Лев Троцкий.

Глава 8. СУД НАД СОВЕТСКИМ ТЕРРОРОМ И ТЕРРОР ПРОТИВ ОТСТУПНИКОВ.

Контрпроцесс в Койоакане.

Как раз в то время, когда Троцкий с женой только прибыли в Мексику, в Москве состоялся второй «открытый» судебный процесс над семнадцатью обвиняемыми (23–30 января 1937 года). На скамье подсудимых находились в свое время близкие к Троцкому деятели К. Б. Радек, Г. Л. Пятаков, Г. Я. Сокольников, Л. П. Серебряков, Н. И. Муралов и др. В порядке «амальгамы» к ним пристегнули неизвестных лиц. Обвиняемым было приписаны создание «параллельного антисоветского троцкистского центра», организация шпионажа, диверсий, подготовка убийств высших советских деятелей — полный набор обычных для «большого террора» измышлений. Все эти «преступления» они выполняли, судя по обвинительному заключению, по указаниям Троцкого, который, в свою очередь, давал их по согласованию с тайными службами «фашистской» Германии.

Все обвиняемые признались в преступлениях, причем особенно энергично с прокурором А. Я. Вышинским и судьей В. В. Ульрихом сотрудничали Пятаков и Радек. Радек подчас даже опережал прокурора в очернении себя самого. Обвиняемые называли фамилии и многих других бывших деятелей оппозиции в качестве связанных с ними «изменников родины». В числе прочих было произнесено имя ближайшего в прошлом соратника и друга Троцкого X. Г. Раковского.[1434] Было ясно, что последуют новые кровавые спектакли.

Уже первый судебный процесс над Каменевым, Зиновьевым и другими деятелями убедил Троцкого в необходимости развертывания масштабной кампании разоблачения сталинского террора. Она была тем более необходимой, что некоторые популярные западные интеллектуалы выражали уверенность, что судебные процессы в Москве эффективно способствовали ликвидации «пятой колонны» и укреплению безопасности СССР в связи с угрозой агрессии со стороны гитлеровской Германии. Из всех уважаемых европейских симпатизантов писатель Лион Фейхтвангер высказал самые одиозные суждения по поводу того, что происходило в СССР в 1937 году. Он посетил судебный фарс в январе 1937 года и выразил убеждение в правдивости показаний обвиняемых. Вскоре в книге под названием «Москва, 1937» он рассуждал, как прост в обхождении и демократичен советский лидер, какие муки доставляет ему восхваление его личности народом.[1435].

Едва прибыв в Мексику, Троцкий вплотную занялся разоблачением судебных фальшивок, их причин и вероятных последствий. 20 января он написал статью «Семнадцать новых жертв ГПУ», которая под различными заголовками была опубликована в нескольких странах.[1436] Статья предшествовала процессу, была написана под впечатлением только что появившегося советского сообщения о раскрытии «нового заговора». Будущие подсудимые характеризовались как старые революционеры, являвшиеся одно время единомышленниками Троцкого, которые позже отреклись от оппозиции. За этим последовала череда статей, заявлений, писем, обращений, в которых разоблачался «большой террор». 30 января Троцкий записал на пленку речь для американского киножурнала, в которой приводились факты лжи и фальшивок на московских процессах.

Особое значение он придавал выступлению на массовом митинге в Нью-Йорке, созванном Американским комитетом защиты Троцкого. На митинге, состоявшемся 9 февраля на нью-йоркском ипподроме, присутствовало около шести с половиной тысяч человек — цифра весьма значительная для такого рода инициативы. Речь Троцкого вызвала бурю эмоций.[1437] Объяснив истинный смысл того, что происходит в Москве, Троцкий особое внимание уделил своему предложению о создании открытой и беспристрастной следственной комиссии. «Я заявляю: если эта комиссия признает, что я виновен хотя бы в небольшой части тех преступлений, которые взваливает на меня Сталин, я заранее обязуюсь добровольно отдаться в руки палачей из ГПУ. Надеюсь, это ясно. Я делаю это заявление перед лицом всего мира. Прошу печать разнести мои слова до самых глухих уголков нашей планеты. Но если комиссия установит, что московские процессы — сознательный и преднамеренный подлог, построенный из человеческих нервов и костей, я не потребую от своих обвинителей, чтоб они добровольно становились под пулю. Нет, достаточно будет для них вечного позора в памяти человеческих поколений! Слышат ли меня обвинители в Кремле? Я им бросаю свой вызов в лицо. И я жду от них ответа!».

Обвинители в Кремле, безусловно, читали эту страстную речь, но готовились они не к ответу по существу, а к ответу кровавому — к физической расправе с Троцким, Львом Седовым и другими разоблачителями тоталитарного режима.

В то время как Американский комитет защиты Троцкого готовил контрпроцесс, сам главный обвиняемый, ставший обвинителем, публиковал новые материалы, разоблачавшие сталинскую клевету. Сдвоенный мартовский номер «Бюллетеня оппозиции» за 1937 год был почти полностью посвящен московским фарсам.

В этих материалах особое внимание обращалось на очевидные ляпсусы в обвинениях на январском процессе. Наиболее показательными были два скандальных момента. Связь Радека с Троцким обосновывалась на процессе тем, что парижский корреспондент газеты «Известия» В. Ромм, представлявший Радека, встречался с Троцким в Булонском лесу в конце июля 1933 года. По этому поводу в «Бюллетене оппозиции» не только ставились вопросы, которые могли бы «конкретизировать» обвинение, например, прибыл ли Троцкий пешком или на автомобиле, появился один или в сопровождении, как выглядели сопровождавшие лица, если таковые были, почему было избрано такое неудобное место для свидания. Но главное, на основании документов и свидетельств было показано, что с Роммом Троцкий никак не мог встретиться, так как находился в 500 километрах от столицы — в Ройане, где в день прибытия его видели многочисленные полицейские чиновники.

Второй эпизод, связанный с Пятаковым, был бы еще более пикантным, если бы за ним, как и за первым, не прослеживались потоки крови. Троцкий придал разоблачению этой истории особое значение. Речь шла о показаниях Пятакова, будто он летал на свидание к Троцкому в Норвегию из Берлина, где находился в командировке по линии Наркомата тяжелой промышленности (он был заместителем наркома), в декабре 1935 года.

Тот факт, что Пятаков действительно пребывал в Берлине в это время, подтверждался источниками.[1438] Но вот полет в Норвегию опровергался многочисленными документами. И дело не только в том, что в показаниях была масса нестыковок: путь от аэропорта до Вексаля, где проживал Троцкий, занимал два часа, тогда как Пятаков говорил, что он ехал на свидание 30 минут. Где же происходило свидание? Вылететь в тот же день назад Пятаков не мог. Где он ночевал? Главное, однако, состояло в том, что, согласно справке аэропорта Хеллер, — единственного места в Норвегии, где мог совершить посадку самолет из Германии, там в промежутке между сентябрем 1935-го и маем 1936 года ни один иностранный аэроплан не появлялся.[1439].

Троцкий полагал, не имея к тому оснований, что фальшивые обвинения, особенно те, лживость которых элементарно доказывалась, смогут привести к ликвидации сталинского господства. Он говорил об этом Хейженоорту сразу после январского судебного процесса именно в связи с показаниями Пятакова: «Подобно ворону, который может обрушить лавину, история с самолетом Пятакова может стать началом падения Сталина». И через два дня — тот же мотив: «Это будет дорого стоить Сталину».[1440].

Можно ли оценить эти и подобные им высказывания иначе, нежели как своего рода маниловщину? Вряд ли. Что могло вызвать падение Сталина? Вмешательство извне? Но оно было нереальным, особенно в условиях, когда руководители западных держав играли с советским диктатором в политику коллективной безопасности. Внутренний взрыв? Но к 1937 году недовольство населения было уже запрятано так глубоко, что необходимы были десятилетия, чтобы пробудить хотя бы минимальную социальную активность. Подобно утопавшему, хватавшемуся за соломинку, Троцкий уходил все дальше в дебри утопии о возможности свержения советского диктатора.

К концу марта 1937 года в сотрудничестве с европейскими комитетами Американский комитет сформировал комиссию по расследованию обвинений, предъявленных Льву Троцкому на московских процессах. Председателем комиссии стал Джон Дьюи, почтенный ученый всемирной известности.

Выдающийся американец, приближавшийся к 80-летию, согласившись стать во главе такого утомительного и опасного предприятия, каковым была комиссия по расследованию советского «большого террора», проявил незаурядное мужество.

Профессор Дьюи, в свое время окончивший университет им. Джонса Гопкинса в Балтиморе, затем преподавал в ряде американских университетов, а с 1904 года в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Он получил заслуженную популярность своей философско-педагогической теорией прагматизма, разработкой прогрессивных методов обучения, был автором многих монографий. Сухощавый и подтянутый, известный повсеместно как человек неподкупный и мудрый, Дьюи был идеальной фигурой для руководства контрпроцессом.

Известными людьми являлись и остальные участники комиссии. Среди них были Бенджамин Столберг — специалист по социальным и трудовым проблемам, художественный критик Сьюзен Лафоллет, социологи Карлтон Билс и Эдвард Росс, литературный критик Джон Чемберлен и, наконец, пятеро иностранцев — француз Альфред Росмер, бывший член Исполкома Коминтерна, а затем некоторое время сторонник Троцкого, итальянский анархист Карло Треска, бывший германский коммунист и депутат рейхстага Венделин Томас, биограф К. Маркса Отто Руле, мексиканский журналист Франсиско Замора. Подавляющее большинство участников комиссии являлись либералами, и все ее члены стояли на иных, нежели Троцкий, социально-политических позициях.

Ряд общественных деятелей отказался войти в следственную комиссию, чтобы не создавать себе лишних неприятностей, тем более что, как только было объявлено о создании комиссии, на нее посыпались нападки не только советской агентуры в лице компартий, но и со стороны симпатизантов большевизма по обе стороны океана.

Вначале Дьюи пытались подкупить: он был приглашен посетить СССР, а это означало возможность издания в Москве его трудов с получением огромных гонораров.[1441] Когда ученый отказался от приглашения и от следования «совету» не участвовать в «реабилитации врага народа», милости сменились гневом. Посыпались обвинения в получении взятки и даже в том, что он стал глубоким старцем, потерявшим остатки разума. Особенно изощрялись писатель Теодор Драйзер и драматург Лиллиан Хелман, проявившие себя закоренелыми сталинистами.

Иначе повели себя некоторые другие деятели. Когда американскому историку Чарлзу Бёрду предложили войти в комиссию, он отказался от этой чести потому, что фиктивность обвинений была для него совершенно ясна. Бёрд полагал, что Троцкий не обязан доказывать свою невиновность. «Это — обязанность обвинителей, — писал он в Американский комитет защиты Троцкого, — предъявить нечто большее, чем признания (обвиняемых. — Г. Ч.), а именно: подкрепляющие их доказательства специфических и явных акций».[1442].

Еще более красноречивым оказался Дж. Бернард Шоу, который, отказываясь присоединиться к следственной комиссии, обосновал это так: «Я надеюсь, что Троцкий не позволит заставить себя предстать перед судом, более ограниченным, нежели его читающая публика, где он сам творит суд над своими обвинителями. Эта его позиция дает ему все преимущества; если ему удобно в Мексике (довольно приятное место), я ничего не буду предпринимать, чтобы изменить это положение. Его перо — это великолепное оружие».[1443] Выдающийся писатель, таким образом, отмахнулся от предложения, в то же время признав публицистический талант и остроту пера Троцкого, что в его устах стоило многого.

Заседания следственной комиссии проходили в «Голубом доме» в Койоакане 10–17 апреля 1937 года. Сюда приехала подкомиссия в составе пяти человек во главе с Джоном Дьюи. Знаменитый адвокат Джон Финерти был правовым советником комиссии, юрист Алберт Голдман из Чикаго — адвокатом Троцкого. Единственным свидетелем, кроме самого Троцкого, был его секретарь Ян Франкель. Алберт Глотцер играл роль судебного репортера.

Окна большой комнаты, где собрались участники подкомиссии и другие присутствовавшие, были заложены кирпичом для защиты от возможной атаки членов просталинской компартии или других хулиганов. С их стороны не исключено было применение огнестрельного оружия — членов шаек, которых можно было нанять, называли пистолерос.[1444].

Заседания подкомиссии проходили по правилам американской судебной процедуры. Методично и терпеливо, чтобы никто не мог придраться к формальной стороне дела и тем более к расследованию по существу, Дьюи, члены подкомиссии и юристы вели допросы.

А. Глотцер вспоминал: «Троцкий, одетый в скромный костюм, с галстуком на рубашке — его обычное аккуратное и формальное одеяние — был вдохновлен предоставленной возможностью. Это собрание стало кульминацией его долгой борьбы».[1445] Троцкий давал показания на английском языке. Он прилично им овладел, но необходимость постоянно следить за точностью высказываний во время официальных слушаний, продолжавшихся ежедневно по 7–8 часов, изнуряла до предела.

Подкомиссия провела 13 заседаний. Первые три были посвящены революционной деятельности Троцкого, переходу в оппозицию, политическим взглядам. На четвертом заседании начались слушания, связанные с московскими процессами. Троцкий представил доказательства тех ляпсусов, которые допустили ленивые московские следователи (история с несуществовавшим отелем «Бристоль», фиктивная встреча с Роммом в лесу под Парижем, невозможность полета Пятакова в Норвегию и т. п.).

На всех заседаниях в той или иной связи речь шла о Сталине, его месте в советском режиме, его социальной опоре. Троцкий стремился убедить Дьюи и его помощников, что в СССР правит привилегированная каста бюрократов. На одном из заседаний, когда впервые была применена эта формула, Дьюи ее не вполне понял. Попросив определить, что собой представляет диктатура пролетариата и кто правит страной в настоящее время, Дьюи затем переспросил Троцкого: «Можно мне задать вопрос? Из того, что вы сказали, я понял, что вы придерживаетесь мнения о том, что эти привилегии достигли той точки, при которой они означают существование классовых различий в Советском Союзе». Троцкий ответил: «Трудно дать строгую формулу для данного этапа развития, потому что впервые в истории мы имеем такую социальную структуру. Нам необходимо развить свою собственную терминологию… Но я склонен полагать, что это — не действительное социальное деление». Дьюи возразил: «Но это настоящий класс. Вот почему я задал этот вопрос». И вновь Троцкий ответил: «Я говорю каста». Не желая продолжать теоретический спор, Дьюи попросил прощения.[1446].

Последнее заседание, продолжавшееся почти пять часов, полностью было посвящено заслушиванию заявления Троцкого с итоговым анализом московских процессов. «Когда он закончил, аудитория, исключительно разнообразная, разразилась аплодисментами, которые были, по моему убеждению, совершенно стихийными. Этот момент я никогда не забуду», — пишет А. Глотцер в воспоминаниях, хотя к тому времени, когда они создавались, стал политическим противником Троцкого.

В целом подкомиссия собрала огромный фактический материал.

По завершении слушаний состоялась прощальная встреча на «нейтральной территории» — в доме тещи одного из журналистов, которая жила неподалеку от «Голубого дома». Во время ужина Дьюи и Троцкий, отойдя в сторону, обменивались мнениями. Вдруг окружавшие их люди расхохотались. Глотцер спросил у Франкеля, что там произошло. Как оказалось, Дьюи сказал Троцкому: «Если бы все коммунисты были похожи на вас, я стал бы коммунистом». Троцкий ответил: «Если бы все либералы были похожи на вас, я стал бы либералом».[1447].

Полгода понадобилось подкомиссии, а затем комиссии по расследованию обвинений, чтобы прийти к единодушным выводам и сформулировать их в кратком заявлении, а затем и в подробном заключении. 21 сентября 1938 года комиссия опубликовала декларацию, в которой, в частности, говорилось: «На основе всех [имеющихся] доказательств мы находим, что Троцкий никогда не рекомендовал, не вступал в заговор и не пытался реставрировать капитализм в СССР. Наоборот, он всегда бескомпромиссно выступал против восстановления капитализма в Советском Союзе и его существования в других странах… Поэтому мы считаем, что московские суды были сфабрикованными. Поэтому мы считаем Троцкого и Седова невиновными».[1448].

На базе материалов, которые Троцкий представил подкомиссии Дьюи, и статей, которые он публиковал в это время, в сентябре 1937 года он выпустил на английском, немецком и французском языках книгу «Преступления Сталина», которая затем многократно переиздавалась.[1449].

Троцкий и отступники из НКВД.

Начавшийся в СССР «большой террор» постепенно охватывал и тех, кто обеспечивал его проведение за границей. Последние, казалось, имели важное преимущество — могли попросить политическое убежище. Но воспитанные в большевистском духе, советские резиденты и рядовые шпионы, за незначительными исключениями, не могли даже подумать о спасении своей жизни путем саморазоблачения. Подавляющему большинству требовалось найти идеологическое прикрытие. В этом им на выручку приходили идейные установки Троцкого. Правда, Троцкий находился за океаном, но в столице Франции можно было прибегнуть к помощи его сына Льва Седова, являвшегося ближайшим сотрудником отца.

Первый же крупный советский разведчик, почувствовавший, что над его жизнью нависла опасность, попытался представить дело так, что не он изменяет «социалистической родине», а предательство совершили Сталин и его клика. Этим человеком был резидент в Великобритании и Нидерландах Игнатий Рейсс. После первого московского судебного процесса в августе 1936 года, а также расправ без суда, о которых ему рассказывали прибывавшие из СССР агенты (разумеется, информация маскировалась сообщениями о ликвидации «врагов народа»), Рейсс установил тайную связь с Л. Седовым и предупредил его, что в Москве принято решение любыми средствами ликвидировать «троцкистов».

Летом 1937 года Рейсс скрылся вместе с женой и ребенком в Швейцарии.[1450]17 июля под псевдонимом «Людвиг» он послал письмо в ЦК ВКП(б), в котором объявлял о разрыве со Сталиным. Опубликованное в «Бюллетене оппозиции»[1451] (это означало, что копия письма была передана Седову), письмо провозглашало: «Я хочу предоставить свои скромные силы делу Ленина: я хочу бороться, и только наша победа… освободит человечество от капитализма и Советский Союз от сталинизма». Рейсс объявил о своей приверженности созданию IV Интернационала.

Между тем в среде русской белоэмиграции во Франции происходили процессы расслоения, чем воспользовалась советская агентура. Образованный в Париже Союз возвращения на родину был использован для вербовки агентов. Желающим вернуться заявляли, что они должны «заслужить» это право самоотверженной работой на социалистическую родину. Именно так советскими шпионами стали В. А. Гучкова-Трейл — дочь видного российского государственного деятеля, а затем эмигранта А. И. Гучкова, муж Марины Цветаевой — С. Я. Эфрон, генерал Н. В. Скоблин и его жена, известная певица Н. В. Плевицкая.

Вся эта группа участвовала в приведении в исполнение негласного смертного приговора, вынесенного Рейссу, тем более что он объявил себя активным «троцкистом». Операция была проведена посланной из Москвы группой под руководством заместителя начальника Иностранного управления НКВД С. М. Шпигельгласа при участии членов Союза возвращения на родину. 4 сентября некая Гертруда Шильдбах, знакомая Рейсса, связанная с советской разведкой, назначила ему свидание в окрестностях Лозанны. К месту встречи на машине подъехала группа агентов. Рейсс был оглушен ударом. Затем его втащили в автомобиль и убили. Бросив машину с трупом, исполнители убийства поездом выехали в Париж, где их следы затерялись.

Сообщая об этом в некрологе памяти Рейсса,[1452] Л. Седов призывал к широкой огласке преступлений такого рода и необоснованно оптимистично завершал статью заявлением: «Маузером нельзя остановить хода исторического развития. Сталинизм обречен, он гниет и разлагается на наших глазах. Близок день, когда смердящий труп его будет выброшен в помойную яму истории».

Имя И. Рейсса долго не сходило со страниц «Бюллетеня оппозиции». Супруга покойного, Елизавета Порецкая, передала в редакцию записки Рейсса, которые не предназначались к публикации, они были составлены для памяти. В записках содержалось много сведений о «кухне» НКВД и ЦК, в том числе разного рода сведения, которые передавались из уст в уста сотрудниками этих ведомств.

Московские власти рассчитывали, что зловещий урок расправы с Рейссом послужит предостережением тем, кто мог бы последовать его примеру. Но перед предполагаемыми «дефекторами» (так называли на чекистском лексиконе перебежчиков, воспроизведя в русском языке английское слово, означающее человека, перешедшего в противоположный лагерь), которых отзывали в СССР, представала альтернатива: безусловная расправа после возвращения или небольшой шанс выжить, отказавшись возвратиться. Тем более опыт показал, что «мобильным группам» НКВД не всегда удавалось немедленно, а иногда и вообще расправиться с «дефекторами».

Примеру Рейсса почти сразу последовали дипломат и разведчик Александр Бармин (кодовое имя «Графф») и разведчик-нелегал Вальтер Кривицкий.

Первого декабря 1937 года временный поверенный в делах в Греции А. Бармин опубликовал заявление о разрыве со сталинским режимом. 5 декабря с аналогичным заявлением выступил советский резидент в Гааге В. Кривицкий. Оба они воспользовались тем, что с осени 1937 года французская полиция буквально «стояла на ушах»: 22 сентября среди бела дня «мобильная группа» похитила генерала Е. К. Миллера, руководителя Русского общевоинского союза (РОВС) — ветеранской эмигрантской организации офицеров. После этого по всей Франции были предприняты интенсивные разыскные операции, которые не дали существенного результата. Серьезную роль сыграло предупреждение, что если на французской земле будет совершено еще одно убийство, в котором окажется замешана советская агентура, Франция порвет дипломатические отношения с СССР.[1453] В Москве решили на время прекратить террористические операции.

Всех этих подробностей Бармин и Кривицкий не знали, но они, опытные в тайных делах, ощущали, что обстановка им благоприятствует. Правда, Кривицкий был убит позже, в Вашингтоне в 1941 году, Бармину же удалось сохранить свою жизнь. Он выехал в США, служил в Управлении стратегических служб (предшественник ЦРУ), на радиостанции «Голос Америки» и даже ухитрился жениться на внучке президента Теодора Рузвельта.[1454].

Пути, которые избирали «дефекторы», были различными, но действия их всех шли в русле той антисталинской кампании, которую проводил лидер российского оппозиционного большевизма. В «Бюллетене оппозиции» публиковались разоблачительные материалы, написанные Барминым и Кривицким.

Бармин обратился в «Комитет по расследованию московских процессов» (так не вполне точно им был назван Американский комитет защиты Троцкого), в котором распинался в преданности рабочему классу и советскому народу, но «был лишен последних иллюзий». Он перечислял многочисленных дипломатов и военных, которые в последние месяцы один за другим исчезли и, возможно, были убиты.

Отвечая на вопросы редакции «Бюллетеня оппозиции», почему он порвал со сталинским режимом и каковы его намерения, Бармин, приукрашивая свою храбрость и дальновидность, заявлял, что не скрывал своих настроений, и в то же время выражал решимость участвовать в разоблачении «лжи и преступлений» советских властей.[1455] Эта его твердость оказалась кратковременной. Вскоре он очутился за океаном и стал служить в американской разведке.

Иначе вел себя Вальтер Кривицкий. Он энергично выступал не только в «Бюллетене оппозиции», но и в западных печатных органах, вел себя сдержаннее, но его материалы содержали значительную фактическую информацию. В интервью, данном Л. Седову,[1456] он утверждал, что сохраняет верность позициям Октябрьской революции, не считает себя «троцкистом», но «Троцкий в моем сознании и убеждении неразрывно связан с Октябрьской революцией».

Через некоторое время, однако, взаимоотношения представителей Троцкого во Франции с Кривицким ухудшились, так как Вальтер стал сотрудничать в меньшевистском «Социалистическом вестнике». «Поведение Вальтера свидетельствует, что мундир ГПУ носят многие меньшевики, кадеты и пр. Когда они порывают со Сталиным, обнаруживается их подлинная политическая физиономия, без мундира», — негодующе писал Троцкий в Париж.

Сам Троцкий активно включился в пропагандистские мероприятия, связанные с разрывом ответственных сотрудников разведывательных служб с СССР. Он опубликовал статью «Трагический урок», посвященную гибели И. Рейсса,[1457] в которой подчеркивал, что Рейсс руководствовался не личными эгоистическими интересами. «Карьеристы не идут в ряды Четвертого Интернационала, который представляет сейчас наиболее гонимое течение в мировой истории. Интернационалистов ждут новые преследования. Рейсс не мог этого не понимать». В статье звучало требование: «Широкие круги рабочих на Западе с содроганием относятся к работе Каина Джугашвили. Симпатии к нам растут. Нужно лишь уметь их использовать».

Кривицкий попытался помочь Троцкому в разоблачении втершегося в близкий к нему круг агента НКВД. Вальтер не имел о нем точных сведений, но и того, что он сообщил, было достаточно, чтобы «вычислить» названное лицо: его звали Марк, и он был близок к Л. Седову. Очевидно, по своей предыдущей работе Кривицкий каким-то образом натолкнулся на дело Марка Зборовского.

Уже находясь в США, Вальтер в 1939 году послал Троцкому письмо под псевдонимом «Штейн», называя себя «доброжелателем». Это письмо, напечатанное на пишущей машинке латинским шрифтом на русском языке, вызвало у Троцкого подозрение в отношении анонима, которого он заподозрил в провокации, тогда как Кривицкий лишь заботился о своей безопасности. В ответ на предложение «Штейна» вступить с ним в контакт, поместив соответствующее объявление в одном из номеров газеты его американских сторонников «Socialist Appeal» («Социалистический призыв»), Троцкий порекомендовал «Штейну» вступить в контакт с американцем Мартином из редакции этой газеты. Кривицкий посетил Мартина, но тот произвел на него отрицательное впечатление.[1458] Зборовский так и остался неразоблаченным.

Между тем все более грозовые тучи собирались над головами Льва Седова и его сотрудников, продолжавших вскрывать сущность «большого террора» и начавших подготовку к учредительной конференции IV Интернационала.

Гибель Льва Седова.

К тому времени, когда был провозглашен вердикт международной следственной комиссии о его невиновности, как и о невиновности его отца, Льву Львовичу Седову оставалось жить менее полугода.

Лев был надежнейшей опорой Льва Давидовича во всех делах. Лишь изредка Троцкий сдержанно хвалил работу сына, например, когда он выпустил «Красную книгу» о московских процессах, но обычно предъявлял Льву все новые требования и буквально пылал гневом, когда задание выполнялось не в срок или не в полном соответствии с тем, как он считал правильным.

Лев Седов жил с Жанной и племянником Севой, которого после нескольких лет пребывания в Австрии он забрал к себе и фактически усыновил, на шестом этаже дешевого многоквартирного дома без лифта в крохотной квартирке, забитой книгами и ящиками с документальным материалом, необходимым прежде всего для «Бюллетеня».[1459].

При всей любви и уважении к отцу Лев постепенно испытывал все большее чувство раздражения по поводу мелочных упреков. Самому Троцкому он не решался высказывать свои чувства и лишь изредка изливал душу в письмах матери. 16 апреля 1936 года он писал: «Мне кажется, что все папины недостатки с возрастом не смягчаются, а, видимо, в связи с изоляцией, болезнью, трудными условиями — трудными беспримерно, — углубляются. Его нетерпимость, горячность, дергание, даже грубость и желание оскорбить, задеть, уничтожить — усиливаются. Причем, это не только «личное», но прямо какой-то метод, и вряд ли хороший метод».[1460].

В 1937-м — начале 1938 года Лев буквально изнемогал от переутомления и сильных приступов болей в животе, которые врачи квалифицировали как проявления хронического аппендицита. Вначале Лев подавлял боли медикаментами. Как обычно бывает в таких случаях, запущенная болезнь нанесла внезапный удар. В первой половине февраля 1938 года произошел тяжелый приступ, заставивший Жанну отвезти своего друга в больницу.

К этому времени Седов находился под прочным «колпаком». Зборовский поддерживал связь с резидентом НКВД в Париже Косенко, которому передавал копии писем Троцкого и Седова, а также статьи, подготовленные для «Бюллетеня оппозиции» еще до их публикации.[1461].

В конце 1937 года Лев Седов все чаще стал замечать, что за ним, почти не скрываясь, следят. Когда летом 1936 года он с Жанной и Севой поехал на краткий отдых в Антиб, советские агенты Эфрон, Смиренский и Рената Штейнер отправились туда же, причем Штейнер поселилась в том же пансионате, что и Седов. Слежка велась открыто с явной целью деморализовать Льва. Седов был убежден, что готовится его убийство. В декабрьском номере «Бюллетеня оппозиции» он поместил статью под заголовком «ГПУ подготовляет убийство Л. Седова».[1462].

Вначале, надо сказать, в планы НКВД входило похищение. Была разработана операция «Сынок», одобренная Сталиным (можно предполагать, что и название принадлежало ему). Но болезнь Льва заставила срочно изменить планы. По рекомендации Зборовского, которому Лев и Жанна полностью доверяли, для лечения была избрана частная больница русских эмигрантов. Зборовский мотивировал свой совет знакомствами и высокой квалификацией хирурга Тальгеймера. Льву сделали успешную операцию. Через несколько дней после этого, когда он шел на поправку и даже договорился с «Этьеном» о встрече для решения текущих дел, его состояние резко ухудшилось. В ночь на 13 февраля 1938 года его обнаружили в коридоре больницы в почти бессознательном состоянии. Вскоре он впал в беспамятство. Переливания крови не дали результата. Несмотря на экстренные меры, Лев скончался.

Зборовский, видимо, не был прямым убийцей, иначе его легче было бы разоблачить. Но тот факт, что он приложил руку к ликвидации Седова, наиболее вероятен. Это подтверждает бывший ответственный сотрудник советских спецслужб Петр Дерябин, бежавший на Запад, которому говорили в КГБ, что Седов действительно был ликвидирован московскими агентами.[1463].

Убийство Льва рассматривалось высшим советским руководством не только как устранение важного политического противника, но и как средство давления на его отца. В те дни, когда Лев находился в больнице, сам Троцкий временно пребывал вне Койоакана. Этот спокойный пригород столицы был не очень удобным местом для слежки за ним, которую все более усиливала московская агентура, и в начале 1938 года подозрительная суета стала ощутимой. Она усиливалась тем, что в мексиканской печати появились провокационные сведения, будто Троцкий участвует в подготовке государственного переворота против президента Карденаса. Слухи были разоблачены на пресс-конференции Троцкого и Риверы, но тем не менее продолжали циркулировать.[1464].

Диего убедил Льва Давидовича провести некоторое время «в подполье» — в доме друга его семьи Антонио Гидальго, ставшего и близким знакомым самого Троцкого. В феврале Троцкий тайком переехал в другой фешенебельный район — Чапультепеке-парк. Время пребывания там заранее не оговаривалось. Ривера и сам Троцкий с женой (она осталась в Койоакане) решили подождать, пока станет спокойнее. В доме Гидальго Троцкий работал главным образом над книгой о Сталине. Он почти не выходил из дому (а выходя, маскировал внешность с помощью длинного шарфа), писал жене теплые письма, просил прислать ему всякие мелочи через доверенных лиц.[1465] Гостеприимные хозяева его не беспокоили: Антонио утром отправлялся по делам, его жена была занята хозяйственными заботами, и, главное, они видели в Троцком великого деятеля, который оказал им честь самим фактом пребывания в их обители.[1466].

Но внезапно все изменилось. Едва Лев Давидович отправил жене очередное письмо, где планировал покинуть дом Гидальго через два-три дня и совершить путешествие по стране,[1467] в его комнату ворвался Диего. Экспансивный мексиканец, не умея сдержать чувств, бросился к Троцкому с возгласом: «Лев Седов мертв!» И протянул телеграмму из Парижа. Как рассказал позже Троцкий жене, он решил, что с ним разыгрывают какой-то жуткий фарс. «Пошел вон!» — закричал он. Диего вышел. Осознав, что его сын действительно умер, Троцкий впал в состояние отчаяния. Вскоре, однако, Ривера смог вывести его на улицу, усадить в машину и привезти в «Голубой дом».

Наталья Ивановна через десять лет вспоминала: «Я была в Койоакане, сортируя старые фотографии наших детей. Раздался [дверной] звонок, и я удивилась, увидев Льва Давидовича. Я пошла ему навстречу. Он вошел, еще более сгорбленный, чем обычно (по многим воспоминаниям, Троцкий обычно ходил гордо, с очень прямой спиной. — Г. Ч.), его лицо было пепельно-серым; казалось, что внезапно он превратился в глубокого старика. «Что случилось? — спросила я его тревожно. — Ты заболел?» Он ответил тихим голосом: «Лева заболел, наш маленький Лева…» Только теперь я поняла. Я так боялась за Льва Давидовича, что мысль о том, что что-либо может случиться с Левой, никогда не приходила мне в голову…»[1468].

Состояние внутренней опустошенности у Троцкого продолжалось, однако, недолго. Это была бы совершенно другая личность, если бы даже гибель сына он не использовал в политических целях. Разумеется, Лев Давидович тяжко переносил потерю, он с ужасом думал о том, что пережил всех своих четверых детей (к этому времени Лев и Наталья были убеждены, что и с Сергеем расправились), периодически к нему возвращалась нервная истощенность, граничившая с душевным расстройством, но он брал себя в руки и с упорством фанатика возвращался к привычному делу политического борца.

Еще задолго до этого, в 1935 году, он записал в дневник:

Троцкий тогда не думал, что настанут еще более трудные часы. Видимо, выходя из приступов отчаяния, он не раз вспоминал то, что прочитал в «Житии» Аввакума и что записал в дневник. Сравнение себя самого с упорным религиозным фанатиком не было случайным: Троцкий все более чувствовал себя, в отличие от прагматика Сталина, подлинным пророком коммунистической веры.

Восемнадцатого февраля 1938 года он послал от своего имени и имени Натальи телеграмму соболезнования Жанне,[1471] а через два дня написал статью-некролог «Лев Седов — сын, друг, борец», опубликованную в номере «Бюллетеня оппозиции», значительная часть которого была посвящена памяти Льва.[1472] Статья была проникнута глубокой болью, но в то же время носила сугубо политический характер, начиная с посвящения «пролетарской молодежи». Отец вспоминал юные годы Льва, его скромность, нежелание жить с родителями в Кремле и уход в «пролетарское общежитие», участие в субботниках и работу в оппозиции, помощь в ссылке, усилия в эмиграции по изданию «Бюллетеня».

Расследование гибели Седова, проведенное французскими службами, ничего не дало. Экспертиза пришла к выводу, что смерть наступила в результате естественных причин. Хотя адвокат Розенталь предоставил следователям материалы о слежке агентуры НКВД за каждым шагом Седова, пойти по этому пути прокуратура не решилась. И это несмотря на непонимание причин резкого ухудшения состояния, а затем его кончины, которое выразили врачи больницы.[1473] Вряд ли, как полагал Троцкий, следствие не дало результатов из-за давления французских властей, не желавших осложнять отношения с СССР. Скорее возобладало стремление идти по наиболее безопасному пути. Но, разумеется, заключение экспертизы было на руку советской верхушке.

Так или иначе, советские спецслужбы по высшему указанию все теснее сжимали кольцо интриг и преследований сторонников Троцкого, ставя своей главной задачей его физическое уничтожение.