Лев Троцкий.

Глава 7. ДЕСЯТАЯ ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЯ И ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПАРТИИ.

Подполье и изгнание из ЦК.

Нелегальное издание платформы оппозиции было только началом ее подпольной деятельности, спровоцированной бюрократическим аппаратом. Троцкий вспоминал: «В разных концах Москвы и Ленинграда происходили тайные собрания рабочих, работниц, студентов, собиравшихся в числе от 20 до 100 или 200 человек для того, чтобы выслушать одного из представителей оппозиции. В течение дня я посещал два-три, иногда четыре таких собрания».[1030].

Апеллировать к массам иногда удавалось легально. Троцкий и Каменев почти два часа выступали в конце октября на собрании в Высшем техническом училище, где присутствовало более двух тысяч человек, причем большая толпа не сумевших втиснуться в зал оставалась на улице. Председательствовал Каменев, а Троцкий был главным оратором. Попытки администрации и парторганизации (секретарем партячейки был начинающий сталинист Г. М. Маленков) прекратить собрание оказались безрезультатными. Внезапно выключили свет, но дискуссия продолжалась при свечах. По оценке Б. И. Николаевского, собрание в МВТУ являлось «главным митингом оппозиционеров».[1031].

Вслед за нелегальной публикацией платформы оппозиции ОГПУ по команде Политбюро начало ее изъятие, предприняв провокацию. Агент спецслужб Строилов предложил оппозиционерам услуги — достать бумагу и технические материалы для издательской деятельности. Переговоры не вышли за рамки прощупывания. Но председателю ОГПУ Менжинскому этого было достаточно. Он оповестил о раскрытии планов подрывной печатной пропаганды «троцкистов». Вдобавок Строилов был объявлен бывшим врангелевским офицером (для этого ему присвоили еще одну фамилию — Щербаков), что позволило расширить базу обвинения Троцкого и его сторонников, подготовлявших при помощи белогвардейцев государственный переворот.[1032].

В этих условиях среди оппозиционеров развернулись споры — следует ли вести борьбу до конца и быть готовыми к исключению из партии. Для Троцкого иного ответа теперь не было. Поняв, что Сталин не остановится ни перед чем, он полагал, что только энергичным сопротивлением может хотя бы оттянуть репрессии. Но партнеры по руководству оппозицией придерживались иного мнения. Еще сохраняя союз с Троцким, Зиновьев и Каменев подспудно готовились к капитуляции. Словесно их аргументация сохраняла «партийный» характер. Каменев заявлял, что вне ВКП(б) идеям оппозиции «грозит только одно — вырождение и гибель».[1033] Значительно более существенными были личные мотивы: оба они, Зиновьев и Каменев, не желали терять властные посты и привилегии.

В 1927 году, особенно во второй его половине, выступления оппозиции уже утратили характер борьбы за власть. Происходила хорошо организованная травля оппозиционеров перед окончательной расправой, хотя выступления Троцкого и некоторых его последователей свидетельствовали о их темпераменте и незаурядных бойцовских качествах.

В Москве и других городах оппозиционеры начали сбор подписей под своей платформой, о чем Ярославский 4 октября с тревогой информировал Орджоникидзе, утверждая, что платформа является программой новой партии, что оппозиционеры даже не скрывают существования подпольной техники, что кроме обнаруженного типографского оборудования имеется нераскрытое. Только в Москве было собрано не менее пяти тысяч подписей под платформой оппозиции.[1034].

Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), на котором был поставлен вопрос об исключении Троцкого и Зиновьева из ЦК, состоялся 21–23 октября 1927 года. Основными обвинениями были нелегальное издание платформы при помощи врангелевского офицера, создание контрреволюционной организации, военный заговор. Троцкий еще оставался членом ЦК, и ему предоставили слово. Это была последняя его речь на заседании того органа, которым он вместе с Лениным фактически руководил в течение пяти лет.

Общая обстановка была истерической. Троцкому не давали говорить. Ярославский, по его же признанию, запустил в начавшего выступление Троцкого «Контрольными цифрами Госплана», однако страж большевистской морали не отличался меткостью и промахнулся.

Учитывая истерию, раздувавшуюся в угоду Сталину, Троцкий, вопреки обыкновению, читал речь по бумаге.[1035] Начав с обвинения в сторону оппозиции, что она участвует в военном заговоре, и высмеяв его, Троцкий перешел к принципиальным вопросам, прежде всего о так называемом «троцкизме». Настаивая на бессодержательности этого термина, а также на том, что его взгляды не отличаются от взглядов Ленина, он указывал на подтасовки и искажения фактов. «Чтобы построить «троцкизм», фабрика фальсификаций работает полным ходом и в три смены».

Прогноз его, однако, был оптимистичен. Троцкий предсказывал неизбежное политическое крушение сталинского режима в самое ближайшее время. Так же им переоценивались силы оппозиции, «сознательность» партийных масс и рабочего класса. «Партия уже глубоко всколыхнулась: завтра она всколыхнется до дна. За несколькими тысячами кадровых оппозиционеров идет двойной или тройной слой примыкающих к оппозиции, а затем еще более широкий слой рабочих-партийцев, которые уже начали внимательно прислушиваться к оппозиции и сдвигаться в ее сторону».

Это были благие пожелания, в реальность которых Троцкий не верил. Но он вновь и вновь повторял угрозы по адресу партийного руководства. «Травля, исключения, аресты сделают нашу платформу самым популярным, самым близким, самым дорогим документом международного рабочего движения. Исключайте, — вы не остановите победы оппозиции, т. е. победы революционного единства нашей партии и Коминтерна».

Последнее слово осталось, разумеется, за Сталиным. Генсек вспомнил (точнее, ему об этом напомнили бдительные помощники), что свою брошюру «Наши политические задачи» 1904 года Троцкий посвятил «дорогому учителю» Павлу Борисовичу Аксельроду. «От Ленина к Аксельроду — таков организационный путь, по которому идет наша оппозиция… Скатертью дорога к «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду»! Скатертью дорога! Только поторопитесь, достопочтенный Троцкий, так как «Павел Борисович», ввиду его дряхлости, может в скором времени помереть, а вы можете не поспеть к «учителю»».[1036] В этих словах содержалась уже зловещая угроза изгнания из страны.

Пленум исключил Троцкого и Зиновьева из ЦК по обвинению в организации фракции и использовании нелегальных методов антипартийной и антисоветской деятельности. Еще до этого, 27 сентября 1927 года, Троцкий был исключен из Исполкома Коминтерна.

Выход на улицы и исключение из ВКП(б).

В конце октября в Ленинграде состоялась юбилейная сессия ЦИК СССР. В ней участвовали М. И. Калинин как председатель этого формально высшего органа власти, представители республик и другие высшие должностные лица. В честь сессии проводилась общегородская демонстрация. Троцкий и Зиновьев выехали в Ленинград, рассчитывая использовать сессию для своей агитации.

Объезжая в автомобиле город, чтобы «посмотреть размеры и настроение демонстрации», они подъехали к Таврическому дворцу, где на грузовиках были сооружены трибуны, а проезд оказался закрытым. К автомобилю подошел милиционер и предложил высоким, как он еще полагал, гостям пройти к трибунам. Незанятым оказался только последний грузовик. Увидев, что на него поднялись бывший «вождь Красной армии» и бывший ленинградский босс, демонстранты устремились к невероятному зрелищу.

Можно не сомневаться, что помимо небольшой группы сторонников оппозиции остальные были просто любопытствующими. И это вполне понятно, учитывая и прошлое этих людей, и только что произошедшие события, когда этих лиц изгнали из властных структур и на которых хотелось посмотреть вблизи. Поняв, что происходит нечто экстраординарное, руководство постаралось предпринять контрмеры. Но посланные в толпу агенты, пытавшиеся свистеть и улюлюкать, не находили поддержки. Тогда Калинин и другие официальные представители пошли на крайний шаг — они перебрались на грузовик, где находились Троцкий с Зиновьевым, и, поздоровавшись с ними, обставили все дело так, будто раздававшиеся приветствия (злобные выкрики тотчас прекратились) относятся к ним самим.

Предстояли демонстрации в честь десятилетия Октябрьской революции, и оппозиционеры решили использовать их, чтобы выйти на улицы Москвы, Ленинграда и других городов со своими лозунгами.[1037].

Оппозиционеры участвовали в демонстрации под лозунгами, разработанными Троцким: «Повернем огонь направо — против кулака, нэпмана и бюрократа», «Выполним завещание Ленина», «Против оппортунизма, против раскола — за единство ленинской партии». В разных районах Москвы были сформированы небольшие группы, которые двинулись к центру. Сам Троцкий вместе с другими лидерами переезжал на автомобиле от одной группы к другой, приветствуя их краткими речами.

На Семеновской улице раздались выстрелы по автомобилю (правда, холостыми патронами). Как выяснилось, стрелял милиционер, якобы по собственной инициативе, в качестве «предупредительной меры». Троцкий распорядился, чтобы шофер остановил машину. К ней с площадными ругательствами подбежала группа молодчиков, которые сломали «рожок» (клаксон) и разбили ветровое стекло, а затем удалились при полном равнодушии стоявших неподалеку милиционеров.

Попытки организовать особую демонстрацию оппозиционеров были пресечены. Демонстрантов разгоняли, заталкивали в подъезды, избивали, некоторые были арестованы, хотя, правда, скоро отпущены. 8 ноября Троцкий написал небольшую статью «После словесного зигзага влево — глубокий сдвиг вправо[1038] в которой оценивал крайне враждебное отношение аппаратчиков к праздничным лозунгам оппозиции в том смысле, который сформулировал в заголовке. Троцкий, как делал это часто, расценил расправу с контрдемонстрантами на основе прямолинейного классового подхода: «Бешеный натиск на оппозиционные плакаты прямо продиктован классовыми интересами кулака, нэпмана и бюрократа».

В обстановке все большего нагнетания истерии 15 ноября в печати появилось принятое накануне постановление ЦК и ЦКК ВКП(б) об антипартийных выступлениях лидеров оппозиции.[1039] Никого из обвиняемых на заседание не пригласили. Решение было продиктовано Сталиным в их отсутствие. Троцкий и Зиновьев были исключены из партии, Каменев, Смилга, Евдокимов, Раковский и Авдеев выведены из ЦК, пять оппозиционеров — из ЦКК. Они предупреждались, что вопрос о «несовместимости их фракционной работы с пребыванием в рядах ВКП(б)» ставится на обсуждение Пятнадцатого съезда партии.

Так Троцкий был лишен последнего легального канала политической деятельности в СССР — членства в партии. Сделано это было всего за две недели до Пятнадцатого съезда, которому предстояло сформировать новый состав ЦК. Оппозиционерам и прежде всего их лидеру демонстрировались сила и непреклонность сталинской группы. Им был предъявлен ультиматум — капитулировать (в этом случае Троцкий и Зиновьев могли рассчитывать на восстановление в партии, а остальные избежать исключения) или подвергнуться прямым преследованиям, характер которых предугадать было невозможно.

Семье Троцкого было предложено немедленно покинуть квартиру в Кремле, которую она занимала со времени перевода правительства в Москву в 1918 году. Троцкий впопыхах переселился к А. Г. Белобородову, формально остававшемуся еще на должности наркома внутренних дел РСФСР, но отстраненному от работы и занимавшемуся пропагандой оппозиционных взглядов на родном ему Урале.

Квартира Белобородова стала своего рода военным лагерем. В ней собирались руководители оппозиции, сюда приходили за указаниями активисты, дежурили сторонники Троцкого из числа военных, которые сопровождали его при передвижениях по городу в качестве вооруженной охраны.[1040].

Пятнадцатый съезд и начало раскола оппозиции.

Второго декабря 1927 года открылся Пятнадцатый съезд ВКП(б). Исключенный из партии Л. Д. Троцкий мог наблюдать за его дебатами лишь со стороны, но казалось, что тень оппозиционного лидера витала над делегатами, хотя ими являлись только те, кто, по крайней мере открыто, выразил верность сталинскому руководству.

Оппозиционеры предложили свою повестку дня, куда, помимо обычных отчетов, должны были войти вопросы: итоги десятилетия и дальнейшие перспективы мировой революции; международное революционное движение и наша тактическая позиция; положение рабочего класса СССР в связи с положением в промышленности; развитие буржуазных отношений в деревне и система мер по коллективизации сельского хозяйства; борьба против бюрократизма и состояние государственного аппарата; усиление обороноспособности страны; внутрипартийное положение.[1041] Организаторы съезда на эти предложения не обратили внимания.

Это был второй при большевистской власти партсъезд, на котором отсутствовал Троцкий. Он не принимал участия в Восьмом съезде, так как вынужден был срочно выехать на фронт. Но как в 1919 году, так и теперь съезд проходил под влиянием личности и деятельности Троцкого, являясь важным моментом его биографии.

На съезд «согласно постановлению ЦК» была допущена без права голоса небольшая группа оппозиционеров, еще состоявших в партии.[1042] Они консультировались с Троцким о своем поведении и дальнейших действиях. Во время съезда Зиновьев и Каменев уверяли Троцкого в необходимости капитуляции, о чем последний вспоминал позже, передавая диалог с Зиновьевым. Пытаясь представить свое поведение в выгодном свете, Зиновьев напомнил о предупреждении Ленина, что конфликт Сталина и Троцкого грозит расколом партии. «Подумайте, какую ответственность вы на себя берете!» — воскликнул Зиновьев. «Но правильна или нет наша платформа?» — задал вопрос Троцкий. «Сейчас более чем когда-либо», — ответил Зиновьев. «Но, если так, сама ожесточенность борьбы аппарата против нас свидетельствует, что это — не временные расхождения, а социальные противоречия. Ленин также писал в своем завещании, что если расхождение взглядов внутри партии совпадет с классовыми различиями, ничего не спасет нас от раскола».[1043] Надо сказать, что ничего подобного в «завещании» Ленина не было, но это Троцкого не смущало. Ссылка на слова Ленина, пусть никогда не продиктованные, важна была для закрепления своей непримиримой позиции. Всегда и во всем оставаясь политиком, Троцкий готов был нарушить фактическую точность, если считал это целесообразным.

Третьего декабря большая группа оппозиционеров (121 человек, включая Троцкого) представила съезду заявление, разъяснявшее их позицию.[1044] Подписавшие его отвергали путь второй партии, настаивали на возвращении в партию исключенных и освобождении арестованных за оппозиционную деятельность. Иначе говоря, был предпринят тактический шаг с целью предотвратить исключение из ВКП(б) основной массы оппозиционеров. Однако эта попытка осталась безрезультатной.

Развязанная на съезде идейно-политическая расправа с оппозицией заставила группу, по разным причинам наиболее близкую в это время к Троцкому, лишь утвердиться в правоте своих критических суждений. 10 декабря Н. И. Муралов, К. Б. Радек и X. Г. Раковский обратились к съезду с новым письменным заявлением.[1045] Они требовали соблюдения демократических принципов и настаивали на правильности выводов, сделанных в предыдущих оппозиционных документах. В заявлении, скорее всего согласованном с Троцким, говорилось: «Мы считаем, что наши взгляды, изложенные в платформе и тезисах, каждый из нас в рамках устава может защищать перед партией. Отказ от защиты своих взглядов в партии политически равносилен отказу от самих взглядов». Этот документ выглядел свидетельством мужества и принципиальности части оппозиции.

Выражением этих качеств явился и новый документ — заявление от 18 декабря, подписанное Мураловым, Радеком, Раковским и Смилгой и оглашенное на съезде Смилгой в тот же день.[1046] Оно касалось предложения об исключении оппозиционных деятелей из ВКП(б), продиктованного Сталиным, внесенного Орджоникидзе и поддержанного делегатами. В заявлении провозглашалось: «Исключение из партии лишает нас партийных прав, но не может освободить нас от тех обязанностей, которые приняты каждым из нас при вступлении в ряды Коммунистической партии». Авторы отвергали приписываемое им намерение создать вторую партию и тем более антисоветскую тенденцию, характеристику их взглядов как меньшевистских, указывая на необходимость внутрипартийной реформы.

Оглашение этого, как и предыдущего, документа, целиком проникнутого коммунистическим догматизмом и фанатизмом (чего стоит хотя бы утверждение, что, будучи исключенными, их авторы будут работать над укреплением компартии!), вызвало новую волну ярости сталинской группы. В «Дневнике съезда» — официальном отчете его секретариата — заявление было названо «наглым» и сказано о том, что съезд «с возмущением отверг обсуждение этой гнуснейшей декларации политических двурушников».[1047].

Иным было поведение некоторых других оппозиционеров, склонявшихся к капитуляции еще до съезда и укрепившихся в этом намерении в его ходе. На следующий день после решения, принятого 18 декабря, об исключении из ВКП(б) 75 оппозиционеров, в том числе, разумеется, всех тех, кто выступил с вышеназванными заявлениями, была оглашена декларация противоположного свойства.[1048] Ее подписали 23 человека, включая Каменева и Зиновьева (датирован документ был предыдущим числом, создавая представление, будто он написан до решения об исключении). Авторы его заявляли о полном идейном и организационном «разоружении», осуждали свои предыдущие взгляды и действия, просили вернуть их в партию. Этот поступок Троцкий назвал «чудовищным вероломством», определив его словами: «Бороться против сталинизма в тех пределах, которые разрешит Сталин».[1049].

Следуя требованию Сталина, Каменев и Зиновьев выступили с обширным открытым письмом,[1050] в котором отреклись от союза с Троцким. Так, буквально на следующий день после исключения активных деятелей оппозиции из ВКП(б) сама оппозиция раскололась. Значительная ее часть капитулировала перед сталинской группой. По поводу капитуляции Зиновьева и Каменева Троцкий писал через два месяца, находясь уже в ссылке: «…есть по крайней мере тот плюс, что мнимые величины выходят из игры, надо думать, выходят навсегда». Попутно он рассказывал: «Когда появилось в газете письмо двух злополучных мушкетеров, я в который раз уже вспомнил пророческие слова Сергея [Мрачковского]: «Не надо блока ни с Иосифом, ни с Григорием, — Иосиф обманет, а Григорий убежит». Григорий действительно убежал».[1051].

Пятнадцатый съезд, который, по словам Троцкого, стал «всесоюзным совещанием сталинской фракции», был важнейшим этапом на пути превращения ВКП(б) в своего рода священный союз совокупного начальства. В воспоминаниях главу об объединенной оппозиции Троцкий завершил словами: «XV-й съезд постановил исключение оппозиции в целом. Исключенные поступали в распоряжение ГПУ».[1052].

Поражение Троцкого как лидера объединенной оппозиции и политического деятеля было обусловлено как объективными, так и личностными причинами, которые тесно переплетались, но вычленить их все же можно.

Объективными причинами являлись прежде всего сущность политической власти в СССР, характер правившей партии, которая все более оформлялась в мощную структуру, ведущую часть тоталитарной системы, находившейся к концу 1920-х годов на заключительной стадии формирования. Эта система не терпела двоецентрия, тяготела к установлению персонального единовластия, прикрытого утопическими идеями, превращенными в демагогические лозунги, ставя в то же время цель упрочения своей власти любыми средствами. Тоталитаризм призван был ко времени завершения своего формирования найти фигуру, способную с наибольшей эффективностью обеспечить функционирование унифицированной социально-политической системы, стремившейся охватить все стороны общественной и личной жизни.[1053] Тот факт, что этой фигурой оказался Сталин, вытекал не только из личностных черт его самого, но и из всего комплекса тоталитарной системы, нуждавшейся в прагматическом диктаторе, опиравшемся на властный аппарат.

Этот общий комплекс дополнялся конкретными обстоятельствами 1920-х годов, когда не только в обывательской, рабоче-крестьянской среде, но и в партийных кругах накопилась невероятная усталость, вызванная непосильным грузом Гражданской войны, военного коммунизма, грандиозных проектов революционного переустройства не только России, но и всего мира. Бывшие ленинские соратники, стремившиеся вкусить, наконец, в полной мере практические результаты своей власти (они пользовались властью в личных целях и ранее, но в нестабильных условиях, под угрозой лишиться не только благ, но и жизни), увидели делового исполнителя этих волеизъявлений в скромном генсеке (только еще начинавшем показывать свою хватку), которого не один Троцкий, но и масса других функционеров считали посредственностью, серой фигурой, не манившей грандиозными всемирными перспективами, а намечавшей создание социалистического рая в недалеком будущем в масштабах собственного отечества. К тому же предполагалось, что эту фигуру можно будет без труда заменить иной, если возникнет нужда.

К числу субъективных причин поражения Троцкого относились его слабость как политического манипулятора, стремление в основном следовать идейным принципам марксистской политики, правилам игры, которые из нее вытекали, тогда как Сталин «возвел в закон жестокий нрав игры без правил» (Владимир Высоцкий). Но были и другие личностные причины, частично связанные с этой главной, а частично существовавшие самостоятельно.

Одна из них — меньшевистское или «полуменыиевистское» прошлое Троцкого, его столкновения с Лениным между двумя революциями в России, его позднее вступление в большевистскую партию. Троцкий никак не мог забыть своих острых и справедливых обвинений по адресу Ленина, выдвигавшихся с 1904 года. Он мог приспособиться к внутренней жизни большевистской партии, к ленинскому диктату и диктаторской государственной власти, которую сам исполнял с полной отдачей. Но все же в глубине души он не был в состоянии избавиться от юношеских надежд на возможность построения рабочей партии не на базе психологии осажденной крепости и вытекающего отсюда безоговорочного подчинения начальству, а с учетом самодеятельности рядовых масс.

Наконец, нельзя не принимать во внимание, что Троцкий чувствовал свое личное превосходство над окружающими, преувеличивал это превосходство, почти не скрывая этого. На виду были его высокомерие, отстраненность от окружающих, стремление смотреть на других, прежде всего на политических соперников, откровенно сверху вниз, тогда как Сталин покамест усиленно маскировался «большевистской скромностью».

Не исключены были непредвиденные повороты, которые могли бы привести к восстановлению Троцкого во властной иерархии, но это могло произойти только при катаклизмах, при внезапном исчезновении Сталина и близких к нему партократов, при коренном изменении политической обстановки в СССР. Рассчитывать на это в обозримой перспективе было почти невозможно. Политически активные слои общества постепенно исчезали. Рассчитывать на массовую поддержку Троцкий и его ближайшие сторонники теперь не могли. За баталиями 1927 года, разумеется, следили люди различного социального положения, но в основном отстраненно, не желая ввязываться в неприятные истории. Именно так — «Неприятная история» — писатель-сатирик Михаил Зощенко назвал свой рассказ 1927 года, в котором герой разыгрывает хозяйку дома, куда он пришел в гости: он якобы звонит в Кремль и спрашивает мнение товарища Троцкого о смысле слова «троцкизм». Хозяйка, конечно, шокирована, вечер испорчен.

Отныне Троцкий работал в основном не столько на современников, сколько на потомков.

Глава 8. ССЫЛКА.

Изгнание из Москвы.

К началу 1928 года были задержаны и находились в заключении примерно полторы тысячи оппозиционеров.[1054] Арестованная в январе 1928 года группа москвичей устроила в Бутырской тюрьме бунт, который был подавлен, а его участники зверски избиты. Сотрудники ОГПУ, готовя Сталину доклад об этом инциденте, завершили его словами: «Таким было поведение злейших врагов партии и Советской власти».[1055].

Существовала вероятность, что судьбу этих людей разделят нераскаявшиеся политические лидеры оппозиции. Однако время прямой физической расправы, по мнению Сталина, еще не наступило. Правившая группа не исключала, что примеру Каменева и Зиновьева последуют другие оппозиционеры, и их покаяние можно будет использовать в пропагандистских целях.

Судя по протоколам Политбюро, вопрос о депортации оппозиционеров им не обсуждался. Можно, однако, не сомневаться, что решение о их высылке в отдаленные районы страны, в частности об удалении Троцкого из Москвы, было принято этим высшим властным органом — скорее всего 23 декабря 1927 года[1056] без включения вопроса в протокол. Воля партократии была оформлена постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ от 31 декабря 1927 года о ссылке активных деятелей оппозиции.[1057] Само собой разумеется, что решение было принято по прямому указанию Сталина.

В конце декабря 1927 года Троцкого проинформировали о его направлении в Астрахань, где ему будет предоставлена работа. Он ответил, что малярия делает для него невозможным пребывание в этом городе. Неизвестно, страдал ли он на самом деле этой болезнью (некоторые врачи трактовали внезапные повышения температуры именно как редкую форму малярии), но в качестве таковой теперь можно было представить приступы болезненного состояния, сопровождавшие Троцкого на протяжении ряда лет.

Фактически с первых чисел января 1928 года становилось ясно, что речь идет не о направлении на работу, а о ссылке Троцкого в Астрахань, Раковского — в Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар), Радека — в Ишим и т. д. 3 января Троцкий был вызван в ОГПУ, но отказался явиться.

Когда поступило это известие, Раковский, Радек и Каспарова потребовали встречи с Орджоникидзе. Они протестовали против места назначения Троцкого, заявляя, что здоровье Льва Давидовича подорвано малярией и он не выдержит тяжелого туманного климата в этом прикаспийском городе. Орджоникидзе занял двойственную позицию, давал неопределенные обещания, а ОГПУ, как украдкой сообщали из этого учреждения тайные симпатизанты Троцкого, планировало в ближайшие дни приступить к осуществлению директивы Политбюро о депортации.

Единственным результатом демаршей оппозиционеров накануне ссылки было удовлетворение их протеста по поводу места нахождения Троцкого — Астрахань была заменена Алма-Атой. Его проинформировали, что он будет депортирован на основании статьи 58 (10) Уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшей кары вплоть до расстрела за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Зарубежная печать называла эту расправу «сухой гильотиной».[1058].

Первым в ссылку отправили Троцкого. Отъезд был назначен на 16 января. Троцкому сообщили, что его поезд отходит от Казанского вокзала в 10 часов вечера. В то время как Наталья Ивановна при помощи друзей занималась подготовкой к отъезду, явился старый друг и лечащий врач семьи Ф. А. Гетье, который наивно советовал отложить отъезд в связи с тем, что супруга Троцкого была простужена…[1059] Хотя доктор лечил высшую элиту, характер и масштабы конфликта он не вполне понимал, полагая, что речь идет чуть ли не об очередной деловой поездке.

Тем временем в квартиру Белобородова приходили многие люди попрощаться с Троцким. В эти часы как раз и разыгран был спектакль, задуманный для отправки Троцкого из Москвы без публичного внимания, так как власти опасались связанных с этим волнений или по крайней мере городской и вокзальной суматохи. По телефону без объяснения причин сообщили, что отъезд отложен на два дня, причем сделано это было непосредственно перед предполагавшимся отправлением поезда.

А в это время на Казанском вокзале собрались сотни сторонников оппозиции. Они нашли вагон, в котором якобы намечалось везти их вождя. На крыше вагона установили портрет Троцкого. Однако поезд тронулся, а герой истории так и не появился. Пришедшие вскоре на квартиру Белобородова посланцы с вокзала рассказали, что демонстранты смогли, взявшись за руки и став перед паровозом, остановить состав. Прошел слух, будто Троцкого провели в вагон незаметно. Группа людей ворвалась в вагон, произошла стычка с агентами ОГПУ, были пострадавшие. Поезд отправился с полуторачасовым опозданием, но к этому времени всем уже было известно, что депортация отложена на двое суток. Поздно вечером с вокзала возвратили багаж.

На следующее утро в квартиру явилась большая группа агентов ОГПУ. Троцкому был вручен ордер на арест и немедленную отправку под конвоем в Алма-Ату за подписью Г. Г. Ягоды (этот быстро продвигавшийся первый заместитель председателя ОГПУ в условиях почти постоянных болезней Менжинского сосредоточил в своих руках руководство всем ведомством).

Троцкий решил устроить очередную политическую акцию. Он заявил, что физически отказывается от депортации, которая может быть проведена только с применением насилия. Вместе с женой, сыновьями и несколькими посетителями Лев Давидович заперся в одной из комнат. «Они не знали, как быть, — писала Седова, — колебались, вступали в переговоры со своим начальством по телефону, затем получили инструкции и заявили, что будут ломать дверь, так как получили приказание».

Без особого труда дверь взломали. Собственно, ее никто и не укреплял, не баррикадировал, так как результат был ясен. Когда препятствие устранили, в проеме появился человек, которого Троцкий знал еще по Гражданской войне — некий Кишкин, сопровождавший его в поездках по фронтам, в чем явно сказалось коварство руководителей спецорганов. Командовать нарядом, присланным для ареста Троцкого, поручили его бывшему сотруднику. Он должен был проявить особую ревностность, чтобы заслужить карьерное продвижение.

Кишкин стоял в дверях, взволнованный и растерянный. «Стреляйте в меня, товарищ Троцкий», — повторял он, на что Троцкий ответил: «Не говорите вздора, Кишкин, никто в вас не собирается стрелять, делайте свое дело». Последовала сцена, достойная сатирического памфлета с трагедийным компонентом. Увидев, что Троцкий одет по-домашнему, агенты разыскали ботинки и стали надевать ему на ноги. Точно так же были водружены шуба и шапка. Троцкий не оказывал сопротивления, но и не помогал гэпэушникам, которые затем понесли его к выходу на руках. За ними последовали жена и сыновья. Старший сын Лев звонил во все квартиры и кричал: «Смотрите, несут товарища Троцкого!» В элитном доме жили видные деятели, находившиеся в это время на службе. В дверях появлялись их жены, дети или домашние работницы, которые испуганно отшатывались и запирали двери квартир. Никакого сопротивления никто не собирался оказывать. Но своей цели Троцкий в какой-то мере добился. Слух о том, как насильно отправляли его в ссылку, стремительно стал распространяться по Москве, а затем и в других городах.

Троцкого, его супругу и двух сыновей погрузили в автомобиль. Когда машина приехала на «площадь трех вокзалов», оказалось, что конечным пунктом назначения был не Казанский, как ранее сообщили, а Ярославский вокзал. Точно так же, как из квартиры, агенты понесли Троцкого на руках, но теперь такое поведение лидера оппозиции значения уже не имело. Правда, произошла небольшая физическая стычка. Сын Лев стал кричать занимавшимся своими делами железнодорожникам: «Товарищи, смотрите, как несут товарища Троцкого!» Его схватил за воротник агент ОГПУ. «Ишь, шпингалет!» — прикрикнул он и тут же получил от Сергея удар по щеке.

В конце концов Троцкий с семьей оказались в купе вагона. Остальные купе и коридор были заняты агентами ОГПУ, бдительно сторожившими непокорную группу. В два часа дня 17 января 1928 года паровоз с единственным вагоном двинулся в путь. На глухой подмосковной станции вагон был включен в почтовый поезд, вышедший перед этим с Казанского вокзала в сторону Ташкента и остановленный для проведения этой ответственной, по мнению властей, операции. Здесь Сергей Седов покинул вагон, чтобы возвратиться в Москву, а Лев отправился с родителями.

Депортация проводилась сравнительно толерантно. Конвой, по словам Седовой, был предупредителен и вежлив. «Л[ев] Д[авидович], — писала она, — был настроен бодро, почти весело. Положение определилось. Общая атмосфера стала спокойней».[1060] Правда, багаж был отправлен следующим поездом (видимо, чтобы как можно меньше привлекать внимания к операции), и Троцкому сообщили, что он получит его в городе Пишпек, перед этим переименованном во Фрунзе, откуда предстояло отправиться автомобильным транспортом.

Троцкого угнетало не столько отсутствие бытового багажа, сколько книг и письменных принадлежностей, заботливо уложенных секретарями Сермуксом и Познанским, знавшими его вкусы и привычки и сохранившими верность шефу. Перед отъездом Сергей достал книгу известного ученого и путешественника П. П. Семенова-Тян-Шанского о Туркестанском крае,[1061] по которой Лев и Наталья намеревались познакомиться с будущим местом жительства. Но и эта книга оказалась в багаже. «Мы сидели в вагоне налегке, точно переезжали из одной части города в другую. К вечеру вытянулись на скамьях, опираясь головами на подлокотники. У приоткрытых дверей купе дежурили часовые», — вспоминала Наталья Ивановна.

По мере продвижения на восток конвой становился более предупредительным. Сказывалось традиционно уважительное отношение к Троцкому чуть ли не как к творцу большевистских побед в Гражданской войне. Чем более удалялись от глаз начальства, тем свободнее чувствовали себя охранники, готовые даже оказывать житейские услуги. В Самаре были закуплены смены белья, мыло и другие вещи первой необходимости. Купленным вещам присваивались иронические имена — полотенце имени Менжинского, носки имени Ягоды.

Исключительно важную роль в деятельности Троцкого с этого времени начал играть его старший сын Лев Седов. Активно участвовавший в оппозиции и до этого, теперь он постепенно превращался в основного политического сотрудника и помощника отца. Не успев в Москве даже попрощаться с женой Анной из-за внезапности отъезда, он целиком и полностью отдался политическим делам Троцкого. Его мать писала, правда, значительно преувеличивая ситуацию: «С этих пор он стал нашей единственной связью с внешним миром».

Из Фрунзе путь продолжали сначала на автобусе, затем по высокогорной дороге на телегах и, наконец, вновь на автобусе, высланном из Алма-Аты.

Так Троцкий оказался в третьей, на этот раз советской, ссылке, из которой бежать было почти невозможно, тем более для такого именитого лица, находившегося в изгнании вместе с семьей. К тому же, при всем неприятии сталинского режима, существовавшая власть рассматривалась им не как политически враждебная, а только допускавшая серьезные отклонения от правильного курса. Изгнанник по-прежнему ставил своей задачей не свержение власти, а изменение политики путем замены «центристского» руководства новыми людьми, что повлекло бы восстановление его личных властных функций.

Ссылка Троцкого породила новый анекдот, циркулировавший в Москве в 1929 году. В нем рассказывалось, как Сталин, провожая Троцкого и попыхивая трубкой, заявил ему: «Дальше едешь, тише будешь». Этот анекдот явно придумали те, кто плохо знал характер Льва Давидовича.

Устройство в Алма-Ате. Налаживание связей.

Первый месяц Троцкий с семьей жили в алма-атинской гостинице «Джетысу» (в переводе с казахского «Семиречье»). Условия были не из лучших. За две крохотные комнаты необходимо было платить из своего кармана. Комнаты не имели элементарных удобств (ванной, туалета), к которым семья успела привыкнуть как к необходимому условию существования. Правда, Наталье Ивановне будто в насмешку предоставили право пользоваться кухней, но ее оборудование было разрушено и приходилось пользоваться ресторанной пищей, дорогой и мало съедобной, «гибельной для здоровья», как сообщал Троцкий 31 января в телеграфной жалобе Калинину и Менжинскому. «Мы поселены ГПУ [в] гостинице [в] условиях, близких тюремным», — негодовал Лев Давидович, вспоминая, вероятно, более удобные условия первой ссылки по приговору царского суда в Сибирь в годы юности. Особенно раздражал его теперь отказ начальника местного управления ОГПУ дать ему разрешение на охоту.[1062].

Все же, попытавшись несколько припугнуть Троцкого более суровыми мерами, которые, однако, ни в какое сравнение не шли с бесчеловечными каторжными условиями узников уже находившегося в стадии становления ГУЛАГа, высшие власти пока не собирались слишком закручивать гайки. За Троцким, его перепиской было, однако, установлено тщательное наблюдение. Все письма просматривались сотрудниками ОГПУ, и ежемесячные справки посылались Сталину и Менжинскому.[1063].

Сразу по прибытии в Алма-Ату Троцкий начал предпринимать меры для установления связей с разбросанными по стране единомышленниками. Конец января — февраль 1928 года стали временем многочисленных телеграмм и открыток, которые члены семьи и сосланные оппозиционеры посылали Троцкому, зная только, что он находится в Алма-Ате. Адрес был простой: Алма-Ата, почта, до востребования, Седову (у Троцкого был паспорт на фамилию жены).

Получив телеграммы от В. Д. Каспаровой, Н. И. Муралова, И. Н. Смирнова, Троцкий немедленно откликнулся, сообщив свой временный, пока еще гостиничный адрес.

Несколько писем Троцкий получил от своей первой жены А. Л. Соколовской, с которой сохранил дружеские отношения. Александра Львовна выполняла просьбы бывшего супруга, посылала ему литературу. Соколовская рассказала, как проходило ее исключение из ВКП(б). Вот выдержки из ее письма от 2 мая 1928 года: «Ты, надеюсь, знаешь, что мои все политические симпатии всегда совпадают с твоими, даже если мы друг о друге ничего не знаем». На партийном собрании произошел следующий диалог. У Соколовской спросили: «Как, вы даже против исключения Троцкого?» Она ответила: «Я знаю 30 лет Троцкого как самого пламенного революционера, который всегда стоял на этой позиции и даже на одно мгновение не изменил ей». «Как так? — возмущенно заявил председатель собрания. — Ведь он был меньшевиком? А Августовский блок?» Соколовская бросила в ответ: «Я не изучала историю партии по фальсифицированным документам, а сама ее творила. Вы мне про Троцкого не рассказывайте, а у меня про него спросите». Председатель воскликнул: «Я тоже знаю партию не по документам!» Александра, оставшаяся и в пожилые годы прежней юной революционеркой, сохранила за собой последнее слово: «Что ж, так значит не всякому дано умение понимать, что вокруг него делается».[1064].

В одном из первых писем друзьям и единомышленникам (которые затем Троцкий стал рассылать десятками), на этот раз адресованному бывшему наркому почт и телеграфов И. Н. Смирнову, Троцкий писал, что живет пока «в гостинице гоголевских времен».[1065] Через несколько дней, сообщая, что в гостинице «ужасный хаос, который, хотя и не является результатом землетрясения, но очень напоминает последнее» (правда, клопов в номере не было, и это приходилось рассматривать как маленькую радость), Троцкий выражал надежду в ближайшее время заняться охотой, хотя дичи и поубавилось, но она чрезвычайно разнообразна: от перепела до барса и тигра.

В двадцатых числах февраля Троцкому предоставили квартиру, и быт стал постепенно налаживаться. Он писал 27 февраля 1928 года: «Пришлось покупать мебель, восстанавливать разоренную плиту и вообще заниматься строительством, правда, во внеплановом порядке» (здесь звучала явная ирония по поводу советских планов. — Г. Ч.) В мае удалось получить небольшую денежную сумму, чтобы снять дачу в окрестностях города — так называемых «Садах»: на летний период все жители, которые были в состоянии это сделать, покидали Алма-Ату, где царили жесточайшая жара и невыносимая пыль. Сюда, в «Сады», приехали навестить родных сначала сын Сергей, а затем жена Льва Анна, настроение которой было удрученным, поскольку перед отъездом ее уволили с работы.[1066].

Первоначальное запрещение охотиться, исходившее от местного ГПУ, было, очевидно, после вмешательства Москвы, отменено. Правда, охоту ограничили 25 верстами, что вызвало новое возмущение, выраженное в телеграмме Менжинскому от 6 марта 1928 года. Заявляя, что в указанном радиусе охоты нет, Троцкий 6 марта объявил, что собирается охотиться в районе Илийска, за 70 верст от Алма-Аты, и просил дать соответствующие указания местным властям «во избежание бесцельных столкновений». Вскоре Троцкий рассказал в одном из писем о второй вылазке на охоту. Эта экспедиция была удачной, о чем свидетельствовали восторженные тона послания. Для своих предприятий Троцкий приобрел охотничью собаку по имени Мая, в отношении которой острил, что она «даже и не подозревает, что попала в большую политику» (позже появилась и вторая собака). Вот отрывок из этого описания: «…Поездка доставила мне огромное удовольствие, суть которого состоит во временном обращении в варварство: девять дней провести на открытом воздухе, и заодно девять ночей, есть под открытым небом баранину, тут же изготовленную в ведре, не умываться, не раздеваться и потому не одеваться, падать с лошади в реку (единственный раз, когда пришлось раздеться), проводить почти круглые сутки на маленьком помосте посреди воды и камышей (киргизская дверь размером с небольшое окно) — все это приходится переживать не часто».

В Алма-Ате Троцкий занялся работой, которую считал ответственной. Еще до ссылки он договорился с директором Института Маркса и Энгельса Д. Б. Рязановым о сотрудничестве. Институт взял на себя снабжение Троцкого политической литературой.

Он получил от института несколько заданий. Одно из них — редактирование части томов К. Маркса и Ф. Энгельса на русском языке. В начале мая он сообщил супругам Радек, что получил первый том и приступает к работе.[1067].

Другим поручением стал перевод на русский язык части памфлета К. Маркса «Господин Фогт», написанного в 1860 году как полемический ответ на ряд печатных выступлений германского философа и естествоиспытателя Карла Фогта. В мае 1928 года Троцкий информировал Рязанова, что перевел примерно три печатных листа работы, но они еще нуждаются в доработке, особенно в связи с наличием многоязычных цитат, и выражал готовность перевести всю книгу, если Рязанов не будет настаивать на срочности.[1068].

За свою работу Троцкий получал от института гонорары. Создается впечатление, что Рязанов, занимавший негативную позицию в отношении Сталина, но не участвовавший в оппозиции, поручал Троцкому переводы, чтобы материально его поддержать. Можно предположить, что и власти не возражали против его переводческой деятельности, надеясь, что Троцкий займется «безопасной» работой, которая поглотит его время и отвлечет от оппозиционных выступлений, что отнюдь не оправдалось.

В ссылке Троцкий приступил к работе над книгой воспоминаний, которую завершит и издаст уже в эмиграции. В алма-атинской библиотеке он разыскал старые журналы, полагая, что они станут опорными вехами для проникновения в эпоху, и был обрадован, обнаружив в той же библиотеке топографические планы Одессы и Николаева.[1069].

Многие годы Троцкий работал с секретарями и привык к этому. Теперь приходилось привыкать трудиться почти в одиночку — Сермукс и Познанский в Алма-Ату допущены не были (обоих отправили в ссылку). Троцкому разрешили пользоваться пишущей машинкой, привезенной с собой, а единственным помощником оказался безотказный сын Лев, трудившийся с утра до ночи, выполняя все более нагромождавшиеся технические и частично политические поручения отца. Посильную помощь оказывала и Наталья Ивановна.

Возобладавшая в руководстве партии и страны сталинская группа проводила довольно четкое различие между сосланными лидерами оппозиции (Троцкий, Радек, Преображенский, Раковский, Смилга и некоторые другие) и бывшими рядовыми оппозиционерами. К первым пока относились с определенным пиететом — брали на скудное содержание, не препятствовали переписке и даже давали возможность обращаться в международные коммунистические инстанции, в частности к VI конгрессу Коминтерна. Вторая же группа — оппозиционеры низшего и среднего звена — жестоко преследовались. Рядовых оппозиционеров сажали в тюрьмы, где они, помимо охраны, подвергались издевательствам уголовников, находившихся в тех же камерах.

Проводя этот курс, власти ставили несколько задач: оторвать верхушку оппозиции от рядовой массы, возбудить чувства недовольства в среде последних, оставить для лидеров полуоткрытую дверь для возвращения в партию, продемонстрировать зарубежной общественности своего рода «либерализм» руководства ВКП(б), готового принять заблудших в свои ряды при полном раскаянии. Эти расчеты не были построены на песке. Сталин, отлично зная уровень значительной части оппозиционеров, которые, как и он сам, усвоили ленинский моральный релятивизм, действовал почти наверняка. Стойкой оставалась лишь небольшая группа оппозиционных лидеров (Троцкий, Раковский, Сосновский и некоторые другие).

Информацию о текущих событиях в СССР и за рубежом Троцкий поначалу узнавал только из советской прессы. Почта приходила с большим опозданием. Ссыльному пришлось жаловаться местным властям, которые заверили его, как и полагалось бюрократам, что почтовые неурядицы будут улажены. Иностранные газеты не доходили, и Троцкий просто изнывал без западной прессы. Он писал в феврале в одном из писем, что надеется со временем наладить получение по крайней мере важнейших мировых газет (хотя бы с запозданием на месяц, что считал терпимым).[1070] Это ему действительно удалось. Помощь оказали владевшие иностранными языками X. Г. Раковский и другой болгарин, участник оппозиции Георгий Андрейчин, который, сам находясь в ссылке, установил с лидером несогласных письменный контакт и предложил ему всяческие услуги. Пользуясь тем, что он сохранил связи с деятелями американского рабочего движения, в котором участвовал ранее, Андрейчин посылал Троцкому материалы американской печати, делился соображениями о политическом положении и перспективах развития США.[1071] Были и другие источники информации. Многие материалы присылали ему остававшиеся в Москве сын Сергей и дочь Зинаида.[1072].

Находясь в ссылке, Троцкий пережил первую тягчайшую семейную утрату. 9 июня 1928 года в Москве от скоротечного туберкулеза скончалась его 25-летняя дочь Нина, муж которой Марк (Ман) Невельсон, будучи участником оппозиции, был арестован незадолго до высылки ее отца.

Во время ареста Невельсона Нина находилась в больнице, куда попала из-за гриппа, осложнившегося воспалением легких, а затем туберкулезом. Неблагополучным было и ее моральное состояние в связи с арестом мужа, собственным исключением из партии и лишением работы как родственницы лидера оппозиции. Дома почти без присмотра оставались маленькие дети — семилетний Лева и двухлетняя Волина. Вначале болезнь Нины, хотя протекала нелегко, не считалась опасной. 20 марта 1928 года она писала отцу, что пятую неделю находится в постели и вторую в больнице, но готова «броситься в погоню» за книгами, необходимыми отцу. Хотя у нее держалась высокая температура, она надеялась скоро «выйти на свободу».[1073] Состояние здоровья с каждым днем ухудшалось, но Нина сбежала из больницы, чтобы ухаживать за детьми. Тяжелейшая болезнь легких стремительно развивалась, и, несмотря на помощь хороших медиков, в том числе кремлевского доктора Ф. А. Гетье (человека благородного, сохранившего связь с Троцким и в ссылке,[1074] заботившегося о его родных), через несколько недель последовал фатальный исход. До открытия пенициллина оставались еще годы, и во многих случаях медицина оказывалась бессильной.

Шестнадцатого июня в Алма-Ату пришла телеграмма от Христиана Георгиевича Раковского из Астрахани: «Вчера получил твое письмо о тяжелой болезни Нины… Сегодня из газет узнал, что Нина окончила свой короткий революционный жизненный путь. Целиком с тобой, дорогой друг, и очень тяжело, что непреодолимое расстояние разделяет нас. Обнимаю много раз и крепко. Христиан».[1075].

В подобных письмах и телеграммах удивляет стремление сохранить веру в догматическую утопию, вновь и вновь приходившую в прямое противоречие с жизненными реалиями. Оппозиционеры вполне могли попрекать стоявшую у власти группу за то, что она вводит все более жесткий режим для ссыльных, ограничивает или налагает фактический запрет на их корреспонденцию. Но в переписке между собой (если она действительно была рассчитана на адресатов, а не в первую очередь на цензоров) пенять на Сталина и его клику было негоже — ведь сами нынешние оппозиционеры стояли у истоков той системы тоталитаризма, которая теперь оборачивалась против них самих.

Как видно даже из выражений соболезнования, коммунистическая догматика настолько глубоко въелась в сознание Раковского, Троцкого и других оппозиционеров, что их не мог ничему научить собственный опыт. Чего стоит пафосное упоминание в соболезновании о «революционном пути» несчастной, тяжело больной 25-летней женщины, оставленной без какой-либо помощи после ареста мужа с двумя малыми детьми и скончавшейся после того, как она покинула туберкулезную больницу отнюдь не для того, чтобы вести «революционную деятельность»!

Письма Троцкого шли Раковскому в Астрахань, Радеку и его жене Розе Маврикиевне в Тобольск, а затем в Томск, И. Н. Смирнову в Новобаязет (Армению), Каспаровой в Курган, Мрачковскому в Великий Устюг, Муралову в Тару, Преображенскому в Уральск, Врачеву в Вологду и многим другим ссыльным.

Приехав в Алма-Ату, Троцкий сразу же известил Раковского об этом письмом и получил ответную телеграмму. «Крайне обрадовался, здоров, работаю, обнимаю всех».[1076] За этой телеграммой началась примечательная переписка, дающая представление об интересах, образе жизни и мышлении обоих изгнанников, их планах.

Троцкий — Раковский: письма из ссылки в ссылку.

В Астрахань Раковский прибыл приблизительно 20 января 1928 года (он был отправлен «дня через три» после Троцкого).[1077].

В сразу же развернувшейся переписке участвовали и члены семей обоих изгнанников — Наталья Ивановна и Лев Львович Седов, с одной стороны, супруга Раковского Александрина Георгиевна Раковская (Кодряну) — с другой. Так, 2 июля 1928 года Раковский приписал к письму жены: «Потерявши возможность добраться до вас по московскому тракту, письмо Алекс[андрины] Геор[гиевны] решило на этот раз отправиться к вам через Астрахань».[1078].

А поначалу за телеграммой последовало первое письмо Раковского Троцкому от 17 февраля того же года, в котором он рассказывал, что по приезде в Астрахань жил в коммунальной гостинице, но нашел комнату с пансионом, куда на днях должен перебраться (позже он опять поселится в гостинице). Письмо дает представление о его быте. В небольшой комнатушке основное место занимали лежавшие один на другом чемоданы с документами, которые Раковскому удалось увезти с собой. В городе была неплохая библиотека, но почти полностью отсутствовали книги по общественным дисциплинам.

Исторгнутый из привычной среды, Раковский тяжело переживал то, что не получал ни одного журнала. Но немало книг удалось взять с собой. Он усиленно изучал труды Анри Сен-

Симона, перечитывал Маркса и Энгельса. Только теперь смог внимательно прочитать «Политическую историю Французской революции» выдающегося историка Альфонса Олара, подаренную ему автором в Париже.

Раковский поделился с Троцким, что в ссылке начал писать мемуары, где вспоминал свои первые шаги в социалистическом движении, рассказывал о встречах с Г. В. Плехановым, В. Либкнехтом, Р. Люксембург, В. И. Лениным, самим Л. Д. Троцким. Много внимания уделялось социалистическому движению Болгарии и Румынии, работе по руководству правительством Советской Украины.

Фрагмент письма от 25 марта 1928 года, посвященный его работе над воспоминаниями, свидетельствует, между прочим, о широкой культурной эрудиции обоих политиков. Раковский писал Троцкому, как, перечитывая свою рукопись, он увидел, что она напоминает замечание Лежнева о Ласунской: «О каком бы лице ни заговорила Дарья Михайловна, на первом плане все-таки она».[1079] Корреспондентам не надо было объяснять друг другу, что речь идет о персонажах романа И. С. Тургенева «Рудин», а вот автору настоящей книги пришлось преодолеть немало трудностей, прежде чем он установил, причем не с помощью литературоведов, которые также оказались в затруднении, а благодаря памяти Татьяны Иваровны Смилги — дочери единомышленника и друга Троцкого и Раковского, что речь идет не об общих знакомых, как сначала предполагалось, а о тургеневских героях. В апреле 1928 года, узнав от Христиана Георгиевича, что тот пишет воспоминания, и сообщая об этом другому адресату, Троцкий со значением добавлял: «Кто хоть немного знает жизнь Раковского, легко представит себе, какой огромный интерес представляют его мемуары».[1080].

Эта ценнейшая рукопись была изъята ОГПУ, скорее всего, в конце ссылки Раковского, а затем, видимо, уничтожена. Во всяком случае, работники Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации уверяли автора этой книги, что в фондах архива рукопись Раковского отсутствует, ибо была сожжена…

Раковский делился с другом тем, насколько жадно поглощает художественную литературу, которую в предыдущие годы почти не имел возможности читать, — Диккенса в оригинале, Сервантеса, Овидия. Из книг современных авторов особое удовольствие доставил ему вышедший недавно сборник новелл Исаака Бабеля «Конармия», многие сюжеты которого заставляли вспоминать недавние перипетии Гражданской войны на Украине.

Раковский рассказывал Троцкому и о забавных коллизиях, в которые подчас попадал. Некоторые люди, не разбираясь в политической ситуации и все еще считая Раковского принадлежавшим к элите, пытались обращаться к нему с просьбами, а иногда просто попрошайничали. Своеобразными «детьми лейтенанта Шмидта», чьи образы И. Ильф и Е. Петров взяли из гущи раннесоветской действительности, были мнимые потемкинцы, осаждавшие Раковского после того, как узнали, что он играл видную роль в защите подлинных участников потемкинского бунта. «Один такой потемкинец наговорил мне с три короба, — писал Христиан Георгиевич Льву Давидовичу, — что он меня знает по Константинополю, откуда вернулся «тихообразно» (нелегально. — Г. Ч.), говорит на девяти наречиях и что, хотя пьет (был пьян), но не в «большой форме» (sic!), кончил, как все просители, просьбой о пособии… Я дал ему рубль. Он просил еще 20 к[опеек] — стоимость рубашки (1.20). Но заведующий гостиницей товарищ потом мне сказал, что 1.20 — это стоимость одной бутылки водки».[1081].

Вместе с тем в ссылке оппозиционные лидеры отнюдь не прекращали политической деятельности: Троцкий фактически руководил оппозицией и координировал ее выступления путем рассылки «циркулярных писем». Под таковыми подразумевались не «циркуляры» в полном смысле слова, то есть документы, обязательные к исполнению, а тексты, предназначенные одновременно для многих лиц, то есть письма, «циркулировавшие» среди группы адресатов.

В свою очередь, Раковский в апреле 1928 года разослал ряду ссыльных оппозиционеров, в том числе Троцкому, свое «циркулярное письмо», где отмечал сдвиги, которые происходили, по его мнению, в высшем эшелоне власти после Пятнадцатого съезда. В кругах оппозиции появились суждения, что партийное руководство поворачивается к «левому» курсу. Раковский критически относился к этим «упованиям», отмечая, что оппозиция должна учитывать возможность сдвига вправо.[1082].

Троцкий писал, что «никогда, может быть, Раковский не жил более напряженной и плодотворной жизнью, чем в годы своей ссылки».[1083] В этих словах было преувеличение, ибо они нивелировали интенсивную политическую деятельность Раковского в течение десятилетий. Возможно, Троцкий имел в виду, что в это время Раковский оказался, помимо него самого, наиболее плодотворным критиком той системы, которая сформировалась в СССР.

Троцкий, как правило, отвечал не самому Раковскому, а группе единомышленников. Иначе говоря, письма Троцкого в основном были политическими, личные сюжеты в них встречались редко. Исключение составляют лишь несколько посланий из Алма-Аты в Астрахань. Летом 1928 года Троцкий писал Раковскому о своей работе над подготовкой критического анализа проекта программы Коминтерна, который был представлен VI конгрессу, но наряду с этим рассказывал о своем быте, семье, детях и внуках. В письме, отправленном Раковскому 10 ноября 1928 года,[1084] Троцкий возмущался тем, что Раковскому не предоставили возможность поехать на лечение в Кисловодск, о чем тот ходатайствовал, причем отказано было под предлогом, что отрицательное решение по этому поводу было принято VI конгрессом Коминтерна! Последнее, между прочим, свидетельствует, насколько медленно и осторожно двигался Сталин в направлении прямой расправы с оппозиционерами, если сосланные участники оппозиции даже рассчитывали на возможность курортного лечения. Наибольшее внимание уделялось новому этапу борьбы в высшем партийном эшелоне в связи с начавшимся в печати, на партийных собраниях бичеванием так называемых «правых», под которыми понимались Бухарин, Рыков и некоторые другие более или менее умеренные деятели, фамилии которых пока открыто не назывались. Троцкий писал: «Борьба с правым уклоном инсценирована в духе конструктивизма. Прямо-таки меерхолвдовская постановка. Все единогласно и единодушно, полностью и целиком борются против некого злодея П. У. (правый уклон), адрес коего, однако, никому не известен. С правым уклоном борются столь же, и еще более решительно, чем с оппозицией… Чудеса в решете, да и только».

Результаты раздумий Троцкого, Раковского и других ссыльных деятелей были изложены в нескольких документах, являвшихся результатом анализа главным образом внутриполитической ситуации в СССР, обмена письмами, страстных дискуссий. Об этих дискуссиях я расскажу отдельно, поскольку они составляли квинтэссенцию интеллектуальной деятельности Троцкого в ссылке. Переписка с Раковским была только частью общения, хотя частью весьма важной, подчас решающей.

Глава 9. ЦИРКУЛЯРНЫЕ ПИСЬМА. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КУРС В НОВЫХ УСЛОВИЯХ.

Попытка выработки согласованных позиций.

В предыдущей главе упоминалось, как нащупывались, закреплялись и дискутировались политические позиции оппозиционеров во главе с Троцким, оказавшихся в условиях ссылки, всевозможных ограничений и оторванности как от центров выработки и осуществления властных решений, так и от массы членов партии, с которыми ранее в какой-то, все более сокращавшейся степени поддерживались контакты. Новая ситуация требовала новых подходов, которые, однако, не меняли сущностной ориентации Троцкого и пока остававшейся ему верной части оппозиционеров.

Согласование политических позиций происходило двусторонне. Троцкий рассылал своим сторонникам циркулярные письма, формулируя основные выводы и оценки. Другие ссыльные делились с лидером анализом конкретных ситуаций, а в некоторых случаях вносили предложения по коренным вопросам. Таковые лидер воспринимал вежливо, но сдержанно и считался с ними в редких случаях, правда, используя конкретные оценки.

Первыми аналитическими документами были послания И. Н. Смирному и группам ссыльных, отправленные уже в феврале 1928 года.[1085] В них содержалась прежде всего оценка покаянных заявлений Каменева и Зиновьева, которых Троцкий называл то «двумя мушкетерами», то «двумя покойничками». Опубликованное в «Правде» письмо этих бывших соратников, которые теперь клеветали на Троцкого, обвиняя его в попытке создания второй партии и утверждая, что разошлись с ним прежде всего именно по этому вопросу, квалифицировалось им как документ «жалкенький и дряненький».

Но покаяние «мушкетеров» было только началом понятного с житейской точки зрения, но самоубийственного для политиков, позорного в глазах Троцкого поворота некоторых других соратников. Из наиболее видных фигур, кто капитулировал непосредственно за Зиновьевым и Каменевым, особенно болезненным для Троцкого было поведение Г. Л. Пятакова. Это был тот деятель, который удостоился даже упоминания в ленинском «Письме к съезду» как один из отброшенных, как и все остальные, кандидатов на высшие посты. Покаянное письмо Пятакова появилось в «Правде» 28 февраля. Оно было еще более резким, отступническим, «антитроцкистским», чем более осторожные заявления «покойничков». «Фракционная организация и фракционная борьба привели к такого рода выступлениям, — писал Пятаков, — которые явно ослабляли партию как носительницу диктатуры пролетариата. Такие методы борьбы я никоим образом правильными признать не могу». Партаппарат сразу стал спекулировать этим заявлением: его показывали оппозиционерам в партийных органах, в ГПУ, предлагая поставить подпись под ним или же написать заявление по этому образцу, обещая за это всякие блага и угрожая новыми карами в случае отказа. «Пятаков делается знаменем ренегатства», — говорилось в листовке-статье за подписью «Большевик-ленинец», появившейся в начале марта (не исключено, что автором ее был Троцкий, о чем свидетельствуют некоторые особенности стилистики, но уверенно утверждать это невозможно).[1086].

Вслед за первыми капитулянтами последовал Антонов-Овсеенко, выступивший, по словам Троцкого, со «смердяковским пресмыкательством». Образ одного из героев романа Достоевского «Братья Карамазовы» — Павла Смердякова трактовался левой интеллигенцией еще до 1917 года как воплощение мещанина, мечтавшего о «красивой жизни» (большевики не раз повторяли известное смердяковское высказывание о том, что не надо было побеждать Наполеона, и теперь мы бы жили, как французы).

Основная масса оппозиционеров, находившихся в ссылке, в это время все еще, однако, оставалась под бесспорным политическим влиянием Троцкого и вместе с ним вырабатывала свои позиции в новых условиях.

В первых политических письмах из Алма-Аты наибольшее внимание уделялось попыткам проанализировать изменения в международной обстановке. Признавая стабилизационные процессы в капиталистическом мире, Троцкий считал, что они недолговечны, ибо упираются в основные противоречия, породившие мировую войну. Если в предыдущие годы наблюдалось их волнообразное обострение и смягчение, то теперь предрекалось «систематическое и планомерное обострение международных отношений». Главным их фактором считался англо-американский антагонизм, который должен был привести к альтернативе: либо Британия окончательно станет на колени перед Америкой, либо будет воевать с ней. Остальная же Европа «будет плясать под музыку англо-американского антагонизма — подобно тому, как карась пляшет на сковородке».[1087] Из этого делалось безапелляционное предсказание о неизбежности возникновения революционных ситуаций.

Переходя к оценке конкретных проблем, связанных с политической ситуацией за рубежом, Троцкий наибольшее внимание уделял китайским событиям. Им были посвящены в основном три письма Е. А. Преображенскому (первое было написано 2 марта, остальные — в конце апреля).[1088].

Перед этим в печати появилась информация о вооруженном восстании, произошедшем 11–13 декабря 1927 года в Кантоне (Гуанчжоу). То, что оно было явно несвоевременным, так как происходило в условиях упадка революционного движения, Троцкий признавал. Но он вступал в противоречие с самим собой, то отвергая оценку кантонского выступления как авантюры, то соглашаясь с этим. Троцкий высказывал мнение, что китайская революция перешла в новую фазу и что ближайший период будет временем революционного отлива.

С мая по декабрь 1928 года было послано 11 «циркулярных писем». Но фактически ориентировочных циркуляров было больше, так как некоторые директивы рассылались под другими наименованиями, да и адресные письма содержали принципиальные указания, которые надлежало передавать единомышленникам не как частное мнение Троцкого, а для выработки единой позиции, соответствовавшей мнению лидера. В одном из «циркулярных писем» Троцкий так мотивировал их необходимость, проявляя привычный догматизм, доходивший в данном пассаже до анекдотичности, почему можно предположить, что в нем содержалась доля иронии: «Дорогие друзья, благодаря левому курсу колонии большевиков-ленинцев так разрастаются, что создается все большая возможность перехода от индивидуальной переписки к коллективной. И здесь, стало быть, перевес социалистического начала полностью обеспечен».[1089] Вряд ли только эта ирония, если таковая имела место, была понята большинством ссыльных оппозиционеров, которые воспринимали каждое слово Троцкого за чистую монету.

В циркулярных письмах и подобных документах Троцкий разрабатывал комплекс внутренних вопросов, но «под международным углом зрения». Причину катастрофических неудач зарубежных компартий Троцкий видел в «оппортунистическом вмешательстве» органов Коминтерна, то есть высших советских руководителей, в ход событий, причем вразрез с логикой самого движения. Ошибки и провалы в руководстве коммунистическим движением Троцкий сводил к тому же бюрократическому стилю руководства, не задумываясь до конца над тем, что при верности такого рода оценок в принципе были еще более глубокие, подспудные причины поражений революционных выступлений.

Лидер оппозиции оставался до мозга костей коммунистом и не способен был признать, что в основе неудач, чреватых кровавыми последствиями, заложена оторванность компартий от трудящихся, неспособность руководителей сплотить вокруг себя большинство рабочего класса, не говоря уже о крестьянстве и других средних слоях. Троцкий не принимал во внимание того, что компартии держались на плаву в значительной степени благодаря финансовым вливаниям Москвы и были в состоянии привлечь на свою сторону, да и то временно, только наиболее нуждающиеся городские низы, маргинальные группы, а также небольшую часть левонастроенной интеллигенции.

В то же время Троцкий, как и другие ссыльные, постепенно начинал замечать, что в высших кругах правившей партии вызревают новые настроения, в некоторой мере приближавшиеся к его оценкам. Касались они главным образом внутренних проблем (об этом будет сказано ниже), но затрагивали и международные дела.

Троцкий обратил внимание на решения IX пленума Исполкома Коминтерна (9–25 февраля 1928 года), где, правда, была подтверждена правильность исключения «троцкистов» из ВКП(б), но вместе с тем явно звучала склонность к «левому повороту». Этот поворот выразился в формуле «класс против класса», которую придумал кандидат в члены Политсекретариата Исполкома Коминтерна швейцарец Жюль Эмбер-Дро. Разъясняя мысль своего единомышленника, Бухарин в письме компартиям, одобренном Политсекретариатом ИККИ 28 октября 1927 года, выступил против «примирительного отношения к реформизму», ориентировал компартии на «решительное изживание парламентского кретинизма и лево-блокистских традиций». Стратегия «класс против класса» означала открытое противостояние социал-демократии, ставшей «главной опорой буржуазии» в условиях нового революционного подъема.

Троцкий счел, что этот поворот представляет собой «непоследовательный, противоречивый, но все же несомненный шаг в нашу сторону».[1090] В то же время он отнюдь не относил его к заслугам Сталина и его группы, считал его вынужденным — в результате сдвигов в соотношении мировых сил за последние годы, а также давления оппозиции как «единственного сознательного выражения бессознательного процесса». Троцкий даже позволял себе фигуральное выражение, заявляя, что хвост ударил по голове и вызвал перегруппировку сил.

В возникшем позитивном, хотя еще не вполне определившемся повороте в пользу оппозиции, который ее лидер явно переоценивал, он видел новую аргументацию против создания параллельных компартий.

Тем временем международные аспекты «левого поворота» Сталина вызывали все большие колебания у ссыльных. Странное впечатление произвела телеграмма К. Б. Радека, опубликованная «Правдой» под заголовком «Радек против избирательной тактики германских ультралевых».[1091] Телеграмма была послана в центральную партийную газету с просьбой напечатать ее также в германской коммунистической газете «Die Rote Fahne» («Красное знамя»). Хотя прямо Радек не раскаивался в оппозиционной деятельности, текст телеграммы и факт ее публикации трактовались как шаг к капитуляции. В газете сообщалось, что телеграмма предварительно была послана Троцкому, но тот отказался ее подписать. В самой же телеграмме содержалась резкая и язвительная критика группы Р. Фишер — А. Маслова. Л. С. Сосновский писал Радеку 7 июля 1928 года: «Я лично и другие любящие Вас друзья переживали Ваше выступление очень болезненно и тяжело».[1092].

Сам же Троцкий не отнесся к этому демаршу серьезно. «Телеграмма Радека в «Правде» есть результат некоторой излишней импульсивности, вряд ли много более того», — писал он в одном из писем 2 июня 1928 года.[1093].

«Левый поворот» Сталина и Троцкий.

Между тем серьезные изменения происходили не только в международно-политическом курсе Москвы, но и во внутренних делах.

Совсем недавно, на Пятнадцатом съезде, была принята резолюция о работе в деревне, которая не предусматривала ликвидации кулачества, что вовсе не означало, будто это был «съезд коллективизации», как объявили через несколько лет. Прошло, однако, лишь две недели, и в связи с «неудовлетворительным ходом хлебозаготовок» Сталин отправился в Сибирь, где находился с 15 января по 6 февраля 1928 года. Генсек выступал на собраниях партийных активов Новосибирской и других окружных организаций. Выступления коренным образом отличались от его же доклада на недавнем съезде — теперь фактически провозглашался курс на сплошную коллективизацию сельского хозяйства в ближайшие годы. От местных властей Сталин требовал чрезвычайных мер против кулаков, обыска амбаров, блокировки дорог, чтобы не дать возможности кулакам вывезти зерно на продажу, конфискации у них хлеба, продажи 25 процентов конфискованного хлеба малоимущим крестьянам по низкой цене. Январский вояж положил начало открытой борьбе между группой Сталина и относительно умеренными во главе с Бухариным и Рыковым, которая продолжалась свыше года и завершилась полной победой Сталина, осуждением «правого уклона» и развертыванием насильственной коллективизации. В Политбюро зрел раскол, признаки которого наблюдались воочию.

В среде ссыльных шли оживленные дискуссии, что же, собственно говоря, имело место — подлинно новый курс или только «левый зигзаг». И. Т. Смилга в письме Троцкому от 4 апреля 1928 года высказывал мнение, что «нет ничего более ошибочного, как представление о «левом» зигзаге как о последовательном левом курсе», что «левый зигзаг уже находится на ущербе», что речь идет даже о «левой конвульсии». В отличие от Смилги Раковский в своем «Циркулярном письме» (также апрель 1928 года) высказался, что не считает исключенным поворот партруководства к подлинно «левому курсу». Только при условии такового возможно возвращение в партию, полагал он. Лишь в некоторых документах содержались попытки отойти от общих диспутов на тему, что же происходит, — поворот или зигзаг, и разобраться в реальной ситуации, в которой находился СССР к 1928 году.

Все констатации оппозиционеров основывались на объективных фактах. Беда тем не менее состояла в том, что выход они видели не в сохранении и углублении нэпа, а в свертывании рынка, «перераспределении» национального дохода, нажиме на «капиталистические элементы». По сути дела, на этот же путь вступила сталинская группа, которая, однако, готовилась, в отличие от оппозиционеров, к новой насильственной и чреватой кровью переделке страны под лозунгами «революции сверху». Оппозиционеры не предвидели такого поворота.

Наиболее твердокаменные оппозиционеры, прежде всего сам Троцкий, именовали Сталина «термидорианцем» и чуть ли не ренегатом, который круто повернул влево, использовав и до крайности заострив лозунги, украденные у оппозиции, усиливая в то же время преследование той ее части, которая не встала перед ним на колени. А таковых становилось все меньше и меньше. Для оправдания капитуляции деятели оппозиции продолжали использовать словесную эквилибристику, связанную в основном с жонглированием категориями диалектики, позволявшей на базе «единства и борьбы противоречий» делать удобные в данный момент выводы.

Опытным политическим наблюдателям, каковыми являлись Троцкий, Раковский, Преображенский и некоторые другие ссыльные, должно было стать ясно, что между Сталиным и Бухариным постепенно назревала жесткая конфронтация. Однако эти сдвиги воспринимались по-разному. С одной стороны, сам Бухарин попытался установить контакт с бывшими представителями оппозиции. 11 июля он нелегально встретился с Каменевым, специально вызванным им из Калуги, где тот проживал по требованию высшего начальства, и вел с ним беседу о возможном сотрудничестве в борьбе против «Чингисхана» — Сталина.[1094] За пределы взаимного прощупывания и перемывания косточек контакты «Колечки Балаболкина» не продвинулись. С другой стороны, Сталин сам стал инспирировать слухи, что готов пойти на примирение с бывшими оппозиционерами. Надеждам на их достоверность способствовало появление выступлений с установками, напоминавшими идеи Троцкого и его соратников.

В ряде писем единомышленникам, как «циркулярных», так и адресованных отдельным лицам, Троцкий предостерегал против переоценки сдвигов в правящей верхушке. Он, правда, не исключал, что в какой-то мере, в основном с формальной точки зрения, «новый курс» Сталина являлся приближением в некоторых вопросах к их позициям. Здесь следует учитывать, что ссыльные все еще продолжали считать, будто примирение со сталинской группой возможно, и эта надежда стимулировалась их довольно либеральным ссыльным режимом.

Троцкий, как помним, выполнял задания Института Маркса и Энгельса при ЦК ВКП(б), выезжал на охоту, то есть имел право на огнестрельное оружие, на лето получил возможность снять пригородную дачу, к нему в гости приезжали из Москвы родные. «Снисходительным» режимом пользовались и некоторые другие, ранее высокопоставленные, ссыльные. Правда, сотни рядовых сторонников оппозиции находились в так называемых «политизоляторах». Ссыльные протестовали против сурового режима политзаключенных, но им значительно важнее было их собственное вполне терпимое положение.

Сам Троцкий, однако, лишь в самом начале оптимистически восприняв внутренние бури в Политбюро, вскоре стал весьма скептически относиться к происходившим в Москве событиям. Он писал Раковскому 14 июля 1928 года, что Радек и Преображенский не правы, полагая, что сталинская фракция имеет лишь «правый хвост» и ее надо, мол, уговорить избавиться от такового. «Обезьяна, освобожденная от хвоста, еще не человек», — комментировал алма-атинский ссыльный с присущим ему сарказмом.[1095].

Постепенно Раковский, Сосновский и некоторые другие ссыльные вслед за Троцким начинали осознавать, что не «правые», а именно Сталин и его группа путем хитрых вывертов одерживают верх, используя партийный аппарат и доверие малообразованной массы коммунистов, склонной поддаваться инстинкту толпы. Троцкий, а за ним Раковский стремились дать анализ причин происходивших пертурбаций. В этом смысле наиболее показательно «Письмо тов. В.» X. Г. Раковского, которое он адресовал Г. Б. Валентинову, бывшему сотруднику газеты «Труд», находившемуся в ссылке в городе Великий Устюг.[1096].

В письме констатировалось усиливавшееся равнодушие рабочей массы, ее расслоение, бюрократическое перерождение партии и советской системы. Раковский разоблачал «извращения» с позиций намечаемого им демократического обновления советского общества, что было утопией, ибо не предполагало коренного изменения его социально-политических основ. Высказывал он мнение и о главном инструменте, который мог бы повлиять на общую ситуацию в партии и стране, каковым считал существенное сокращение функций партийного аппарата. Любую реформу, которая опиралась бы на партийную бюрократию, он считал нереальной.

«Письмо тов. В.» получило высокую оценку всех тех, кто был озабочен бюрократическим перерождением советской системы. Многократно к этому документу обращался Л. Д. Троцкий. Еще находясь в Алма-Ате, он предпринял усилия по распространению «Письма тов. В.». Н. И. Седова вспоминала: «Перепечатывали замечательное письмо Раковского и рассылали другим». Но существенный резонанс письмо Валентинову получило только после выезда Л. Д. Троцкого за границу. Уже в феврале 1929 года, то есть тотчас после того, как он оказался в Турции, Троцкий подробно прокомментировал анализ Раковского, выделив наиболее существенные его моменты. Вслед за этим текст письма был опубликован в «Бюллетене оппозиции (большевиков-ленинцев)», который под руководством Троцкого начал издаваться за рубежом.[1097].

Возвратимся, однако, в 1928 год, к ссыльным Троцкому и его сторонникам, между которыми происходили бурные дебаты по поводу «полевения» Сталина и отказа от «центристских» установок.

С начала июня Троцкий прилагал максимум сил, чтобы убедить ссыльных не под даваться на уловки, не идти на капитуляцию, маскируя ее «принципиальными соображениями». Он подчеркивал исключительную важность вопроса о методах руководства партией, государством, профсоюзами. Отчасти под влиянием позиции Раковского, отчасти в результате собственных размышлений Троцкий акцентировал внимание на том, что давным-давно позабыли в партийных кругах, в том числе и он сам, — на «пролетарской демократии».[1098].

Письма Троцкого дают представление о слухах и сплетнях, которые распространялись в верхушке, возможно, из самого сталинского окружения. В числе ходких версий была, например, передаваемая из одного московского кабинета в другой, а затем в письме дошедшая до Алма-Аты «новость», будто Сталин на Политбюро голосовал против высылки Троцкого, а когда того высылали, даже не находился в Москве.[1099].

Только последнее соответствовало истине (Сталин находился в Сибири), но это вряд ли что-нибудь меняло. Решающее значение позиции генсека в этом вопросе было очевидным.

В то же время некоторые слухи, дошедшие до Троцкого, выглядели куда более достоверными. Касались они главным образом усиливавшихся конфликтов в высших кругах и волнах, которые расходились от этих конфликтов, задевая столичные и периферийные группы партийных деятелей. Правдоподобным, например, выглядело то, что в Ленинграде на собрании фракционного актива выступил близкий к Бухарину заведующий агитпропотделом Исполкома Коминтерна и ответственный сотрудник «Правды» А. Н. Слепков и будто бы заявил, что Сталин ведет страну к гибели, что новая политика Сталина — это «троцкизм», что необходимо повести со Сталиным самую жестокую борьбу. О собрании якобы сообщили ленинградскому партийному боссу С. М. Кирову, а последний «донес по начальству», в результате Слепкова сняли с работы и отправили в отдаленный пункт Якутии.[1100] Действительно, Слепков был уволен с московских должностей и переведен, правда, не в Якутию, а в Средневолжский крайком партии (в 1930 году он был исключен из ВКП(б) за «правооппортунистические ошибки»).[1101].

Троцкий упорно проповедовал своим сторонникам, что мелким соглашательством, второстепенными уступками «левому сдвигу» результатов добиться нельзя. Он так формулировал основы своей тактики в изменившихся условиях: «Поддержка не центризму, сдвигающемуся в данный момент влево, а только его левым шагам. Но мы не можем поддерживать и укреплять авторитет и влияние центристов, хотя бы и левеющих в данный момент. Нам надо думать о завтрашнем дне. Наша поддержка левым или полулевым шагам центристов состоит в том, что мы, опальные большевики-ленинцы, исключаем самую мысль о каком-либо блоке с правыми против общего противника».[1102].

Правда, некоторые ссыльные высказывали в письмах шефу опасения, как бы «каша не сварилась» без их участия. Подобные настроения Троцкий клеймил как «капитулянтство», объявляя, что признание левого поворота со стороны «центристов» во главе со Сталиным будет возможно только тогда, когда сосланных вернут на ответственные посты, восстановив их в партии. Сам оппозиционный лидер не верил в такую возможность при существующем руководстве, и высказываемые требования были для него лишь средством, причем ненадежным, не допустить дальнейшего раскола оппозиции, новых «капитулянтских» заявлений.

Однако летом 1928 года внимание к внутриполитическим вопросам на некоторое время отошло на второй план в связи с подготовкой и проведением международного коммунистического конгресса.

VI конгресс Коминтерна. Критика его программы.

Ссыльные оппозиционеры, и прежде всего Троцкий, с большим вниманием отнеслись к работе VI конгресса Коминтерна, состоявшегося в Москве 17 июля — 1 сентября 1928 года. Это был первый конгресс, в котором не принимал участия Троцкий, один из основателей Интернационала.

Сам факт созыва международного коммунистического форума через четыре года после предыдущего (до 1922 года конгрессы созывались ежегодно) свидетельствовал о том, что московское руководство уделяло этой организации все меньше внимания, хотя продолжало ее рассматривать как внешнеполитическое ответвление ЦК ВКП(б).

Конгресс обсудил вопросы об опасности империалистической войны, о революционном движении в колониальных и полуколониальных странах, о положении в СССР и в ВКП(б), об уставе Коминтерна. Но особенно важным было рассмотрение проекта программы Интернационала. Текст программы готовился более пяти лет, никак не устраивая кремлевских лидеров. В конце концов под руководством Бухарина (в основном им самим) был написан проект программы, который сочли более или менее подходящим.

Хотя некоторые делегаты (в том числе итальянец П. Тольятти и француз М. Торез) выражали недовольство ходом конгресса (об этом Троцкому нелегально сообщали в Алма-Ату тайные сторонники, общавшиеся с зарубежными делегатами, которые передали ему соответствующие записи),[1103] на официальных заседаниях проявлялось раболепное единодушие. Коммунистических диссидентов на конгресс не допустили, а некоторые, кто критически относился к политике большевистского руководства, ожидали отъезда из СССР, чтобы без опаски высказать свои истинные взгляды.

В июне 1928 года Троцкий направил VI конгрессу несколько документов.

Первым из них был обширный, составивший целую книгу материал «Критика программы Коммунистического Интернационала». 12 июля конгрессу был послан комментарий программного документа под заголовком «Что же дальше?». В тот же день в советскую столицу отправилось еще одно послание — заявление Троцкого на имя конгресса.[1104] Этим документам была придана полемически заостренная форма. Адресовались они не только конгрессу и руководству ВКП(б), но и сторонникам.

В письме Раковскому от 14 июля Троцкий писал, что работа над документами к конгрессу Коминтерна была своего рода средством отвлечения от глубокой скорби, связанной с потерей младшей дочери. «Это было трудно. Но с другой стороны, необходимость выполнить эту работу во что бы то ни стало послужила как бы оттяжным пластырем и помогла пронести ношу через первые наиболее тяжкие недели». Сообщая, что у него получилась книжка объемом в 11 печатных листов, Лев Давидович писал, что он подытожил то, «что было плодом нашей коллективной работы за последнее пятилетие».[1105].

Иначе говоря, Троцкий рассматривал документы, подготовленные к конгрессу Коминтерна, как своего рода итог теоретической, публицистической, разоблачительной, протестной деятельности оппозиции начиная с 1923 года, то есть с того времени, когда оппозиция еще не сформировалась, но зарождалась критическая струя в большевизме, приверженцы которой, объявив себя подлинными преемниками Ленина, вступали в борьбу против Сталина.

Документы Троцкого с критикой программы и всей деятельности Коминтерна делегацией ВКП(б) были скрыты от большинства участников конгресса. Но все же, по инициативе Бухарина, основной критический материал в сокращенной форме был роздан членам программной комиссии без указания автора, но под подлинным заголовком, причем члены комиссии были поставлены в известность, кем материал написан.

При этом, будто в насмешку и над текстом, и над членами комиссии, им было сообщено, что это только информационный материал, не подлежащий обсуждению. Как полагал представитель компартии США на конгрессе Джеймс Кэннон, появление документа в программной комиссии послужило дополнительным основанием для убеждения Сталина, что Бухарина следует устранить.[1106].

«Критика программы Коммунистического Интернационала» состояла из трех разделов, посвященных общим вопросам международной революции в противопоставлении курсу Сталина на построение социализма в одной стране, атакже общим чертам и особенностям стратегии и тактики коммунистического движения, итогам, перспективам и урокам китайской революции.

Троцкий расширял, дополнительно аргументируя, критику теории социализма в одной стране, подтверждая свою приверженность концепции перманентной революции. Подчеркивая зависимость СССР от мировой экономики, международного рынка, он утверждал, что в проекте «революционно-историческую диалектику заменила крохоборчески-реакционная утопия замкнутого социализма, который строится на низкой технике, развивается «черепашьим темпом» в национальных границах, связанных с внешним миром только страхом перед интервенцией».[1107] Подмечая складывающийся национализм Сталина, Троцкий сопоставлял его поведение с курсом руководства германской социал-демократии во время Первой мировой войны. Интернационализм превращается, утверждал критик, в схоластическое прикрытие заведомой фальши.

Переходя к критике стратегии и тактики Коминтерна, Троцкий останавливался на характеристике современной эпохи, определение и анализ которой отсутствовали в проекте. Он отбрасывал примитивную мысль, что революционный характер эпохи состоит в возможности в каждый данный момент захватить власть. Сущность эпохи он видел «в глубоких и резких колебаниях, в крутых и частых переходах от непосредственно революционной обстановки… к победе фашистской или полуфашистской контрреволюции, от этой последней — к временному режиму золотой середины, чтобы затем опять довести противоречия до острия бритвы и поставить ребром вопрос о власти».[1108].

Немалое внимание уделялось отношению к буржуазно-демократическим, социал-демократическим партиям и фашистским организациям. При этом Троцкий, как все коммунистическое движение и значительная часть демократической общественности, понимал фашизм расширительно — не как специфически итальянское явление, а как реакционное политическое крыло буржуазных и мелкобуржуазных слоев различных стран. Троцкий был первым, кто начал противопоставлять фашизм демократической буржуазии и тем более социал-демократии, что было важно для выработки разумного понимания сущности правоэкстремистских, тоталитаристских движений и определения путей борьбы против них. Он писал, что получившее хождение в Коминтерне положение о тождестве социал-демократии и фашизма является «нелепоупрощенным», что таковым тождеством перечеркивается не только различие между этими силами, но и отличие между гражданской войной и «периодом «нормализации» классовой борьбы».

Подробно останавливаясь на зигзагах Коминтерна от левизны к правому курсу и наоборот, Троцкий назвал это «ультралевой политикой на правых дрожжах» (как озаглавлен один из параграфов его «Критики»), Со свойственной ему образностью он проводил здесь любопытное сравнение: «Один род движения нужен человеку, когда он поднимается по лестнице, другой — когда он спускается по ней. Самое опасное положение — это такое, когда человек, потушив свечу, заносит ногу для подъема вверх, тогда как перед ним ступеньки вниз. Тут неизбежны падения, ушибы, вывихи».[1109] В подтверждение приводились примеры катастроф коммунистического движения в Германии, Болгарии, Эстонии, разгром кантонского восстания 1927 года. Особенно подробно Троцкий остановился на провалах комбинаций Сталина в связи с китайской революцией и Англо-русским комитетом.

Касаясь поражения оппозиционных течений в ВКП(б) и других компартиях, Троцкий находил причины этого в социальных сдвигах, но, разумеется, не в недостатках собственной политики и тактики. Вполне понятно, что даже если он осознавал (вряд ли мог не осознавать) свою непоследовательность, приверженность партийному единству до 1926 года, готовность идти на компромиссы со Сталиным, он не мог и не желал произнести слов покаяния в обращении к конгрессу Интернационала.

Отсюда и общие рассуждения по поводу итогов внутрипартийной борьбы, отсюда — сухой и малоубедительный общий вывод: «Рост экономического и политического нажима бюрократических и мелкобуржуазных слоев внутри страны на фоне поражений пролетарской революции в Европе и Азии — вот та историческая цепь, которая затягивалась в течение этих 4 лет на шее оппозиции. Кто этого не понял, тот не понял ничего».[1110].

Подводя итог, Троцкий предлагал нечто совершенно утопическое, что ни он сам, ни кто-либо другой из оппозиции не мог воспринимать как серьезную идею. Он предлагал отказаться от обсуждения программы, назначить через год VII конгресс и, восстановив в Интернационале «нормальный режим», провести действительное обсуждение программы, противопоставив эклектическому проекту ленинский.[1111].

Другие документы Троцкого, адресованные VI конгрессу, носили дополнительный характер, существенно не расширяя круг объектов и характер критики.

Верил ли Троцкий, что Сталин склонится к союзу с ним и его сторонниками, отвернувшись от Бухарина и Рыкова? Учитывая, что Сталин оставался для Троцкого некой схемой, что качества Сталина как личности, как политического деятеля Троцкий знал лишь в общих чертах (как и ближайшие приверженцы генсека), можно предположить, что он не исключал такого поворота.

Лидер оппозиции все еще недооценивал хитрость и расчетливость Сталина. На генсека Троцкий продолжал смотреть сверху вниз, не понимая, что Сталин, почти полностью овладев партийным аппаратом, в основном изгнав из него не только оппозиционеров, но и просто ненадежных, уже настолько обеспечил себе решающее положение в партии и администрации страны, что в состоянии был справиться с так называемыми «правыми» без помощи «левых», тем более возглавляемых его злейшим личным врагом.

Нельзя сказать, что материалы, направленные Троцким конгрессу, не произвели никакого впечатления. Хотя проводился тщательнейший отбор делегатов на конгресс, выбирать приходилось из тех, кто реально входил в руководящие органы партий, а среди таковых были люди разного толка. Немало было авантюристов, стремившихся к влиянию и распоряжению кремлевскими фондами, но были и такие, кто искренне старался разобраться в положении, существующем в «первой в мире стране социализма», в проведении политики, служившей, по их мнению, интересам рабочего класса. Эти люди держали язык за зубами, особенно на заседаниях, или же высказывались на них в поддержку сталинской линии, но в то же время стремились выяснить, чья же линия в большей степени соответствует реалиям.

Таковым, например, был американский делегат Джеймс Кэннон, являвшийся членом программной комиссии, которому удалось познакомиться с сокращенным вариантом «Критики» Троцкого. Этот документ произвел на него глубокое впечатление. Будучи до этого одним из главных проводников «большевизации», теперь он стал осознавать реальный смысл этого лозунга.

На конгрессе Кэннон встретился с представителем канадских коммунистов Морисом Спектором, который, как оказалось, уже несколько лет тайно симпатизировал взглядам Троцкого. Почувствовав близость, они поделились друг с другом своими негативными суждениями о политике Коминтерна и сочувствием идеям, высказанным в документе Троцкого. Кэннон и Спектор договорились, что по возвращении на Американский континент они развернут пропаганду идей Троцкого в США и Канаде, правда, пока еще не помышляя о создании для этого особой политической организации.[1112] Кэннона и Спектора прежде всего заботило, чтобы они могли безопасно выбраться из «красной столицы» и оказаться в западном мире: парадокс состоял в том, что, проповедуя всеобщую перестройку по советскому образцу, сами они предпочитали пользоваться благами того мира, который рассчитывали «стереть до основанья».

Чтобы получить заграничные паспорта, сданные после приезда в Москву в «особый отдел» Коминтерна, делегаты должны были возвратить «секретные документы», полученные в ходе конгресса. Стремясь привезти в Америку «Критику» Троцкого, хотя бы в сокращенном виде, Кеннон и Спектор попросту украли экземпляр у австралийского делегата Вилкинсона, обрекая того на незавидную участь как-то выкручиваться из создавшегося положения.[1113].

Возвратившись в США, Кэннон познакомил с «Критикой» близких к нему Мартина Аберна и Макса Шахтмана, убедил их в точности анализа, осуществленного лидером русской оппозиции. Эта троица развернула соответствующую агитацию. В октябре 1928 года Кэннон, Шахтман и Аберн предстали перед судом ЦК компартии и после бурных дебатов были изгнаны из ее состава.[1114] Затем они приступили к формированию оппозиционной коммунистической организации, которая явилась первым в мире структурированным объединением, объявившим себя звеном будущей международной организации сторонников Троцкого. В мае 1929 года отступники созвали в Чикаго конференцию, провозгласившую создание Коммунистической лиги Америки, которая охватила США и Канаду. Был избран ее Национальный комитет в составе Кэннона, Спектора, Аберна, Шахтмана, Арне Свабека, Карла Скокглунда и Алберта Глотцера.

VI конгресс послушно выполнил волю Сталина, приняв резолюцию «Дело Троцкого, Сапронова и др.».[1115] Спекулятивно поставив в один ряд фамилии Троцкого и одного из лидеров незначительной группы демократического централизма Т. В. Сапронова (группа, как мы помним, порвала с объединенной оппозицией в 1927 году), также исключенной из ВКП(б) на Пятнадцатом съезде, конгресс объявил принадлежность к «троцкистской оппозиции» несовместимой с пребыванием в ВКП(б). Содержание платформы оппозиции было объявлено контрреволюционным. Ходатайства Троцкого, Радека, Сапронова и других о восстановлении в партии были отклонены.

Конгресс Коминтерна явился своего рода рубежом. Он засвидетельствовал беспрекословное господство Сталина над международной коммунистической организацией, дополнившее его всевластное хозяйничанье внутри страны, которое зафиксировал Пятнадцатый партсъезд. Именно после VI конгресса разложение оппозиции, которое началось в предыдущие месяцы, вступило в решающую стадию, приведя к тому, что внутри страны Троцкий оказался без серьезной поддержки.

Глава 10. РАСПАД ОППОЗИЦИИ.

Усиление репрессий и расхождений.

С середины 1928 года преследование сторонников оппозиции резко усилилось. Оппозиционеров исключали из партии, увольняли с работы, изгоняли из вузов, а наиболее активных все чаще подвергали арестам, избиениям и отправляли в политизоляторы. Все же информационные сводки Московского комитета ВКП(б) о настроениях в рабочей среде дают представление о том, что к осени 1928 года сторонники Троцкого еще сохранили влияние среди рабочих, которое, однако, все более сокращалось. Две сводки, специально посвященные «троцкистским» выступлениям в связи с 11-й годовщиной Октября, сохранились в архивном фонде Троцкого (это еще раз свидетельствует о том, что ему удавалось почти до конца 1928 года поддерживать связи со своими тайными сторонниками). В некоторых случаях партбюрократы «дули на холодное», представляя в качестве оппозиционных выступлений простые проявления недовольства. Тем не менее бесспорными фактами были листовки, распространявшиеся накануне и в день празднования на предприятиях, а во время демонстрации даже на Красной площади.[1116].

Постепенно устанавливалась частичная почтовая блокада вокруг Троцкого. Письма в Алма-Ату и из Алма-Аты задерживались на все более долгие сроки. «ГПУ читало, фотографировало, собирало все возможное, в результате чего Политбюро было информировано о взглядах своих оппонентов и имело возможность составить списки своих наиболее неуступчивых противников», — писала Н. И. Седова, основываясь на рассказах мужа, которого оповещали об этом тайные сторонники.[1117].

Тем не менее почтовая связь до осени 1928 года была оживленной. По записям своего сына Троцкий подсчитал, что за апрель-октябрь он отправил около 800 политических писем и около 650 телеграмм. За это же время было получено свыше 1000 писем и около 700 телеграмм, причем большей частью это были коллективные послания ссыльных. Кроме того, из Москвы было получено с нарочными восемь или девять комплектов конспиративных материалов и примерно столько же отправлено в обратном направлении.[1118].

В качестве хронологической рамки октябрь назван не случайно. С этого времени частичная почтовая блокада была превращена властями в почти полную. К тому же к осени здоровье Троцкого значительно ухудшилось. Если ранее о малярии говорилось как об одной из возможных причин повышения температуры и недомогания, то в Алма-Ате Троцкий действительно заразился этим изнурительным заболеванием. Он опасался, что информация о плохом состоянии его здоровья окажется вредной для единомышленников. В письме к ним говорилось: «По вопросу о моем переводе в другое место ряд товарищей пишет о необходимости «более энергичных» протестов. Это неправильно. Ссыльные товарищи сделали решительно все, что могли, отправив телеграммы. Состояние мое вовсе не является таким тяжким, как рисуется некоторым товарищам. Сейчас мне значительно лучше. Но и независимо от этого надо ясно сказать себе, что судьба ссыльных, и моя в том числе, может быть разрешена не «обострением» протестов самой ссылки, а расширением этих протестов далеко за пределы ссылки».[1119].

Ухудшение здоровья повлияло на политическую активность. Его письма становились более краткими, общими, чаще встречались повторения. Но главное, Троцкий оказался не в состоянии решительно противостоять той кампании покаянных заявлений, которые стали появляться с середины года и превратились в массовую волну в его конце.

Наиболее активным и непримиримым наряду с Троцким оставался X. Г. Раковский. Он взял на себя инициативу обращения с телеграммой к VI конгрессу Коминтерна, в которой выразил согласие с документами, направленными конгрессу Троцким. Раковский писал: «Как один из основателей Коминтерна выражаю пожелание конгрессу сказать веское мужественное слово против исключений и ссылок и требовать в интересах мировой и русской революции восстановления единства ВКП(б) на основе ленинизма, диктатуры пролетариата и честной партийной демократии».[1120] При всей официозной риторике это был мужественный документ, сопоставимый по силе с обращениями самого Троцкого. Раковский с одобрения Троцкого и фактически по его инициативе рекомендовал группе оппозиционеров (Белобородову, Мрачковскому, Преображенскому, Муралову, Радеку, Смилге, Сосновскому и др.) также выступить с обращениями к VI конгрессу.[1121].

Это, однако, не встретило поддержки. Тогда, идя на компромисс, уже без согласования с Троцким, который оставался на непримиримой позиции, Раковский выступил с инициативой обращения ссыльных в Политбюро с просьбой разрешить им собраться в Москве, Алма-Ате или другом месте для выработки совместного письма в партийные органы. В связи с этим он послал телеграммы ряду своих товарищей, испрашивая согласие на включение их фамилий в список выдвигающих это требование.[1122].

Смешно предполагать, что Раковский мог рассчитывать на согласие Политбюро. Целью его акции была консолидация лидеров оппозиции и в то же время демонстрация нежелания бюрократов-сталинистов идти на диалог. Разумеется, власти не только не дали разрешения на совещание ссыльных, но даже не отреагировали на просьбу. Ввиду того, что и по объективным причинам (крайняя трудность контактов, невозможность провести региональные встречи), и в силу субъективных мотивов (углублявшиеся различия в оценке ситуации, вытекавшие из них рекомендации касательно дальнейшего поведения) единую позицию выработать оказалось невозможно, последовали индивидуальные, часто прямо противоположные по своему характеру действия.

С одной стороны, Троцкий и Раковский продолжали выступать с документами, в которых стремились проанализировать сущность и причины советского бюрократизма. Наряду с «Письмом тов. В.» X. Г. Раковского, о котором уже говорилось, обобщенные оценки можно обнаружить в статьях Л. Д. Троцкого, написанных в октябре — декабре 1928 года, — последних сохранившихся его документах перед изгнанием из СССР.

В статье, посвященной 11-й годовщине Октябрьского переворота,[1123] Троцкий противопоставлял Ленина нынешнему советскому руководству. Он писал, что в партии и стране сложился и функционирует «сталинский режим». В статье «Кризис правоцентристского блока и перспективы»[1124] Троцкий пытался обосновать тезис о «практике узурпаторства» на путях к «подлинному бонапартизму», которая характерна для группы Сталина, опиравшейся на «рабочую бюрократию».

Особенно четко концепцию «рабочей бюрократии» как социальной базы режима Троцкий сформулировал в самой значительной теоретической работе периода ссылки — статье «О философских тенденциях бюрократизма».[1125] В ней давался в целом объективный анализ происхождения и развития большевистской бюрократической системы и ее идеологического обеспечения. Правда, упрекая Сталина и его придворных писак в том, что они подбирают цитаты так же, как «попы всех церквей подбирают тексты применительно обстоятельству», Троцкий не замечал, что этот упрек может быть отнесен к нему самому, причем в этой же статье. Но все же самостоятельный анализ в работе преобладал, разумеется, в узких пределах большевистской парадигмы. Троцкий полагал, что философскую базу советского бюрократизма составляют «осколки» марксизма, установки меньшевизма и народничества, не придя еще к выводу, что никакой, собственно говоря, «философии» у советско-большевистского руководства не было, что оно действовало исключительно в пределах сиюминутной политической выгоды, которую пропагандистский аппарат оправдывал диалектическими изысками, к коим относились и упомянутые «осколки» марксизма. Троцкий считал, что бюрократия не является ни сложившимся самостоятельным классом, ни классом, находившимся в стадии формирования, но, по возможности, не дает себя в обиду. В таком понимании он был значительно ближе к истине, нежели многочисленные современные политологи, считающие советскую бюрократию «господствующим классом» в тоталитарном обществе, не осознавая, что бюрократия являлась исполнительницей воли единоличного диктатора или группы диктаторов и подвергалась таким же ограничениям и репрессиям, как и остальные группы населения, а подчас даже оказывалась в особо плачевном положении, ибо падать с большой высоты особенно больно. Лидер оппозиции, а за ним его приверженцы, понимая, что «в датском королевстве» далеко не все в порядке, все еще тешили себя надеждой на возможность восстановления подлинной «пролетарской диктатуры», которая на самом деле никогда не существовала.

Вместе со Сталиным особенно доставалось Бухарину. Какие только уничижительные эпитеты, сравнения и прочие тропы из арсенала публицистической стилистики, в которой Троцкий оставался мастером, не придумал он для того, кого давно уже обозвал «Колечкой Балаболкиным»! Достаточно одной тирады — Бухарин «развивает совершенно безответственный и безудержный произвол, снимая обобщения с потолка и жонглируя понятиями, как мечами. Если дать себе труд подобрать и расположить хронологически все те «теории», которые Бухарин сервировал Коминтерну с 1919 года и особенно с 1923 года, то получится картина вальпургиевой ночи, в которой бедные тени марксизма бешено треплются всеми сквозными ветрами схоластики».[1126].

Кампания покаяний и изоляция.

Как мы знаем, покаяния оппозиционеров перед Сталиным начались еще в дни заседаний Пятнадцатого съезда ВКП(б). Вслед за Зиновьевым, Каменевым и их ближайшими приверженцами «разоружились перед партией», как тогда стало принято говорить, и некоторые деятели, считавшиеся сторонниками Троцкого.

От Троцкого и его взглядов спешили отречься и те, кто официально в оппозицию не входил, но ранее был связан с ней или отдельными ее деятелями идейно и кругом интересов. Эти люди, стремясь сохранить свое стабильное положение, считали необходимым объявить «граду и миру», что они не имеют никакого отношения к «троцкизму». Наиболее значительным из этих лиц был Николай Николаевич Крестинский, занимавший пост советского полпреда в Германии.

В конце марта 1928 года, когда на его имя поступил опасный запрос из ЦКК ВКП(б), чтобы он передал в этот орган свою переписку с Троцким, всполошившийся Крестинский счел необходимым обратиться в ЦКК с письмом, разъяснявшим, что его переписка с Троцким представляет интерес только потому, что отражает его критическое отношение к тактике оппозиции, «приведшее в конце концов к моему идейному разрыву с оппозицией, несмотря на то, что с большинством руководителей ее я был связан давнишними и тесными личными отношениями».[1127].

Когда же к лету 1928 года стало ясно, что, во-первых, сталинская группа повернула к подготовке форсированной коллективизации в деревне, во-вторых, ссыльные оппозиционеры стали подвергаться все большим преследованиям (аресты, частые перемещения во все более суровые климатические и бытовые условия, усиление надзора, лишение переписки), а в-третьих, ни на какие компромиссы с оппозицией партийное руководство идти не желает, покаяния стали массовым явлением, превратившись в своего рода «моду».

Первым из ссыльных с заявлениями сначала о необходимости сочетать критику «центристов» (то есть сталинцев) с конструктивным сотрудничеством с ними, а затем о признании правильной «генеральной линии» и необходимости возвращения в партийные ряды выступил К. Б. Радек. Этого деятеля, многократно менявшего взгляды, нимало не заботили принципиальные соображения; он обладал способностью обращать свой недюжинный интеллект, память и знание текстов на доказательство тех идей, которые только вчера считал ошибочными. Поистине Радек был мастером диалектики, понимаемой как искусство доказывать, что белое — это черное, и наоборот! Летом 1928 года он подготовил якобы историко-теоретическую работу «Развитие и значение лозунга пролетарской революции».[1128] Смысл ее состоял в том, чтобы продемонстрировать Сталину свой политической поворот. Критикуя установку Каменева сразу после свержения царизма на сотрудничество с Временным правительством и называя Каменева «мелкобуржуазным революционером», Радек умалчивал, что на этой же позиции стоял сам Сталин. Радек нападал на Троцкого, заявляя, что теория перманентной революции родилась из «творческой ошибки одиночки», что прав был Ленин, а не Троцкий.

Сигналы Радека должным образом были восприняты и оценены Сталиным. Осенью 1928 года раскаявшийся «грешник» был чуть ли не с почетом возвращен в Москву, назначен на работу в редакцию «Известий», где стали появляться его статьи о международном положении, а затем и восстановлен в партии.

Вслед за этим покаянные заявления полились рекой. Те люди, которых Троцкий считал своей надежной опорой, отрекались от него, чтобы возвратиться в «партийное лоно», а по существу дела, в распоряжение генсека. Среди них были Преображенский, Смилга, Белобородов и многие другие. В числе тех, кто покаялся перед Сталиным, были почти все ближайшие соратники Троцкого по объединенной оппозиции.

Естественно, Троцкий весьма болезненно реагировал на этот раскол, что в глубине души считал элементарным предательством. Однако он старался не давать воли чувствам, пытаясь сохранить хоть какие-то контакты с теми, кто возвратился в советскую элиту. Показательным было его письмо Радеку от 20 октября 1928 года, посланное уже в Москву.[1129] Он обращался к адресату по-прежнему — «Дорогой К[арл] Б[ернгардович]», а весь свой сарказм, негодование маскировал тем, что противопоставлял Радека теперешнего Радеку совсем недавнему. Сообщая, что он узнал о «новых взглядах» Радека одним из последних и фактически из вторых рук (здесь Троцкий не вполне правдив, ибо тексты, предшествовавшие покаянию Радека, он получал от автора), Лев Давидович посылал Карлу Бернгардовичу несколько копий его же работ, оказавшихся у него в бумагах. Радек выступал против попыток протащить «антитроцкизм» как идейную основу ренегатства. Иначе говоря, Троцкий обвинял Радека в ренегатстве при помощи его собственных статей. И дальше следовали две большие выдержки из тогдашних заявлений Радека, свидетельствовавшие о глубине падения адресата.

Глубокой осенью 1928 года Троцкий оказался почти в полной изоляции. Но письма и телеграммы родных все же иногда прорывались. Так, сын Сергей телеграфировал в Алма-Ату 15 января 1929 года: «Как относитесь [к] моему приезду [?] Телеграфируйте срок».[1130] Копия ответной телеграммы в архиве не сохранилась.

Представление о динамике корреспонденции Троцкого в ссылке дает проведенный мною подсчет полученных им писем и телеграмм. В январе 1928 года поступили 16 писем и телеграмм, в феврале — 67, в марте — 87, в апреле — 42, в мае — 216, в июне — 282, в июле — 362, в августе — 318, в сентябре — 194, в октябре — 168, в ноябре — 71, в декабре — 32, в январе 1929 года — 23, в феврале того же года — 3. Правда, были и недатированные письма, но они не меняют общей картины. Как мы видим, в январе — апреле шло постепенное установление почтовых связей, в мае — августе корреспонденция достигла наибольшего размаха (нередко ежедневно поступало более десятка писем), с сентября волна писем пошла на убыль, чтобы превратиться в тончайший ручеек в конце 1928-го — начале 1929 года. Связано это было не только с мерами властей, но и с сокращением числа сторонников.

Тем не менее 3 декабря 1928 года Троцкий телеграфировал председателю ОГПУ Менжинскому, в ЦК ВКП(б) (без указания адресата) и председателю ЦИК СССР Калинину: «Больше месяца абсолютная почтовая блокада. Перехватываются даже письма, телеграммы [о] здоровье дочери, необходимых средствах прочее Точка Сообщаю для устранения будущих ссылок на исполнителей».[1131].

В ответ на это, будто в издевку, Троцкому были переданы два политических письма, поступивших в Алма-Ату. Первое не было подписано, но, судя по содержанию, не являлось фальшивкой. В нем автор выражал сомнения в правильности выдвижения Троцким таких требований, как «честный созыв XVI съезда», публикация скрываемых работ Ленина и т. п. Второе письмо, написанное ссыльными Абутуровым и Боярчиковым, собиравшимися обратиться в ЦК с покаянным заявлением, содержало их оправдания перед бывшим кумиром и даже рекомендации пойти на примирение с партийной верхушкой.

На оба письма Троцкий дал подробные ответы, являвшиеся последними его обращениями, адресованными советским гражданам, которые были написаны внутри страны. В «циркулярном письме» под заголовком «Слишком примиренческая линия?»[1132] Троцкий соглашался с невыполнимостью даже минимальных лозунгов, «поскольку они зависят от доброй воли руководства». Требования эти, писал он, можно рассматривать только как средство мобилизации массы, с которой можно вести разговор на понятном ей языке. Троцкий выражал надежду, что «центризм» будет выделять из своей среды «правые» и «левые» элементы, таким образом произойдет дифференциация, бюрократы пойдут направо, рабочие — налево. «Чем принципиальнее, тверже, смелее будет наша позиция, тем быстрее и здоровее пойдет этот процесс дифференциации». Это были прекраснодушные фразы, никакого отношения к политическим реалиям не имевшие.

В то время, когда Троцкий оказался в почти полной изоляции, произошло событие, которое, как представлялось вначале, окончательно ставило крест на его карьере, но на поверку оказалось серьезнейшей ошибкой Сталина, давшей возможность его заклятому врагу не только возобновить активную деятельность, но восстановить свою всемирную известность и авторитет.

Поезд в Одессу. Пароход в Турцию.

Можно полагать, что Сталин существенно переоценил степень влияния и авторитета Троцкого, сохранившиеся к началу 1929 года. Над «кремлевским горцем» витала тень всемогущего председателя Петроградского совета времени Октябрьского переворота и столь же могущественного наркомвоенмора периода Гражданской войны. Сталин явно недооценил степень влияния и власти, которыми сам теперь владел, не мог еще свыкнуться с тем, что превратился уже в единоличного диктатора. Свойственные ему осторожность и постепенность на этот раз его подвели. Собственно говоря, на какой-то момент он просто изменил этим принципам, за что был наказан и в то же время, как будет показано в четвертой части этой книги, в определенном смысле вознагражден, ибо получил козырь в виде, казалось бы, мощного «исчадия ада» за рубежом, на козни которого можно было сваливать внутренние неудачи на протяжении следующего десятилетия.

Продолжая считать Троцкого опасным и сильным противником, не понимая в полной мере, что теперь он мог стать таковым лишь в случае каких-либо чрезвычайных событий, Сталин полагал крайне важным заставить Троцкого замолчать, причем в ближайшее время, что обусловило бы закрепление режима личной диктатуры.

Существовали три возможных пути достижения этой цели. Первый — физическое устранение. Казнь на основе решения суда исключалась, поскольку имя Троцкого было известно всей стране как одного из создателей и руководителей большевистского режима. Троцкого клеймили как проводника «меньшевистского уклона» или даже изначального врага ленинского учения, но отнюдь не как агента империалистических держав. Убийство из-за угла также не рассматривалось, ибо аппарат и техника таких операций еще не сложились. А главное, Сталин продолжал играть во «внутрипартийную демократию». Не ставить же в самом деле на рассмотрение Политбюро вопрос о физическом устранении Троцкого, что было бы полнейшей бессмыслицей. По тем же причинам неприемлем был и второй путь — заключение Троцкого в тюрьму. В качестве политзаключенного Троцкий мог бы приобрести авторитет мученика за идею.

Наконец, третий путь — изгнание за границу, и он оказался наиболее приемлемым. Учитывая, что оппозиционные группы в зарубежных компартиях и вне их были малочисленны, не пользовались существенным влиянием, претерпевали расколы, вряд ли можно было предположить, что Троцкому удастся объединить вокруг себя значительные международные левые силы.

Был, правда, еще один путь, который, видимо, рассматривался Сталиным, — продолжать содержать Троцкого в ссылке, усилив его изоляцию, перекрыв каналы возможных связей, игнорируя его существование в печати. Троцкий, скорее всего, был бы постепенно забыт, а там стало бы видно, что делать дальше. Но ненависть Сталина и стремление решить «проблему Троцкого» как можно быстрее превысили ментальное сталинское чувство осторожности, и он стал склоняться к высылке Троцкого из страны.

Правда, сначала Троцкого попытались заставить замолчать уговорами и угрозами. 16 декабря в его доме появился представитель ОГПУ Волынский, передавший устный ультиматум, содержание которого в форме прямой речи Троцкий при его великолепной памяти передал в воспоминаниях, можно полагать, достаточно точно: «Работа ваших единомышленников в стране приняла за последнее время явно контрреволюционный характер; условия, в которые вы поставлены в Алма-Ате, дают вам полную возможность руководить этой работой; ввиду этого коллегия ГПУ решила потребовать от вас категорического обязательства прекратить вашу деятельность, — иначе коллегия окажется вынужденной изменить условия вашего существования в смысле полной изоляции вас от политической жизни, в связи с чем встает также вопрос о перемене места вашего жительства».[1133].

Это был ультиматум не ОГПУ, а лично Сталина, который, видимо, все еще колебался в определении судьбы лидера оппозиции. 26 ноября 1928 года на заседании Политбюро Сталин поставил вопрос «О контрреволюционной деятельности Троцкого». Решение как совершенно секретное было отправлено в «особую папку».[1134] Но и в «особой папке» никакого решения, по сути дела, обнаружить не удалось. В качестве постановления там фигурирует обтекаемая фраза: «Предложить ОГПУ провести в жизнь решение ЦК».[1135].

Только через два дня Сталин распорядился отправить выписку из протокола в единственном экземпляре в ОГПУ на имя председателя этого ведомства Менжинского и его заместителя Ягоды,[1136] а конкретные указания, в чем же именно состоит это незафиксированное решение, Сталин, видимо, дал Менжинскому и Ягоде при личной аудиенции. Именно эти распоряжения и передал Троцкому Волынский.

Волынский оставался в Алма-Ате, ожидая новых инструкций, которые получил 20 января 1929 года. Инструкциям предшествовало заседание Политбюро 7 января, в повестке дня которого под пунктом 29 значилось: «О Тр[оцком]». На этот раз решение было лапидарным: «Выслать за границу за антисоветскую работу». Выписка из протокола была тотчас послана Менжинскому.[1137] Однако еще почти две недели шла подготовка операции по выдворению Троцкого из СССР.

Получив соответствующую бумагу, Волынский 20 января явился в дом Троцкого в сопровождении большой группы агентов ОГПУ, которые заняли все входы и выходы, как будто ссыльный мог совершить побег. Троцкому была предъявлена выписка из протокола заседания коллегии ОГПУ от 18 января 1929 года:

От Троцкого потребовали расписки, и он написал:

В течение всего дня 21 января шла спешная упаковка вещей, главным образом рукописей и книг. Багаж составили только самые необходимые личные вещи. Почти все скромное домашнее имущество, приобретенное в Алма-Ате, было передано под расписку представителям ОГПУ. С собой было взято минимальное количество книг, а остальные сданы властям.[1139].

Основное внимание Троцкий, его жена и сын сосредоточили на срочной комплектации материалов личного архива. А к этому времени в архиве Троцкого накопились материалы огромной важности: документы его деятельности до 1917 года, в том числе протоколы августовской конференции 1912 года, переписка с социал-демократами разных стран, Лениным и другими большевистскими деятелями, приказы председателя Реввоенсовета Республики, стенограммы его личных докладов на партийных съездах, конференциях, всевозможных собраниях и митингах и другой разнообразный материал. Не имея инструкций по поводу личной документации, Волынский не препятствовал Троцкому собирать архив.[1140] Отлично понимая его ценность, Лев Давидович сомневался, что ему удастся вывезти архив за рубеж, но все же старался, надеясь на случай, чтобы не потерялась ни одна бумага. Сундуки с документами составили основную часть багажа.

На рассвете 22 января 1929 года Троцкий, его жена и сын Лев были посажены в автобус, который отправился по накатанной снежной дороге к Курдайскому перевалу. Перевал удалось преодолеть с огромным трудом. Бушевала вьюга, наметая снежные заносы, мощный трактор, взявший автобус на буксир, сам застрял в снегу. Семью Троцкого перегрузили в сани. Расстояние в 30 километров преодолевали более семи часов.

За перевалом состоялась новая пересадка — в автомобиль, который благополучно довез всех троих до города Фрунзе, где их погрузили в поезд. В Актюбинске Троцкий получил правительственную телеграмму (это была последняя правительственная телеграмма, которую он держал в руках), уведомляющую, что местом назначения является Стамбул. На все его возражения против высылки в Турцию следовали ответы, что сотрудники ОГПУ выполняют приказ, но скоро прибудет более ответственное лицо, с которым можно будет вести переговоры по существу.

Таковой сотрудник действительно появился на станции Ряжск. Им был Павел Петрович Буланов, занимавший должность секретаря секретно-оперативного управления ОГПУ. Буланов подтвердил, что местом депортации является Стамбул. Он согласился (видимо, имея на это соответствующие указания) вызвать в Ряжск близких для прощания с Троцким и его семьей. Более того, по требованию Троцкого Буланов вел телефонные переговоры с Москвой относительно страны депортации.

Пока длились переговоры, поезд стоял на глухой ветке. Во время казавшейся вечной стоянки под Ряжском сюда были доставлены младший сын Сергей и жена Льва Львовича Анна Рябухина. Им предстояло расстаться с близкими навсегда. Сергей, не увлекавшийся политикой, не желал отказываться от своих научно-технических планов и решил остаться в СССР. Анна не могла отправиться за границу с мужем, так как в Москве оставался годовалый сын Люлик, названный, как и его отец, Львом в честь деда. Трудно судить, какие мысли бродили в голове Льва Львовича Седова, когда он расставался с женой и покидал крошечного сына. Понимал ли, что это — разлука навсегда? Судя по немногим письмам Анны, которые получил Лев в эмиграции, прямо она не возражала против расставания. Да и как могла возражать? В свое время, когда юная Анюта выходила замуж за сына Троцкого, она не могла не понимать, какие мощные препоны могут оказаться на ее жизненном пути. И все же она, страстно любившая Льва-младшего, горько сожалела о разлуке. «Что ты имеешь в результате? — сетовала Анна в одном из писем 1932 или 1933 года (письмо не датировано, и о времени отправления можно судить лишь по упоминанию, что сын Люлик приближается к шестому дню рождения). — Ты разбил только свою и нашу с Люликом жизнь».[1141].

Что касается дочери Зинаиды (теперь единственной дочери — младшая умерла, как помним, несколькими месяцами ранее), которая с почтением и любовью относилась к отцу, но была слабого здоровья (страдала туберкулезом и психической неуравновешенностью), то ей, скорее всего, не сообщили о его высылке, и она попрощаться не приехала. Вряд ли это было правильным решением — Зинаида узнает обо всем постфактум, может быть даже из газет. Но Лев Давидович не желал отягощать свою нервную систему почти неизбежными истериками дочери.

После двенадцати суток стояния на полустанке поезд наконец двинулся. Между Наркоминделом СССР и МИДом Турции было достигнуто соглашение, что Троцкого под фамилией Седов примут в этой стране на неопределенно долгое время «на лечение». Это была удобная формулировка, маскирующая существо дела — высылку политического противника Сталина. По договору с турецкими властями первое время «Седов» будет проживать в советском консульстве в Стамбуле при условии, что он не будет вмешиваться во внутренние дела Турецкой республики.

Поезд теперь мчался на всех парах на юг. В ночь на 10 февраля он прибыл в Одессу. Перед этим Троцкому сообщили, что он и сопровождающие его лица будут отправлены в Турцию на пароходе «Калинин». Но история сыграла злую шутку. «Калинин» настолько прочно застрял во льдах, что ледоколы не смогли освободить его, и в качестве транспорта был предоставлен свободный на тот момент пароход «Ильич». Так оказалось, что Троцкий, в свое время один из главных оппонентов Ленина в социал-демократическом движении, а затем почти равный с ним вождь большевиков во время их прихода к власти и ее укрепления, теперь отправлялся в изгнание на судне, носившем ленинское отчество.

Льва, Наталью и Льва-младшего срочно перегрузили на корабль, где, кроме них, не было других пассажиров, а единственным грузом стали личные вещи семьи и архив. Здесь Буланов передал опеку над тем, кого еще считали опасным узником, другому чину ОГПУ — Фокину, хотя сам также отправился в путешествие в качестве наблюдателя.

Двенадцатого февраля «Ильич» вошел в Босфор. При приближении к Стамбулу, который Троцкий по-прежнему называл на русский манер Константинополем, он передал Фокину официальный документ, из которого видно, что Лев Давидович не исключал вероятность физической расправы или по крайней мере заключения под стражу:

«Согласно заявлению представителя коллегии ГПУ Буланова, Вы имеете категорическое предписание, невзирая на мой протест, высадить меня путем применения физического насилия в Константинополе, т[о] е[сть] передать в руки Кремля и его агентов.

Выполнить это поручение Вы можете только потому, что у ГПУ (т[о] е[сть] у Сталина) имеется готовое соглашение с Кемалем[1142] о принудительном водворении в Турции пролетарского революционера объединенными усилиями ГПУ и турецкой национально-фашистской полиции.[1143].

Если я вынужден в данный момент подчиниться этому насилию, в основе которого лежит беспримерное вероломство со стороны бывших учеников Ленина (Сталин и K°), то считаю в то же время необходимым предупредить Вас, что неизбежное и, надеюсь, недалекое, возрождение Октябрьской революции, ВКП, Коминтерна на подлинных основах большевизма даст мне раньше или позже возможность привлечь к ответственности как организаторов этого термидорианского представления, так и его исполнителей».[1144].

Троцкий, однако, соблюдал дипломатический политес. Вслед за этим резким письмом он подготовил еще одно, которое вручил турецкому офицеру (поднявшемуся на пароход с целью проверки) для передачи президенту Турции. В нем говорилось:

Так руководитель Октябрьского переворота, один из большевистских вождей периода Гражданской войны и непосредственно после нее, непримиримый оппонент и противник Сталина, руководитель объединенной оппозиции, а затем политический ссыльный превратился в изгнанника, гражданина «планеты без визы», как он назвал последнюю главу своей вскоре изданной мемуарной книги.

Начинался новый, последний этап бурной общественнополитической деятельности Троцкого. Выдворяя его из СССР, Сталин надеялся, что в захолустном турецком изгнании, утратив болыпевистко-советские корни, связь со своими теперь немногочисленными сторонниками, Троцкий как политик окончательно захиреет, канет в небытие. Произошло, однако, противоположное. За пределами СССР Троцкий почти сразу воспрянул духом, установил или восстановил связи с антикоминтерновскими коммунистическими и левосоциалистическими организациями и группами, стал теперь не национальным, а международным лидером.