Лев Троцкий.

Глава 10. В БОРЬБЕ ЗА ЛЕНИНСКОЕ НАСЛЕДИЕ.

Болезнь Ленина и его «завещание».

Взаимоотношения Троцкого и Ленина в последний год активной деятельности большевистского вождя были далеки от идеальных, хотя Троцкий всячески их приукрашивал. Злопамятный Ленин не мог примириться с той острой критикой, которая раздавалась по адресу платформы десяти и его самого перед Десятым партсъездом со стороны Троцкого. Но в целом отношения развивались конструктивно. Троцкий не занимал теперь положения второго вождя, хотя его роль в руководстве Красной армией в годы Гражданской войны и, следовательно, в достижении победы была общепризнанной, его статьи и речи звучали ярко и убедительно, читатели и слушатели воспринимали их как выражение позиции и воли руководства.

Ленин часто ссылался на Троцкого, признавая его авторитет и влияние. Во время подготовки Генуэзской конференции — общеевропейской экономической конференции 1922 года, в которой Советская Россия намеревалась участвовать, чтобы добиться выхода на европейский рынок, — Ленин выразил полное согласие с Троцким в том, что если бы в конференции приняли участие представители российских эмигрантских организаций, это сделало бы участие РСФСР невозможным, и предлагал опубликовать официальное заявление в таком духе.[775].

10 Марта 1922 года Троцкий обратился к членам Политбюро с письмом, в котором выражал опасения по поводу смешения функций партийных и государственных органов, считая необходимым провести их разграничение. В связи с этим Ленин 21 марта написал письмо Сталину, которого уже, видимо, прочил на должность руководителя партийного аппарата в качестве секретаря ЦК (возможно, титул генерального секретаря придуман еще не был), и Каменеву, которого явно рассматривал как своего ближайшего помощника, несмотря на былые разногласия. Выражая единодушие с мнением Троцкого,[776] Ленин в очередной раз балансировал между двумя враждовавшими лидерами, не отдавая явного предпочтения ни одному, ни другому.

Однако когда последовали замечания Троцкого о работе заместителей председателя Совнаркома с предложением ликвидировать Наркомат рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин), который возглавлял Сталин, появился раздраженный ответ Ленина от 5 мая, свидетельствовавший, что те благожелательные по отношению к Троцкому документы, которые писались в предыдущие недели, отнюдь не отражали реальную позицию Ильича. Ленин полагал теперь, что названные замечания «возобновляют наши старые разногласия с т. Троцким, многократно уже наблюдавшиеся в Политбюро». Со свойственной ему безапелляционностью Ленин делал негативные обобщения, заявляя, что Троцкий «поразительно неосведомлен о том, о чем он судит».[777] Пройдет всего лишь несколько месяцев, и Ленин в своих последних продиктованных статьях и записках полностью поддержит позицию Троцкого. В оценках приближавшегося к тяжелой болезни вождя настроения продолжали играть весьма важную, если не решающую роль.

Последние ленинские документы периода его активной деятельности были вновь благоприятны по отношению к Троцкому. Возвратившись на недолгое время к работе после перенесенного в мае 1922 года сравнительно легкого инсульта, Ленин выразил согласие с предложением Троцкого о сокращении армии на 200 тысяч человек в течение января 1923 года и 13 ноября 1922 года внес это предложение на рассмотрение Политбюро, где оно было принято.[778].

Наконец, уже в декабре 1922 года Ленин решил привлечь Троцкого к отстаиванию своей позиции в пользу полного сохранения монополии внешней торговли на предстоявшем пленуме ЦК. 13 и 15 декабря Ленин, понявший, что по состоянию здоровья не сможет участвовать в пленуме, в двух письмах просил Троцкого взять на себя защиту общей точки зрения о необходимости сохранения монополии.[779] Последним документом публичной политической деятельности Ленина перед его отъездом в отпуск, из которого он уже не возвратится, было письмо Сталину от 15 декабря 1922 года: «Я кончил теперь ликвидацию своих дел и могу уезжать спокойно. Кончил также соглашение с Троцким о защите моих взглядов на монополию внешней торговли… Уверен, что Троцкий защитит мои взгляды нисколько не хуже, чем я».[780].

С середины декабря Ленин находился в Горках под строжайшим наблюдением Сталина, который добился решения Политбюро от 18 декабря 1922 года, поручившего ему контролировать лечение «вождя» и соблюдение его режима.[781] Переносивший один за другим микроинсульты и сердечные приступы, Ленин фактически оказался под домашним арестом, что провоцировало у него припадки озлобления по отношению к тем, кого он с должным основанием считал своими тюремщиками, прежде всего к Сталину. Во время ослабления приступов мозгового заболевания Ленин все с бблыним доверием относился к Троцкому — основному политическому противнику Сталина, хотя продолжал испытывать по отношению к гордому и высокомерному наркомвоенмору чувство настороженности.

Именно в этих условиях появилось знаменитое ленинское «Письмо к съезду», которое диктовалось урывками в виде отдельных записок, своего рода «дневника». Лишь он был разрешен Ленину его бдительным стражем, внимательно следившим, чтобы ухаживавшие за Лениным жена Надежда Константиновна, сестра Мария Ильинична, секретари и врачи беспрекословно выполняли его распоряжения.

Ленин начал диктовку 23 декабря, выразив согласие с высказанным ранее предложением Троцкого о придании законодательных функций Госплану,[782] которое он недавно жестко отклонил. Ленин считал необходимым пойти «в этом отношении навстречу тов. Троцкому».[783] На следующий день диктовка посвящена была совершенно иному вопросу. Ленин решил охарастеризовать наиболее влиятельных партийных деятелей. Речь шла о нескольких действительно видных руководителях — Бухарине, Каменеве, Зиновьеве. Почему-то вдруг Ленин высказался и о качествах Пятакова, который занимал средние посты. Ни для одного из них вождь не нашел подлинно доброго слова, у каждого выискивал такие пороки, которые должны были воспрепятствовать им стать преемниками. Ильич считал себя незаменимым.

Однако главное содержание записи 24 декабря касалось двух соперников, кем Ленин на протяжении нескольких лет балансировал. В записках говорилось: «…Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения (речь шла о возможной гарантии от раскола партии. — Г. Ч.) являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют ббльшую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек». Этот фрагмент может служить явным свидетельством непоследовательности суждений Ленина, что было обусловлено обострившейся болезнью. Подвергая резкой критике в других документах, в том числе записках, продиктованных во время болезни, усиливавшийся бюрократизм, он теперь предлагал резко увеличить состав. ЦК, что явно стимулировало бы дальнейшее усиление этого самого бюрократизма. Я уж не говорю о том, что увеличение численности ЦК явно не имело отношения к опасности раскола, которую олицетворяли, по его мнению, взаимоотношения Сталина и Троцкого.

Но Ленин сказанным не ограничился. Он перешел к личным качествам Сталина и Троцкого, вроде бы придерживаясь прежнего «равновесия» в их характеристике, но фактически делая крен в пользу Троцкого. «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, — продолжал диктовать Ленин, — сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС (здесь еще одно свидетельство неясности ленинской мысли: он перепутал вопрос о НКПС с вопросом о профсоюзной дискуссии. — Г. Ч.), отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

Очевидно, что Ленин считал Сталина не соответствующим его должности, тогда как по отношению к Троцкому такое мнение не высказывалось. Кроме того, в устах весьма критичного Ленина заявление, что Троцкий является самым способным членом ЦК, представляло собой серьезное поощрение, несмотря на оговорку о самоуверенности и склонности к администрированию. Ведь его самоуверенность была всем известна, а администрирование являлось обычным инструментом большевистского руководства, к которому постоянно прибегал сам Ленин, являвшийся не менее самоуверенным, нежели Троцкий.

Четвертого января Ленин вспомнил о своих записях и продиктовал дополнение, которое окончательно смещало оценочную шкалу в пользу Троцкого: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и так далее. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношениях Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».[784].

Эта запись была столь же непоследовательной, как и предыдущие. Два противоречивых положения здесь были очерчены особенно ясно. Одно заключалось в том, что грубость, допустимая в отношениях между коммунистами (это была всегда свойственная Ленину циничность), не могла распространяться на человека, занимавшего должность генерального секретаря партии (получается, что он вроде бы не был коммунистом?). Кто, как не Ленин, знал, что генсек имеет дело именно с коммунистами, причем с высокопоставленными лицами. Так что заявление больного вождя оказывалось порочным кругом. Второе противоречие состояло в том, что мелочь, которую соглашался признать Ленин, — грубость Сталина, дополненная проистекавшими из нее не менее неприглядными качествами — капризностью, недостатком лояльности, внимательности, терпимости, — могла оказаться таким свойством, в отношении которого не исключалось, что оно получит решающее значение. Совершенно очевидно, что, диктуя, Ленин явно тут же забывал или почти забывал то, что он произнес минуту назад.

Тем не менее смысл текста был ясен — он отказывал Сталину в доверии и перекладывал основной вес доверия на плечи Троцкого.[785].

Такой поворот прослеживался и в других записях Ленина конца 1922-го — начала 1923 года. В одной из записок он выражал возмущение поведением Г. К. Орджоникидзе, допустившего рукоприкладство в отношении одного из грузинских деятелей, выступавшего против национального ущемления Грузии, а также Сталиным и Дзержинским, взявшими Орджоникидзе под защиту.[786] Фамилия Троцкого здесь не упоминалась, но сам факт сосредоточения обвинений на Сталине и его клевретах свидетельствовал о дальнейшем ухудшении отношения к Сталину и направленности ленинских предпочтений.

В период болезни Ленин по крайней мере дважды выказывал доверие Троцкому в личных письмах. 21 декабря 1922 года он выразил удовлетворение тем, как был решен вопрос о монополии внешней торговли на пленуме ЦК. «Как будто удалось взять позицию без единого выстрела простым маневренным движением», — писал он Троцкому, которому доверил отстаивать общий взгляд по этому вопросу.[787] Второе письмо было написано 5 марта 1923 года, за несколько дней до рокового инсульта, поразившего Ленина. Связано оно было с «грузинским делом», то есть поведением Орджоникидзе, Сталина и Дзержинского, и свидетельствовало о еще более усилившемся доверии к Троцкому. В письме говорилось: «Я просил бы вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастность. Даже совсем напротив. Если бы вы согласились взять на себя защиту, то я бы мог быть спокойным».[788] Дополнением к этому письму был телефонный звонок секретаря Ленина М. А. Володичевой, которая сообщила, что на днях в Грузию едет Каменев и что Владимир Ильич просит узнать, не желает ли Лев Давидович «послать туда что-либо от себя».[789] Формально это был почти ничего не значивший жест, но он показателен в контексте личностных взаимоотношений в высших кругах.

Может быть, именно это дополнение вызвало особое сомнение Троцкого, стоит ли ему вмешиваться в «грузинское дело». Каменев, как и Зиновьев, был ему известен как клеврет Сталина, один из членов «тройки», фактически правившей страной,[790] и каменевская командировка в Закавказье свидетельствовала о том, что сталинская группа полна решимости поскорее свернуть это дело. Но, главное, Троцкий к этому времени уже начал полемику со сталинской группой по вопросам хозяйственной политики и государственного руководства и присовокуплять к ним «мелкий» инцидент не захотел. Он отказался вмешиваться в «грузинское дело», сославшись на болезнь.

Все эти ленинские документы почти сразу стали оружием в борьбе за власть и влияние между группами Сталина и Троцкого, использовались во внутрипартийной борьбе. Не случайно Троцкий тщательно хранил их в своем личном архиве, который через шесть с лишним лет вывез за границу, и главные из них опубликовал. Остальные в конце 1930-х годов были проданы Троцким Гарвардскому университету (США) и ныне хранятся в рукописных фондах Хотонской библиотеки этого университета.[791] К использованию последних ленинских документов Троцким и против Троцкого в политической борьбе следующих лет я еще вернусь.

Вопрос о статусе Сталина и Троцкого в партии в соответствии с волей Ленина просто не мог получить дальнейшего развития, ибо 10 марта у Ленина произошел новый, на этот раз тяжелейший инсульт, который положил конец его деятельности в области политики.

Прошло всего четыре дня, и в печати появился очерк Карла Радека о Троцком, содержание которого как бы подсказывало читателю, кто является истинным и заслуженным наследником Ленина. Троцкий представал здесь не только как создатель Красной армии, но и как один из лучших писателей мирового социализма, гениальный военный теоретик, организационный гений и т. п.[792] Радек будто подсказывал Сталину и его группе, что они должны мобилизовать все силы, чтобы вступление в права наследования не состоялось. В этом смысле, независимо от намерений автора, его очерк можно считать провокационным. Известный меньшевик Н. В. Валентинов с полным основанием писал, что строки Радека воспринимались читающей публикой недвусмысленно: вот подлинный наследник Ленина.[793].

Тем временем «тройка» и примыкавшие к ней члены и кандидаты в члены Политбюро, за исключением Троцкого, а также председатель Центральной контрольной комиссии РКП(б) В. В. Куйбышев (постепенно они сформировали еще один орган — «семерку», которая, как и «тройка», являлась фракционным объединением) были весьма обеспокоены «крамольными» документами теперь уже фактически бывшего вождя, особенно тем из них, который сразу же стали называть «завещанием», то есть письмом с характеристикой руководящих партийных деятелей.

В начале июня был проведен опрос высших партийных руководителей, как поступить с заметками Ленина о Госплане, продиктованными 27–29 декабря, следует ли их опубликовать. Результаты были катастрофическими для Троцкого. Из десяти опрошенных он остался в одиночестве, заявив: «Я думаю, что эту статью нужно опубликовать, если нет каких-либо формальных причин, препятствующих этому». Из записи следовало, что под формальными причинами Троцкий имел в виду только возможные «условия передачи», то есть ограничения, установленные самим Лениным. Дух остальных ответов наиболее четко сформулировала «тройка». Каменев написал: «Печатать нельзя: это несказанная речь на П[олит]Бюро. Не больше». Зиновьев высказался несколько подробнее: «Н[адежда] К[онстантиновна] тоже держалась того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал (и думаю), что это исключено. Можно этот вопрос задать. В условиях передачи разницы не было. Только эта запись (о Госплане) передана мне позже — несколько дней тому назад». Наконец, Сталин ответил совсем коротко: «Полагаю, что нет необходимости печатать, тем более, что санкции на печатание от Ильича не имеется».[794].

Это была лишь первая реакция Сталина и его окружения на последние записки Ленина. Им, а вкупе с ними и одному из героев этих документов Троцкому, предстояло еще пройти большую и запутанную, проникнутую насквозь политическими баталиями историю на протяжении почти двух десятилетий.

Перед партсъездом.

С осени 1922 года в стране, начавшей оправляться после разрухи и голода, стали проявляться опасные признаки экономического кризиса. Возникли затруднения в сбыте промышленных товаров в сельской местности по причине резкого расхождения между ценами на сельхозпродукты и промышленные товары. Вновь, как и в годы Гражданской войны, стал процветать прямой продуктообмен. В то время как частично восстанавливались капиталистические отношения, государственная экономика пасовала. Экономические наркоматы и тресты не справлялись со стихией нэпа, давали сбои, все более обволакиваясь бюрократией, раздувшимся аппаратом и коррупцией. С начала 1923 года в руководящих кругах все активнее обсуждался вопрос о реорганизации хозяйственного и всего государственного руководства.

Л. Д. Троцкий весьма энергично участвовал в обсуждении этого сложнейшего комплекса, пытаясь найти некую равнодействующую, которая позволила бы сохранять нэповские послабления частному капиталу и в то же время обеспечить государственное регулирование экономической жизни путем расширения плановых начал и персональных перестановок.

Ему крайне не нравилось распределение обязанностей между заместителями председателя Совнаркома, функции которых не были четко разграничены, отчего они постоянно вмешивались в дела друг друга. Сам факт «заместительства», введенный по инициативе Ленина, чтобы разгрузить себя, Троцкий считал неоправданным. Его недовольство таким положением еще более усилилось осенью 1922 года, когда Ленин предложил ему стать «одним из замов». Такое назначение он счел пренебрежением к его выдающейся роли в партии и государстве и, несмотря на то что было принято соответствующее решение Политбюро, ответил отказом.[795] В январе 1923 года то же предложение повторил Сталин уже на правах генсека. Если у Ленина оно носило общий характер, то есть могло подразумевать пост первого заместителя, то Сталин конкретизировал суть дела, заявив, что Троцкий мог бы взять под опеку Высший совет народного хозяйства или даже Госплан. Последовал отказ, причем в резкой форме.

Именно на фоне этих закулисных перипетий Троцкий в начале 1923 года дал согласие выступить на очередном Двенадцатом съезде партии с докладом о промышленности, хотя сфера экономики не находилась в центре его внимания. Видимо, предлагая Троцкому сделать этот доклад, члены Политбюро, вполне уже сплотившиеся вокруг «тройки», стремились подавить в зародыше его критический настрой в отношении укрепления бюрократического слоя в государственной администрации и партии, «приобщить» Троцкого к почти единодушно действовавшей высшей партийной камарилье.[796].

Приступив к подготовке доклада, Троцкий собрал огромный материал, который позволил значительно расширить и углубить предложения, с которыми он уже не раз выступал в предыдущие месяцы. В ходе работы Лев Давидович написал несколько писем; часть из них адресовалась членам Политбюро, часть — всем членам ЦК. Он предлагал упорядочить взаимоотношения партийных и государственных органов, сократить число административных учреждений, расширить права Госплана, придав ему, вопреки формальным правовым нормам, законодательные функции. Он считал необходимым ликвидировать «коллегию замов» председателя Совнаркома, оставив одного, максимум двух заместителей.[797].

Разделяя соображение Ленина о том, что Сталин как генеральный секретарь ЦК сосредоточил в своих руках огромную власть, Троцкий пытался наметить меры сокращения всевластия путем распределения функций между партийными органами — пленумом ЦК, Политбюро, Оргбюро и Секретариатом. Имея в виду предстоявшее расширение ЦК, он предлагал дополнить его главным образом представителями регионов. Предлагалось расширить функции пленума ЦК путем возможности созыва его экстренных заседаний. Упоминая, что Секретариат должен заниматься только текущей работой, Троцкий вообще не упоминал должности генерального секретаря, как будто таковой не существовало.[798] По существу дела, в начале 1923 года Троцкий противопоставил себя остальным членам Политбюро, следовавшим за Сталиным, по основным вопросам. Это еще не был переход в оппозицию, но первые движения в этом направлении наркомвоенмор начал совершать.

В целом, занимая критическую позицию по ряду хозяйственных и политических вопросов, Троцкий вел себя по отношению к собратьям по Политбюро все же лояльно. 8 февраля 1923 года он представил тезисы своего доклада о промышленности на Двенадцатом съезде. В связи с поступлением нескольких поправок решено было вновь рассмотреть их на следующем заседании Политбюро. Заседание состоялось 20 февраля, приняв тезисы за основу, но решено было детально обсудить вопрос на пленуме ЦК.[799].

Как развивались далее события, можно судить по письму всех членов и кандидатов в члены Политбюро за исключением Троцкого, адресованному «членам Политбюро и товарищам, присутствовавшим на заседании Политбюро 22 марта 1923 года», то есть это был поразительный факт, когда обращение адресовалось самим себе. Иначе говоря, это был документ, ставивший целью зафиксировать возникшие разногласия с Троцким, изолировать его от партии, тем более что письмо было позже включено в качестве приложения в стенографический отчет Двенадцатого съезда,[800] хотя сами делегаты об этом проинформированы не были.

На пленуме ЦК 22–24 февраля дело не ограничилось обсуждением тезисов о промышленности. Был рассмотрен и отвергнут намеченный Троцким план реорганизации центральных органов партии. Раздраженный Троцкий бросил присутствовавшим справедливую, но тактически весьма рискованную фразу, что их позиция продиктована «задними мыслями и политическими ходами».

В определенной степени эта своего рода увертюра предопределила весь характер дальнейшего обсуждения тезисов о промышленности. Пленум ЦК в очередной раз взял их за основу, но тут же предложил внести в текст изменения. «Поправки», подготовленные заранее, были предложены Каменевым «при поддержке нескольких других членов и кандидатов Политбюро», то есть фактически от имени «тройки». Изменения касались вопросов о роли сельского хозяйства и о взаимоотношениях партии и хозяйственников.

Первая поправка требовала заменить фрагмент о значении сельского хозяйства и промышленности для подъема страны, в котором заострялось внимание на необходимость ускоренного развития промышленности на базе самоокупаемости, фрагментом о центральной роли сельского хозяйства.[801] Иначе говоря, члены Политбюро, в том числе Сталин, отказывались от намерений осуществить индустриализацию страны в близкое время, отходя от планов, которые разрабатывались в предыдущие месяцы и даже годы с участием Ленина, в частности от плана электрификации страны, известном как план ГОЭЛРО. Вторая поправка касалась вопроса, особенно болезненного для партбюрократии. В своих тезисах Троцкий обращал внимание на вопрос продвижения хозяйственных работников по службе, на накопление ими опыта. Он требовал отказаться от частого смещения, «переброски» хозяйственников парторганами. Взамен этого текста предлагалось включить прямо противоположный по смыслу — общую фразу о необходимости усилить функции партийных органов, не допускать отрыва хозяйственников от партии и т. п.[802].

При обсуждении вопроса в Политбюро Троцкий произнес две большие речи, основной смысл которых состоял в том, что партия должна «править, а не управлять», что необходимо покончить с «губкомовской обломовщиной» (то есть все более расширявшейся по воле Сталина системой насаждения и поощрения бездельников на местах).[803] В своих заявлениях члены и кандидаты в члены Политбюро теперь открыто клеймили Троцкого, навешивая на него ярлыки. Его, правда, прямо еще не обвиняли в оппортунизме или меньшевизме, но намеки на это слышались, а подчас заменялись прямым политическим очернением. Скованный резолюцией Десятого съезда «О единстве партии», не будучи готовым идти на полный разрыв с партаппаратом, не имея за собой организованной группы сторонников, Троцкий формально подчинился пленуму и внес в тезисы незначительные исправления, надеясь в какой-то мере взять реванш на съезде.

Троцкий не понимал еще, что партийные съезды превращаются в формальные, торжественные рауты, за спиной которых осуществляется реальная политика.

На Двенадцатом съезде.

Первым из таковых собраний сторонников «тройки» для одобрения продиктованной ею «генеральной линии» был именно Двенадцатый съезд, происходивший 17–25 апреля 1923 года.

Внешне Троцкий пользовался на этом съезде все той же популярностью, что и на предыдущих высших собраниях партийных деятелей. Он был избран в президиум.[804] В отчетном докладе ЦК Зиновьев дважды уважительно упоминал его имя.[805] Малосведущие представители рабочих и крестьян, которым еще не давали заранее заготовленные тексты для произнесения приветственных речей, чтобы зачитывать «перепутанные в суматохе бумажки» (А. Галич), называли Троцкого «народным вождем», ссылались на него, говоря о необходимости бороться против бюрократизма, и т. д.

Доклад Троцкого о промышленности[806] представлял собой довольно объективный анализ не только заявленного темой вопроса, но всего комплекса хозяйственного развития РСФСР в условиях нэпа. Троцкий исходил из того, что период, подобный нэпу, обязателен для всех стран при переходе к социализму, что необходимо пользоваться старыми, рыночными методами, пока не созданы новые «централизованные, плановые, учетные». Рыночные отношения должны пронизывать все отношения между городом и деревней. Ставя вопрос, способствовал ли рынок за два года подъему производительных сил, докладчик отвечал на него положительно, хотя отмечал серьезные расхождения в темпах — промышленное производство увеличилось на 43 процента, сельскохозяйственное — на 20 процентов.

В то же время делался вывод, что государственная промышленность работает убыточно, питается в основном за счет бюджета, а бюджет — за счет крестьянского хозяйства. «Дальше уже надо приноравливаться к тому, чтобы работать с прибылью», — призывал Троцкий.

Но главный смысл доклада состоял в том, что «смычке города с деревней», которая должна была принимать все более производственный характер, то есть коммерческому обмену продуктов сельского хозяйства на промышленные товары, крайне мешали «ножницы цен». Троцкий приходил к заключению, что продукты национализированной промышленности становились все менее доступными крестьянству, что крестьянин вынужден платить за них все больше.

Докладчик показал присутствовавшим диаграмму движения розничных цен. Доступно для тех, кто обладал самым низшим уровнем экономических знаний (а таковых среди делегатов было подавляющее большинство), были продемонстрированы эти самые «ножницы»: цены на промышленные товары неуклонно ползли вверх, а на сельскохозяйственную продукцию катились вниз. «Нужно твердо в этот образ вдуматься, — говорил Троцкий с изрядной долей сарказма, как он это умел делать, — две основные линии идут все более врозь, и эта раскоряка называется «смычкой»».

На основании рекомендаций экспертов, в качестве каковых Троцкий, следуя опыту Гражданской войны, все активнее привлекал старых специалистов, теперь в основном экономистов, включая бывших меньшевиков, в докладе содержались рекомендации по сближению цен, устранению «ножниц», то есть преодолению хозяйственного кризиса, который все более обострялся.

В докладе вскрывалась опасность бюрократического перерождения не только экономики, но и всего государственного аппарата. При этом Троцкий под государственным аппаратом имел в виду и аппарат партийный, ибо на протяжении всего доклада говорил не о «диктатуре пролетариата», а о «диктатуре партии».

Этого положения не было в утвержденных Политбюро и Пленумом ЦК тезисах. Иначе их никак бы не пропустили и Троцкий был бы скован по рукам и ногам. Теперь он самовольно вторгался в «святая святых» большевистской демагогии, используя для этого вопрос о накладных расходах, которые несет промышленность в результате содержания «вавилонской башни бюрократического государственного аппарата».

Доклад, продолжавшийся три с лишним часа, можно безоговорочно определить как лебединую песнь Л. Д. Троцкого в качестве одного из высших представителей коммунистической властной элиты. Делегаты съезда воспринимали высказывавшиеся в нем с яркостью и хлесткостью идеи как коллективное мнение всего руководства.

Правда, слухи о разногласиях, об особой позиции Троцкого по ряду вопросов распространялись в кулуарах съезда довольно широко. В выступлении Сталина содержались намеки на негативное отношение остальных членов группового руководства к Троцкому. Но все же это были не более чем слухи, тогда как тезисы Троцкого, а значит, в представлении рядовых делегатов и его доклад, были одобрены Пленумом ЦК и воспринимались как выражение воли правившей верхушки.

После недолгих прений, в которых встречались критические суждения, но вполне благоприятные по отношению к докладчику,[807] Троцкий выступил с заключительным словом, по объему сопоставимым с еще одним докладом, хотя существенно новых мыслей в нем почти не было.[808] Появление Троцкого на трибуне казалось еще одним триумфом. Он был встречен «громкими продолжительными аплодисментами». Суетились кинооператоры, запечатлевавшие его облик для истории. «Я не могу начать, пока не прекратятся эти бенгальские огни», — первое, что сказал он, имея в виду сверкание прожекторов, освещавших его на трибуне для киносъемки. В заключительном слове речь шла в основном о том, что нэп позволил хозяйственному организму страны «отогреться».

Члены «тройки» вынуждены были примириться с триумфом Троцкого, хотя он только подливал масло в огонь все более усиливавшейся ненависти к «уклонисту» от решений, которые намечались «тройкой», одобрялись «семеркой», а затем становились официальным курсом. Каменев в докладе о налоговой политике в деревне согласился с существованием «ножниц», о которых говорил Троцкий.[809] В комиссию по подготовке окончательного текста тезисов (резолюции по докладу) вошли как близкие Троцкому деятели (Смилга, Сокольников, Пятаков, Раковский), так и следовавшие за Сталиным Рыков, Ногин, Микоян и другие.[810] Тем более отчетливым был успех Троцкого, что после его разъяснений съезд по всем спорным вопросам поддержал докладчика.[811].

Троцкий был избран в ЦК,[812] а затем и в состав Политбюро. Казалось, разногласия и борьба за влияние и власть в результате съезда смягчились. Это, однако, было не так. Все более вызревала особая позиция Троцкого, который еще не переходил в открытую оппозицию, но пытался нанести по господствовавшей «тройке» болезненные удары.

Предстояла напряженная и острая внутрипартийная борьба, а следовательно, и борьба за власть, ставшая принципиально новым этапом политической деятельности Льва Давидовича Троцкого.