Лев Троцкий.

Глава 5. ФРАНЦУЗСКАЯ И НОРВЕЖСКАЯ ИНТЕРМЕДИИ.

Новый стратегический курс.

В условиях, когда в мире происходили события исключительной важности, Лев Давидович Троцкий все тяжелее переживал свое пребывание на обочине, в турецкой глуши, невозможность оказывать влияние на политическую жизнь кроме как путем переписки. Она не могла удовлетворить амбиций Троцкого, его желания прямо воздействовать на ход истории, в возможности чего он не переставал сомневаться. В 1932–1933 годах Троцкий и его сторонники в разных странах усилили напор на власти европейских государств, пытаясь добиться получения для него визы на постоянное жительство. Тем временем Лев Давидович усилил внимание к текущим проблемам, прежде всего в связи с событиями в Германии.

Еще до того, как Гитлер стал канцлером, Троцкий бил тревогу. Она резко усилилась, когда, придя к власти, нацисты воспользовались поджогом рейхстага в конце февраля 1933 года, чтобы приступить к ликвидации других политических партий, кроме собственной, распустили профсоюзы и создали вместо них свой Трудовой фронт, приступили к разнообразным мерам «унификации» государства, а затем и ремилитаризации.

Анализ этих событий находился в центре внимания Троцкого. Его оценка внутреннего положения в Германии была сравнительно объективной. Через неделю после образования правительства Гитлера, 6 февраля 1933 года, Троцкий в письме правлению Левой оппозиции в Германии высказал предположение, что под прикрытием подготовки к выборам (они были назначены на 5 марта) нацисты произведут переворот.[1303] Именно так и произошло: 27 февраля Гитлер через послушного президента Гинденбурга ввел чрезвычайное положение и начал громить демократию.

Трезво оценивая ситуацию как тягчайшее поражение германского рабочего класса, Троцкий был далек от тех коммунистических крикунов, которые, сбежав из страны, продолжали повторять за кремлевскими опекунами, что Германия находится накануне революционного взрыва. В статье «Немецкие перспективы» (лето 1933 года)[1304] Троцкий писал по поводу германского рабочего класса: «Если несколько месяцев тому назад он оказался по вине своего руководства неспособен к обороне своих могущественных легальных позиций от наступления контрреволюции, то теперь, на другой день после разгрома, он неизмеримо менее подготовлен к наступлению на могущественные легальные позиции национал-социализма». Иначе говоря, Троцкий констатировал в свойственном коммунистам лексиконе, что в Германии сейчас происходит «углубление фашистской контрреволюции». Лидер альтернативного коммунистического движения признал политический индифферентизм значительной части населения Германии, их «озлобленную пассивность», добровольное вступление в нацистские организации. Троцкому нельзя отказать в мужестве: вопреки коммунистическим догмам по поводу революционной роли пролетариата, он пришел к выводу, что факт «массового перехода под знамя со свастикой является непререкаемым свидетельством чувства безысходности, охватившего пролетариат… — Это не на один день».

В марте 1933 года Троцкий выдвинул задачу создания новой компартии в Германии. В статье, датированной 14 марта 1933 года,[1305] он писал о «развалинах Коминтерна» и прежде всего о распаде компартии Германии. «Они (коммунисты. — Г. Ч.) растеряны, распылены, деморализованы. Они отучены от самостоятельности гнетом аппарата». Автор еще несколько отделял судьбу компартии Германии от судьбы коммунистического движения в целом. Он полагал, что лишь будущее покажет, в какой мере трагический опыт Германии послужит уроком для компартий других стран. Что же касается Германии, то там официальная компартия была обречена.

Поставив в порядок дня принципиально новую задачу в Германии, Троцкий еще несколько месяцев оттягивал открытый разрыв с ВКП(б) и Коминтерном.

Трудно согласиться с мнением американского исследователя Дж. Арча Гетти, полагающего, что за медлительностью Троцкого в эти месяцы скрывалась его попытка возвратиться в кремлевское руководство. В доказательство этого Арч Гетти обращает внимание на то, что после призыва к созданию новой германской компартии, но до заявления о разрыве с Коминтерном Троцкий направил в Политбюро ЦК ВКП(б) секретное письмо, в котором обращался к «чувству ответственности» советских высших руководителей, призывая их использовать поддержку оппозиции и свое личное возвращение в партию с обязательством воздерживаться от критики.[1306] По мнению Арча Гетти, предложение Троцкого о возвращении в СССР для конструктивной работы носило серьезный характер.[1307].

Однако считать это письмо Троцкого свидетельством искреннего стремления к примирению нет оснований. Оно было написано отнюдь не в надежде, что Сталин примет лидера оппозиции в свои распростертые объятия, не говоря уже о явной нереальности обещания Троцкого отказаться от критики. Посылая письмо, он, разумеется, не знал о резолюции, которую начертал Сталин на его обращении в Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 февраля 1931 года по поводу судебной тяжбы с германским издателем Шуманом.[1308] Резолюция Сталина гласила: «Думаю, что господина Троцкого, этого пахана и меньшевистского шарлатана, следовало бы огреть по голове через ИККИ (Исполком Коминтерна. — Г. Ч.). Пусть знает свое место».[1309] Повторяю, Троцкий не имел представления об этой резолюции, которая стала известна только недавно. Но мог ли он ждать чего-либо иного от кремлевского владыки? Думать так означало бы считать Троцкого не опытным политическим деятелем, а подмастерьем в ремесле политика.

Зачем же в таком случае было послано злосчастное письмо? Цель его состояла в стремлении продемонстрировать свою добрую волю, свою готовность к единству, но не советским лидерам, как полагает Арч Гетти, а своим сторонникам и беспристрастным наблюдателям на Западе, убедить, что действительным виновником окончательного разрыва являлось не оппозиционное течение, а официальное руководство ВКП(б).

Иначе говоря, письмо было тактическим ходом, рассчитанным на безусловный отказ советского руководства и последующую публикацию этого «секретного» документа. Об этом свидетельствует сопроводительное письмо от 3 мая 1933 года, «рассекречивающее» обращение Троцкого к большевистским властям. В нем говорилось: «При сем препровождается несколько копий секретного письма в Политбюро. Так как законный срок прошел, то письмо перестает быть секретным, хотя и не предназначено для опубликования».[1310] Думается, что смысл отправления «секретного» письма в Москву раскрывается здесь достаточно очевидно.

Именно в этих условиях Троцкий, наконец, принял решение о полном разрыве с Коминтерном и его партиями, о создании новых компартий во всех странах и нового, IV Интернационала.

Пятнадцатым июля 1933 года была датирована статья с хорошо известной в своих кругах подписью «Г. Гуров», разосланная по всем возможным адресам, а вслед за этим под заголовком «Нужно строить заново коммунистические партии и Интернационал» она появилась в номере «Бюллетеня оппозиции»,[1311] почти полностью посвященном этой принципиально новой задаче.

Скитания по Франции и новая семейная трагедия.

Все эти события происходили в то время, когда Троцкий летом 1933 года неожиданно получил визу на въезд во Францию. Увенчались успехом многократные ходатайства его французского переводчика Мориса Парижанина, который поддерживал неофициальные отношения с радикал-социалистическими политиками, в том числе с Эдуаром Даладье, ставшим теперь премьер-министром. Разумеется, дело было не только в том, что Троцкий получил французскую визу «по знакомству», хотя таковой факт наличествовал. Взаимоотношения между Францией и СССР были напряженными, советское внешнеполитическое ведомство стремилось к их смягчению. Сталин брал курс на коллективную безопасность и общий отпор «фашистской» агрессии.

Правительства Франции и Великобритании не приняли еще окончательного решения касательно советских демаршей. Сталину давали понять, что ни Великобритания, ни Франция не пойдут на поводу СССР. Так что прием во Франции заклятого врага советского диктатора должен был послужить своеобразным сигналом, предостережением.

Троцкого, правда, принимали как частное лицо, полусекретно. Согласно взятым им обязательствам, он должен был проживать в глубинке, не вмешиваться во внутренние дела страны. Но конечно же никто не сомневался, что советская разведка быстро узнает о его местонахождении, на что, видимо, и рассчитывало правительство Даладье, из кругов которого происходила запланированная утечка информации.

Троцкий с женой, американскими единомышленниками Сарой Вебер и Максом Шахтманом, находившимися в то время на Принкипо, а также секретарями — французским голландцем Жаном Хейженоортом и немцем Рудольфом Клементом, незадолго до того прибывшим к Троцкому в качестве помощника, совершили безостановочное путешествие по Средиземному морю на итальянском пароходе «Болгария».[1312].

Об обстоятельствах прибытия во Францию сохранились записи самого Троцкого и Л. Седова, который в связи с приходом нацистов к власти переехал из Берлина в Париж и перенес туда издание «Бюллетеня оппозиции».

По договоренности с французскими властями было решено, что пароход остановится при подходе к Марселю, и Троцкого со спутниками заберет с борта моторная лодка, которая была нанята Седовым и его друзьями.[1313] Правда, сам этот замысел привел к полуанекдотическим осложнениям. Владелец моторной лодки заподозрил неладное. Выяснив, что молодые люди собираются выйти в открытое море ранним утром, да еще без дам, к тому же задавая странные вопросы, вроде того, как далеко от берега может удалиться лодка, он решил, что его собираются ограбить, и затягивал подготовку к отправлению. Только прибытие сотрудников Surte generale (Службы безопасности), которые должны были вручить Троцкому постановление об отмене приказа о высылке, относившегося еще к 1916 году, спасло положение. Поначалу владелец лодки, правда, решил, что был прав и работники безопасности появились, чтобы арестовать бандитов, но вместо этого произошла миролюбивая встреча, и через несколько минут хозяин, покаявшись, предоставил лодку в их распоряжение. В результате Лев-младший, Р. Молинье и сотрудник Службы безопасности приняли путешественников на борт моторки, доставили их на берег без общественного резонанса, а оттуда в местечко Сан-Пале недалеко от прибрежного города Ройан.

В местечке Сан-Пале Молинье нанял для Троцкого небольшую виллу на берегу моря в устье реки Жиронда. Дом понравился двум «пожилым иностранцам», которые «не знали французского языка» и поэтому не общались с соседями, пытавшимися познакомиться с ними сразу после прибытия. В Сан-Пале Троцкие жили до октября 1933 года, затем две недели провели в деревушке в Пиренеях, а с 1 ноября находились в небольшом городке Барбизоне вблизи Парижа, на окраине лесного массива Фонтенбло. Все перемещения проходили с ведома министерства внутренних дел, и только изредка Троцкий имел возможность инкогнито ездить в Париж для встреч с руководителями Коммунистической лиги. Проживание в провинции создавало затруднения для общественной деятельности, но было не хуже, чем на Принкипо. Как показало близкое будущее, это был единственно возможный вариант с точки зрения безопасности и перспектив пребывания в стране.

В сентябре — начале октября 1933 года Наталья Ивановна более месяца жила в основном в Париже, где лечилась (у нее мучительно болели руки; диагноз врачи не могли установить и назначали симптоматическое лечение). Она бродила по городу, вспоминая прошлое. Ведь в Париже она познакомилась с будущим мужем, здесь они жили в начале Первой мировой войны. Теперь, в нежных письмах, называя мужа «Львеночек», Наталья рассказывала о своих впечатлениях от Парижа, самочувствии, размышляла о прошлом. В первом же письме, отправленном в Барбизон, она признавалась: «Огромная разница в себе, в том, что было и есть — молодость и старость. Печально и жутко немножко, и тихо-радостно, что оказалась возможность все снова увидеть, но как все воспринимается иначе с болью невозможности прежних переживаний».[1314].

Наталью утешало, что теперь она может чаще видеться с сыном, хотя и складывалось впечатление, что он «какой-то задерганный, нервный». Ей и в голову не приходила мысль, что в основном виноват в этом отец, всегда дававший Льву непосильные задания, которые тот стремился во что бы то ни стало выполнить.

И Наталья, и сын относились к Льву Давидовичу с обожанием. В письме от 25 сентября 1933 года она рассказывала мужу, как возвратившийся от него Лева говорил ей: «Папа такой хороший», «Папу надо беречь». Да и сама Наталья очень волновалась о здоровье мужа, пожалуй, даже преувеличенно. Она писала ему: «Отсутствие вкуса даже к охоте и воспоминание о Принкипо говорят о крайней степени твоего переутомления». «Милый мой, ты предъявляешь к себе сверхчеловеческие требования и считаешь старостью то, чему в действительности надо поражаться, что ты можешь выносить на своих плечах столько!»[1315] Из писем видно, что Наталья заботилась о супруге, как о малом ребенке.

Хотя Троцкий, как мы знаем, не считал супружескую верность коммунистической добродетелью, не упуская случайных и кратковременных связей, нежное чувство к Наталье он пронес через всю жизнь. В дневнике этого периода, где политические впечатления перемежались с интимными заметками, как-то появилась мемуарная запись о первых месяцах их знакомства: «Однажды мы целой группой гуляли где-то на окраине Парижа, подошли к мосту. Крутой цементный бык спускался с большой высоты. Два небольших мальчика перелезли на быка через парапет моста и смотрели сверху на прохожих. Н[аташа] неожиданно подошла к ним по крутому и гладкому скату быка. Я обомлел. Мне казалось, что подняться невозможно. Но она шла на высоких каблуках своей гармоничной походкой, с улыбкой на лице, обращенной к мальчикам. Те с интересом вдали ее. Мы все остановились в волнении. Не глядя на нас, Н[аташа] поднялась вверх, поговорила с детьми и также спустилась, не сделав на вид ни одного лишнего усилия и ни одного неверного движения…»[1316] Удивительно, как точно Троцкий сохранил в памяти юную Наталью через 30 с лишним лет, когда она уже явно не могла подняться, как альпинистка, по крутому подъему моста.

В середине апреля 1934 года случайное происшествие сделало пребывание Троцкого в Барбизоне общеизвестным, хотя для конфиденциальности он даже сбрил свою знаменитую бородку. Местная администрация не была поставлена в известность, кто этот иностранец, зарегистрировавшийся под фамилией Седов.

Связь с Парижем поддерживалась через Рудольфа Клемента, который на мотоцикле отвозил письма Троцкого, забирал поступавшую корреспонденцию и привозил газеты. Однажды Клемента остановил полицейский, заметивший, что фонарик на мотоцикле вышел из строя. Клемент, растерявшись, отказался назвать свой адрес и был препровожден в полицейский участок, где продолжал упорствовать. Его задержали для идентификации, продержав в полиции 36 часов. Мотоцикл тем временем украли прямо возле полицейского участка.[1317].

Троцкие были взволнованы исчезновением сотрудника и помощника. Но на следующее утро исчез еще один секретарь, который отправился в магазин. Оказалось, что жандармерия, заподозрив, что в Барбизоне скрывается банда, установила в подозрительном районе блокаду, которая тотчас увенчалась новой добычей. Оба задержанных вынуждены были назвать место жительства и сообщить, что там с ведома министерства внутренних дел инкогнито проживает важный иммигрант. Сочтя сообщение уловкой и не связавшись с министерством, ретивые жандармы с рычащими собаками вторглись в дом в сопровождении жаждущих сенсаций журналистов. Троцкий был вынужден раскрыть инкогнито, и на следующий день пресса распространила сенсационную новость, что Барбизон оказался колыбелью мировой революции. Приехал даже прокурор республики, который прежде всего удостоверился, что Седов — на самом деле Троцкий.[1318] В марте 1935 года Троцкий записал в дневник: «Вот уже скоро год, как мы подверглись атаке власти в Барбизоне. Это было самое комичное qui pro quo,[1319] какое только можно себе представить».[1320] Но на самом деле комичного в этом приключении было немного. Власти были крайне раздражены раскрытием места пребывания Троцкого. Справа и слева на правительство начался мощный натиск. С требованием изгнания сталинского врага выступило полпредство СССР.

Несколько дней с ведома высших властей Троцкие провели в подлинном подполье в Париже, затем братья Молинье организовали переезд в крохотный отель на швейцарской границе, но и здесь Троцких узнали, и они спасались бегством. В конце концов при помощи предприимчивых братьев Молинье они перебрались в окрестности Гренобля, где, наконец, были устроены в доме учителя начальной школы М. Бо, который был поставлен в известность, кого он будет укрывать, но тем не менее предложил свое гостеприимство.[1321].

Тем временем политическое положение во Франции обострялось. В начале февраля 1934 года в Париже произошла воинственная демонстрация крайне правых организаций, за ней последовали выступления левых сил. Коммунистические и социалистические лидеры прощупывали почву для установления единого фронта. К контактам присоединились радикал-социалисты. Во Франции стало зарождаться движение народного фронта. В мае 1935 года был подписан союзный договор между Францией и СССР о совместных действиях в борьбе против агрессии, причем под агрессором подразумевалась Германия.

Троцкий был весьма нежелательной фигурой как для сторонников, так и для противников народного фронта. Давление на правительство все более усиливалось. В результате министр внутренних дел М. Сарро отдал распоряжение о высылке его из Франции. Но отдать приказ было легче, чем выполнить, так как ни одно из правительств не желало принимать Троцкого на своей территории. В ожидании, когда какая-нибудь страна предоставит визу, Троцкий с женой вынуждены были провести еще несколько месяцев в альпийской деревне Домен, а затем в заброшенном домике недалеко от Парижа, куда переехали в глубокой тайне. Они не имели права покидать дом и двор. Ежедневно в доме появлялись контролеры из Surte generate, надзиравшие за поведением фактических узников.

Об этом времени Троцкий писал в своем дневнике 17 февраля 1935 года: «Жизнь наша здесь очень немногим отличается от тюремного заключения: заперты в доме и во дворе и встречаем людей не чаще, чем на тюремных свиданиях. За последние месяцы завели, правда, [радио]аппарат TSF, но это теперь имеется, кажись, и в некоторых тюрьмах, по крайней мере, в Америке (во Франции, конечно, нет)».[1322].

Писалось это в то время, когда на семью Троцких обрушился новый удар. В ночь с 3 на 4 марта 1935 года в Москве был арестован младший сын Сергей.

Произошло это в условиях истерии, начавшейся после убийства 1 декабря 1934 года секретаря Ленинградского обкома партии С. М. Кирова. Обстоятельства этого убийства так до конца и не выяснены. Скорее всего, убийца Л. В. Николаев не был прямым агентом НКВД, как стало называться советское карательное ведомство с 1934 года (политическим сыском занималось Главное управление государственной безопасности НКВД). Видимо, убийство было результатом истерической ревности Николаева, жена которого, Мильда Драуле, работавшая в обкоме, была одной из любовниц Кирова, падкого на прекрасный пол. Но убийство стало отправной точкой, от которой оттолкнулся Сталин в развязывании «большого террора» и создании в СССР атмосферы всеобщего страха.

Сергей Львович Седов почти не интересовался политикой. Он стал ученым-теплотехником. Совместно с коллегами опубликовал монографию,[1323] получившую высокую оценку в научных кругах, работал преподавателем в Московском авиационном институте.[1324].

Сергей чувствовал, что над его головой сгущаются тучи, и писал матери в конце 1934-го или в самом начале 1935 года: «На службе у меня… начались какие-то неприятности, пока еще в виде слухов, чем кончится — не знаю».[1325].

Обыск, произведенный в комнате, где проживали совместно Сергей, его первая жена Ольга Гребнер и вторая жена Генриетта Рубинштейн (таковы были жилищные условия в Москве, не позволявшие поменять жилплощадь), показал, что Сергей сохранял не только глубокую любовь к отцу, но и уважение к его политической деятельности. В Главное управление госбезопасности был доставлен следующий отчет: «1) Большое количество рукописей, рукописных материалов и печатных материалов Льва Давыдовича Троцкого, являющихся по заявлению арестованного Седова архивом Троцкого, охватывающим период 1918–1927 год (даты приблизительные). 2) Личная переписка Седова с Троцким в том числе и телеграммы, во время пребывания Троцкого в Алма-Ате и заграницей. 3) Большое количество разных фотоснимков Троцкого. 4) Записные книжки и адреса, записанные Седовым. 5) Гнусный контрреволюционный пасквиль, обнаруженный в красной папке, в которой хранились разные вышивальные рисунки. Папка лежала в чемодане. 6) Клинок, грамота ЦИК СССР о награждении Троцкого орденом Кр[асного] Знамени, штыки именной нож Троцкого».[1326].

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 14 июля 1935 года Сергей Седов получил сравнительно мягкий приговор — пять лет исправительных работ, но вслед за этим наказание было еще более смягчено: Сергей был сослан в Красноярск на тот же срок.[1327] В сибирском городе он устроился на машиностроительный завод, где была разыграна провокация, которая, возможно, планировалась изначально, при смягчении приговора. В мае или июне 1936 года Сергей вместе с группой работников завода был арестован и отправлен в Воркуту. А в печати было объявлено, что на Красмаше действовала группа вредителей-троцкистов, в которой главным являлся сын Троцкого.

В феврале 1937 года Сергей был доставлен в Красноярск, в июле ему были предъявлены обвинения в шпионаже, измене родине и контрреволюционной организованной диверсии. Фамилия Сергея была включена в «красноярский список» лиц, по делам которых требовалось на высшем уровне утвердить карательное решение. В список были включены 68 человек, из них 61 был отнесен к первой категории, то есть к ним предлагалось применить «высшую меру» — расстрел. 3 октября 1937 года Сталин, Молотов и Каганович завизировали этот список.[1328].

Двадцать девятого октября на закрытом судебном заседании выездной сессии Верховного суда СССР в Красноярске в течение 15 минут было рассмотрено дело Сергея Львовича Седова. На вопрос председателя, признает ли он себя виновным, прозвучал ответ: «Виновным себя не признаю». Вслед за этим был зачитан смертный приговор, который привели в исполнение этой же полночью.[1329] Так в большевистском застенке окончилась жизнь третьего ребенка Троцкого. В живых оставался только старший сын, который продолжал в Париже самоотверженную работу, но дни его также были сочтены.

Лев Давидович и Наталья Ивановна не имели никаких сведений о том, что происходит с младшим сыном после последнего адресованного матери письма, полученного в начале 1935 года. Но они понимали, что происходит недоброе. Записи в дневнике Троцкого в феврале — сентябре 1935 года свидетельствуют, как обеспокоены были родители. 2 апреля 1935 года сделана запись: «Если его действительно выслали, то исключительно по мотивам личной мести: политических оснований не могло быть!» На следующий день запись была еще более тревожной — Троцкий внес в дневник слова жены: «Они его (Сергея) ни в коем случае не вышлют, они будут пытать его, чтоб добиться чего-нибудь, а затем уничтожат». Судя по дальнейшим записям, тревога родителей не утихала.[1330].

В июльском номере «Бюллетеня оппозиции» появилось проникнутое болью письмо Н. И. Седовой, связанное с судьбой Сергея.[1331] Она рассказывала о его жизненном пути, выражая убежденность, что Сергей арестован, что Сталин в качестве орудия мести избрал на этот раз их младшего сына. Наталья Ивановна расширяла проблему, придавая ей общественное звучание, ибо «при молчании и безнаказанности мстительные действия Сталина могут скоро принять непоправимый характер». Каким глубоким было это предчувствие материнского сердца и отцовской прозорливости! Вскоре появилось еще одно письмо Натальи Ивановны, в котором она сообщала, что на протяжении последних месяцев посылала небольшие денежные суммы жене Сергея, чтобы облегчить ей, если возможно, помощь своему мужу. Однако 6 ноября Норвежский кредитный банк, через который направлялись переводы, известил, что «получатель не мог быть найден по указанному адресу», а это означает также арест жены Сергея.[1332].

Норвежское затворничество.

В конце весны 1935 года у Троцкого возникли перспективы переезда в другую страну. Пришедшее к власти правительство Рабочей партии Норвегии объявило о верности принципу доброжелательного принятия на своей территории политических беженцев.

Троцкий согласился на переговоры французских единомышленников с норвежскими представителями. Правительство Норвегии пожелало на примере Троцкого продемонстрировать, что сохраняет верность своим декларациям, тем более что в стране не было организаций его сторонников — такая группа появится только в 1937 году.[1333]25 мая Лев Седов известил отца письмом, что «Крукс» может готовиться к отъезду. Имя «Крукс» Троцкий иногда использовал в качестве псевдонима, и в дневнике появилась запись: ««Праздник вечного новоселья», как говорил старик-рабочий в Алма-Ате».[1334].

Восьмого июня к Троцкому приехал Жан Хейженоорт, привезший, наконец, весть, что документы на право въезда в Норвегию Троцкий может получить в любой момент в Париже. Отъезд был назначен на следующий день. Правда, еще не было транзитной бельгийской визы (Троцкие должны были следовать пароходом из Антверпена), но на этот раз неожиданностей не предвиделось: правительство Бельгии понимало, как настоятельно французские власти стремятся избавиться от Троцкого, и не могло ставить палки в колеса.

«Наташа готовит обед и укладывает вещи, помогает мне собирать книги и рукописи, ухаживает за мной, — записал Троцкий 9 июня. — По крайней мере это отвлекает ее несколько от мыслей о Сереже и о будущем. Надо еще прибавить ко всему прочему, что мы остались без денег: я слишком много времени отдавал партийным делам, а последние два месяца болел и вообще плохо работал. В Норвегию мы приедем совершенно без средств… Но это все же наименьшая из забот».[1335].

В последний момент возникли новые опасения. Троцкому разрешили остановиться в Париже для получения документов только на день, но оказалось, что в консульстве Норвегии ничего не знают по этому поводу. Когда же А. Молинье связался со знакомым в Осло, тот сообщил, что документы еще не заверены. Вслед за этим возникли бурные объяснения с чиновниками Службы безопасности Франции. После торга Троцкому дали отсрочку, разрешив остаться в Париже на 48 часов.

Отсрочка была использована и в политических, и в личных целях. «Квартира почтенного доктора (Троцкий остановился в квартире доктора Розенталя, отца одного из своих французских сторонников, Жерара, юриста, который вел его французские дела.[1336] — Г. Ч.) неожиданно превратилась в штаб фракции большевиков-ленинцев: во всех комнатах шли совещания, приходили новые и новые друзья».[1337].

Троцкие встретились с внуком Севой, которого не видели два с половиной года. К этому времени ребенок, которого судьба бросала из одной страны в другую, окончательно позабыл русский язык. Живущий в настоящее время в столице Мексики, городе Мехико, в прошлом Всеволод, Сева, а ныне Эстебан Волков в разговоре с автором этой книги утверждал, что он не знал русского языка вообще, а общался с дедом по-французски.[1338] Видимо, Эстебан не читал дневник деда, в котором тот 20 июня 1935 года записал о нем: «К рус[ской] книге о трех толстяках,[1339] которую он прекрасно, запоем читал на Принкипо, он прикасался теперь с неприязнью (книга у него сохранилась), как к чему-то чужому и тревожному. Он посещает франц[узскую] школу, где мальчики называют его boch’ем[1340]».

В конце концов братья Молинье получили сообщение, что виза готова. В сопровождении французского полицейского Троцкий, Наталья и секретари отправились в Антверпен. На норвежском пароходе они двое с половиной суток добирались до Осло. Лев Давидович сошел на норвежский берег 16 июня 1935 года.

По требованию властей Троцкий поселился в двух часах пути от Осло. Следующие 18 месяцев он жил в доме публициста и члена парламента от Рабочей партии Конрада Кнудсена. И хотя здесь Троцкий написал книгу «Преданная революция» — одну из наиболее значительных работ, посвященных текущему положению в СССР (она будет рассмотрена в следующей главе), его влияние на европейское рабочее движение, которое и без того не было значительным, стало еще слабее.

Политические неудачи сопровождались новым ухудшением состояния здоровья. Последние четыре месяца 1935 года Троцкий провел в основном в постели, причем с 19 сентября по 10 октября находился в муниципальной больнице Осло. Лев Давидович все чаще задумывался о своем сложном жизненном пути, который нередко как бы стихийно вел его за собой, хотя Троцкий предпочел бы, чтобы он сам твердо и решительно владел своей судьбой и всеми ее поворотами. Свое плохое состояние здоровья Троцкий напрямую связывал с политическими неудачами. 27 декабря 1935 года он писал сыну Льву слова, обычно для него несвойственные: «Абсолютно необходимо, чтобы меня не тревожили по крайней мере четыре недели… Эта отвратительная ерунда не только лишает меня возможности справиться с более серьезными делами, но приводит меня к бессоннице, повышенной температуре и т. д.».[1341].

Иногда Троцкий, установивший со своим хозяином непринужденные отношения, выходил в море вместе с Кнудсеном на рыбную ловлю. Во время одного из таких походов в августе 1936 года по маленькому радиоприемнику донеслась весть о суде в Москве над Зиновьевым и Каменевым.[1342].

Лев Давидович моментально уловил, куда дует ветер. Осознав, что, готовя расстрел своих бывших сподвижников по «тройке», Сталин видит основным объектом атаки не столько самих обвиняемых, сколько его самого, он сразу же развернул кампанию в прессе.

Норвежское правительство оказалось под мощным давлением СССР. От него требовали изгнания «главного террориста». Министерство юстиции Норвегии пришло к выводу, что кампания Троцкого в международной печати нарушает условия, на которых он был принят. В сентябре 1936 года Троцкий был помещен под домашний арест, где находился до 20 декабря 1936 года, когда вместе с Натальей был посажен на пароход, взявший курс на Западное полушарие.