замерзшие руки, согревал их у камина.

Сама работа Шеридан была своего рода любовной утехой. Обещанные пятиминутные перерывы для позирования растягивались во много раз, и только телефон, после многократных звонков, заставлял Льва оторваться от возлюбленной. Впрочем, вспоминая об этом, Клер тут же переводила изложение в более безопасное русло: «Его манеры были очаровательны. У него была легкость человека, рожденного для высоких постов». Влюбленная англичанка наделяла партнера самыми возвышенными качествами, которые могла изобрести. Ее не волновало то, что Троцкий был одним из тех виднейших революционных деятелей, если не самым первым среди них, кто намеревался «разрушить до основанья» мир, являвшийся естественной средой ее обитания. Из случайного замечания Клер о том, что Троцкий отлично говорил по-французски, можно заключить, что именно на этом языке они разговаривали. Ее мемуары, написанные на английском, не дают возможности определить, как обращались Лев и Клер друг к другу: на «ты» или на «вы» (оба местоимения в английском обозначаются одним и тем же словом). Но из характера реплик можно заключить, что официальное «вы» было скоро отброшено. Как-то Троцкий сказал ей: «Даже когда твои зубы стиснуты и ты сражаешься со своей работой, ты остаешься настоящей женщиной».[710].

Клер проводила в кабинете Троцкого все вечера и часто часть ночи. Очень скоро встречи стали необходимы обоим. Интимная близость перерастала в настоящее любовное увлечение. Во время одной из встреч Лев сказал: «Ты должна сделать это [место] своей постоянной студией. Мне нравится чувствовать, что ты работаешь здесь. Как только ты закончишь бюст, мы поломаем его и начнем сначала!» Клер ответила: «Я ожидала, что ты окажешься менее приветливым, и очень удивилась, увидев противоположное. Интересно, как я опишу тебя людям в Англии, которые думают, что ты монстр!» Тут же Лев якобы парировал, что, несмотря на то что он очарован ею как женщиной, он не поколебался бы застрелить ее, если бы увидел в ней опасность своему революционному делу. С чувством женской непосредственности и кокетства и в то же время с оттенком мазохизма Шеридан позже комментировала: «Я нашла эту хвастливую безжалостность особенно привлекательной!».

Но обычно разговоры велись не о революции и «красном терроре». Троцкий, как умел это еще с юношеских лет, демонстрировал возлюбленной эрудицию, которая, как мы знаем, была довольно поверхностной. Но все же он обсуждал с Клер стихи британского поэта конца XVIII — начала XIX века Перси Биши Шелли, цитировал писателя и социального реформатора XIX века Джона Рёскина, интересовался ее мнением о творчестве значительно более близкого к XX веку писателя Элджертона Суинберна.[711].

Когда работа над бюстом была почти завершена и возникла опасность расставания, Троцкий предложил Клер поехать вместе с ним «на фронт», куда собирался отправиться на днях. Не очень разбиравшаяся в событиях в России, англичанка предположила, что ей предстоит еще одна увлекательная авантюра, и с удовольствием согласилась.

Троцкий, однако, ввел ее в заблуждение, ибо фронта в конце 1920 года уже не было. Речь шла об инспекционной поездке, фактически почти безопасной теперь для поезда наркома. Вопрос о включении Клер Шеридан в команду легендарного «комиссариата на колесах» он согласовал с заместителем наркома иностранных дел М. М. Литвиновым. Но осуществить поездку Шеридан не решилась. Ее соотечественники в Москве пригрозили, что если она поедет с Троцким, то не будет допущена обратно в Великобританию, где оставались ее дети. Троцкий настаивал, но материнские чувства возобладали.

Последний вечер запечатлелся в памяти Клер особенно ярко своей интимностью и ощущением тоски. Лев сказал, что мечтал бы, чтобы она осталась в России, где ее ожидает большое будущее. Она ответила, что хотела бы этого, но не может оставить детей. Его реплика прозвучала неожиданно: «Если ты уедешь, vous nous calomniez,[712] как остальные, я говорю тебе… я поеду за тобой в Англию и… я…» Лев не окончил. Клер ответила: «Я рада, что ты объяснил мне, как завлечь тебя в Англию!»[713].

Вполне понятно, это были пустые разговоры, что осознавали оба. Ни о какой поездке в Англию не могло быть и речи, разве что Троцкий сбежал бы от своих собратьев по большевизму и оказался грандиозным невозвращенцем… Но настолько далеко его нежные чувства к Клер Шеридан не простирались. Троцкий был и оставался политиком, государственным руководителем и расставаться с властью не собирался.

Внезапно потух свет не только в кабинете, но и в соседних зданиях. Клер задумчиво спросила любовника, не началась ли контрреволюция, на что тот ответил: «Наверное, это то, чего ты желаешь». Шеридан в свойственной ей манере не осталась в долгу: «По крайней мере, это нарушит монотонность». Свет вскоре появился. Троцкий сам отвез Клер в гостиницу. Больше они не встречались.[714] Правда, через день, поддавшись чувствам, Клер Шеридан изменила решение, попыталась позвонить Троцкому, чтобы сообщить, что едет с ним, но личный телефон наркома не отвечал. Она поспешила к Литвинову, который сообщил, что поезд Троцкого покинул Москву.[715].

Любовная афера Клер Шеридан и Льва Троцкого осталась в памяти многих современников. Видный американский журналист Луис Фишер, много лет проработавший в Москве, не без понятного намека вспоминал Клер как «привлекательную аристократку, красота которой нашла тонких ценителей среди высокопоставленных коммунистов».[716].

О том, насколько Клер была страстно увлечена и очарована Троцким, свидетельствует ее весьма эмоциональное письмо двоюродной сестре Шейн Лесли, отправленное из Москвы как раз в разгар связи с Троцким: «Он очаровательная личность с очень чувственным лицом и особенно восхитительным голосом — мы обсуждали с ним все от Шекспира, Шелли и Шеридана[717] до международной политики и до нас самих! У него тонкий ум латинянина, который способен передать что угодно, даже не высказывая это вслух. Его речь полна образов и воображения… Троцкий, наверное, самый прекрасный [человек], с которым я когда-либо встречалась».[718] Вряд ли это личное письмо дает адекватную характеристику человека, о котором идет речь, но чувства уже не юной девушки, а опытной женщины оно передает весьма рельефно.

Вскоре Клер Шеридан возвратилась на родину. В 1923 году она вновь побывала в России, провела две недели в Москве, но Троцкий с ней не встретился. Былые чувства ушли в прошлое. Впечатления от Москвы были теперь самыми отвратительными, скорее всего, именно по той причине, что Клер чувствовала себя отвергнутой.[719].

Память о краткой, но страстной связи осталась в памяти обоих на долгие годы, хотя и с разной эмоциональной окраской.

В личном архивном фонде Клер Шеридан сохранилась фотография, сделанная, скорее всего, без ее ведома: она стоит на коленях перед созданным ею бюстом Троцкого, обнимая постамент, и смотрит на него влюбленными глазами.

Что же касается Троцкого, то он вспомнил о своей связи с Клер через 17 лет, в Мексике, в письме жене, с которой произошла серьезная размолвка из-за его любовной связи с художницей Фридой Кало, о которой речь впереди. Временно уехав из пригорода Мехико, где он проживал, Троцкий писал ежедневные письма Наталье Ивановне, которая знала не только о нынешней, но и о давней супружеской измене и не простила ее. В письме от 12 июля 1937 года он писал: «Все, что ты говорила мне о нашем прошлом, правильно, и я сам сотни и сотни раз говорил это себе. Не чудовищно ли теперь мучиться над тем, что и как было свыше 20 лет тому назад? Над деталями?»[720] Лев Давидович настолько далеко отодвинул в своей памяти Клер Шеридан, что даже на три года сместил их недолгий роман. Эмоциональный зигзаг 1920 года не изменил привычного хода деятельности Троцкого. Он продолжал оставаться почти исключительно политиком, государственным деятелем, прилагал все умственные силы, всю энергию делу укрепления большевистской власти в новых условиях перехода от войны к миру.