Лев Троцкий.

Усиление репрессий и расхождений.

С середины 1928 года преследование сторонников оппозиции резко усилилось. Оппозиционеров исключали из партии, увольняли с работы, изгоняли из вузов, а наиболее активных все чаще подвергали арестам, избиениям и отправляли в политизоляторы. Все же информационные сводки Московского комитета ВКП(б) о настроениях в рабочей среде дают представление о том, что к осени 1928 года сторонники Троцкого еще сохранили влияние среди рабочих, которое, однако, все более сокращалось. Две сводки, специально посвященные «троцкистским» выступлениям в связи с 11-й годовщиной Октября, сохранились в архивном фонде Троцкого (это еще раз свидетельствует о том, что ему удавалось почти до конца 1928 года поддерживать связи со своими тайными сторонниками). В некоторых случаях партбюрократы «дули на холодное», представляя в качестве оппозиционных выступлений простые проявления недовольства. Тем не менее бесспорными фактами были листовки, распространявшиеся накануне и в день празднования на предприятиях, а во время демонстрации даже на Красной площади.[1116].

Постепенно устанавливалась частичная почтовая блокада вокруг Троцкого. Письма в Алма-Ату и из Алма-Аты задерживались на все более долгие сроки. «ГПУ читало, фотографировало, собирало все возможное, в результате чего Политбюро было информировано о взглядах своих оппонентов и имело возможность составить списки своих наиболее неуступчивых противников», — писала Н. И. Седова, основываясь на рассказах мужа, которого оповещали об этом тайные сторонники.[1117].

Тем не менее почтовая связь до осени 1928 года была оживленной. По записям своего сына Троцкий подсчитал, что за апрель-октябрь он отправил около 800 политических писем и около 650 телеграмм. За это же время было получено свыше 1000 писем и около 700 телеграмм, причем большей частью это были коллективные послания ссыльных. Кроме того, из Москвы было получено с нарочными восемь или девять комплектов конспиративных материалов и примерно столько же отправлено в обратном направлении.[1118].

В качестве хронологической рамки октябрь назван не случайно. С этого времени частичная почтовая блокада была превращена властями в почти полную. К тому же к осени здоровье Троцкого значительно ухудшилось. Если ранее о малярии говорилось как об одной из возможных причин повышения температуры и недомогания, то в Алма-Ате Троцкий действительно заразился этим изнурительным заболеванием. Он опасался, что информация о плохом состоянии его здоровья окажется вредной для единомышленников. В письме к ним говорилось: «По вопросу о моем переводе в другое место ряд товарищей пишет о необходимости «более энергичных» протестов. Это неправильно. Ссыльные товарищи сделали решительно все, что могли, отправив телеграммы. Состояние мое вовсе не является таким тяжким, как рисуется некоторым товарищам. Сейчас мне значительно лучше. Но и независимо от этого надо ясно сказать себе, что судьба ссыльных, и моя в том числе, может быть разрешена не «обострением» протестов самой ссылки, а расширением этих протестов далеко за пределы ссылки».[1119].

Ухудшение здоровья повлияло на политическую активность. Его письма становились более краткими, общими, чаще встречались повторения. Но главное, Троцкий оказался не в состоянии решительно противостоять той кампании покаянных заявлений, которые стали появляться с середины года и превратились в массовую волну в его конце.

Наиболее активным и непримиримым наряду с Троцким оставался X. Г. Раковский. Он взял на себя инициативу обращения с телеграммой к VI конгрессу Коминтерна, в которой выразил согласие с документами, направленными конгрессу Троцким. Раковский писал: «Как один из основателей Коминтерна выражаю пожелание конгрессу сказать веское мужественное слово против исключений и ссылок и требовать в интересах мировой и русской революции восстановления единства ВКП(б) на основе ленинизма, диктатуры пролетариата и честной партийной демократии».[1120] При всей официозной риторике это был мужественный документ, сопоставимый по силе с обращениями самого Троцкого. Раковский с одобрения Троцкого и фактически по его инициативе рекомендовал группе оппозиционеров (Белобородову, Мрачковскому, Преображенскому, Муралову, Радеку, Смилге, Сосновскому и др.) также выступить с обращениями к VI конгрессу.[1121].

Это, однако, не встретило поддержки. Тогда, идя на компромисс, уже без согласования с Троцким, который оставался на непримиримой позиции, Раковский выступил с инициативой обращения ссыльных в Политбюро с просьбой разрешить им собраться в Москве, Алма-Ате или другом месте для выработки совместного письма в партийные органы. В связи с этим он послал телеграммы ряду своих товарищей, испрашивая согласие на включение их фамилий в список выдвигающих это требование.[1122].

Смешно предполагать, что Раковский мог рассчитывать на согласие Политбюро. Целью его акции была консолидация лидеров оппозиции и в то же время демонстрация нежелания бюрократов-сталинистов идти на диалог. Разумеется, власти не только не дали разрешения на совещание ссыльных, но даже не отреагировали на просьбу. Ввиду того, что и по объективным причинам (крайняя трудность контактов, невозможность провести региональные встречи), и в силу субъективных мотивов (углублявшиеся различия в оценке ситуации, вытекавшие из них рекомендации касательно дальнейшего поведения) единую позицию выработать оказалось невозможно, последовали индивидуальные, часто прямо противоположные по своему характеру действия.

С одной стороны, Троцкий и Раковский продолжали выступать с документами, в которых стремились проанализировать сущность и причины советского бюрократизма. Наряду с «Письмом тов. В.» X. Г. Раковского, о котором уже говорилось, обобщенные оценки можно обнаружить в статьях Л. Д. Троцкого, написанных в октябре — декабре 1928 года, — последних сохранившихся его документах перед изгнанием из СССР.

В статье, посвященной 11-й годовщине Октябрьского переворота,[1123] Троцкий противопоставлял Ленина нынешнему советскому руководству. Он писал, что в партии и стране сложился и функционирует «сталинский режим». В статье «Кризис правоцентристского блока и перспективы»[1124] Троцкий пытался обосновать тезис о «практике узурпаторства» на путях к «подлинному бонапартизму», которая характерна для группы Сталина, опиравшейся на «рабочую бюрократию».

Особенно четко концепцию «рабочей бюрократии» как социальной базы режима Троцкий сформулировал в самой значительной теоретической работе периода ссылки — статье «О философских тенденциях бюрократизма».[1125] В ней давался в целом объективный анализ происхождения и развития большевистской бюрократической системы и ее идеологического обеспечения. Правда, упрекая Сталина и его придворных писак в том, что они подбирают цитаты так же, как «попы всех церквей подбирают тексты применительно обстоятельству», Троцкий не замечал, что этот упрек может быть отнесен к нему самому, причем в этой же статье. Но все же самостоятельный анализ в работе преобладал, разумеется, в узких пределах большевистской парадигмы. Троцкий полагал, что философскую базу советского бюрократизма составляют «осколки» марксизма, установки меньшевизма и народничества, не придя еще к выводу, что никакой, собственно говоря, «философии» у советско-большевистского руководства не было, что оно действовало исключительно в пределах сиюминутной политической выгоды, которую пропагандистский аппарат оправдывал диалектическими изысками, к коим относились и упомянутые «осколки» марксизма. Троцкий считал, что бюрократия не является ни сложившимся самостоятельным классом, ни классом, находившимся в стадии формирования, но, по возможности, не дает себя в обиду. В таком понимании он был значительно ближе к истине, нежели многочисленные современные политологи, считающие советскую бюрократию «господствующим классом» в тоталитарном обществе, не осознавая, что бюрократия являлась исполнительницей воли единоличного диктатора или группы диктаторов и подвергалась таким же ограничениям и репрессиям, как и остальные группы населения, а подчас даже оказывалась в особо плачевном положении, ибо падать с большой высоты особенно больно. Лидер оппозиции, а за ним его приверженцы, понимая, что «в датском королевстве» далеко не все в порядке, все еще тешили себя надеждой на возможность восстановления подлинной «пролетарской диктатуры», которая на самом деле никогда не существовала.

Вместе со Сталиным особенно доставалось Бухарину. Какие только уничижительные эпитеты, сравнения и прочие тропы из арсенала публицистической стилистики, в которой Троцкий оставался мастером, не придумал он для того, кого давно уже обозвал «Колечкой Балаболкиным»! Достаточно одной тирады — Бухарин «развивает совершенно безответственный и безудержный произвол, снимая обобщения с потолка и жонглируя понятиями, как мечами. Если дать себе труд подобрать и расположить хронологически все те «теории», которые Бухарин сервировал Коминтерну с 1919 года и особенно с 1923 года, то получится картина вальпургиевой ночи, в которой бедные тени марксизма бешено треплются всеми сквозными ветрами схоластики».[1126].