Лев Троцкий.

Глава 7. МЕКСИКА. ДИЕГО РИВЕРА. ФРИДА КАЛО.

К заокеанскому берегу.

Предложение мексиканских властей возникло не внезапно. Несколько месяцев сторонники Троцкого в разных странах предпринимали усилия, чтобы добиться для него права на въезд. Успешными оказались только действия мексиканцев. В этой стране особенно настойчив был выдающийся художник-монументалист Диего Ривера. Являвшийся ранее коммунистом, Ривера как раз в это время объявил о своей приверженности взглядам Троцкого и разрыве с компартией.[1379]21 ноября 1936 года он получил письмо от своей знакомой, американской журналистки Аниты Бреннер, которая в это время стала членом только что образованного Комитета защиты Льва Троцкого. Бреннер просила Диего добиться разрешения на въезд Троцкого в его страну.[1380].

Имея огромный авторитет и будучи знакомым с президентом республики генералом Ласаро Карденасом, ввдным деятелем национально-демократической революции 1910–1917 годов, Ривера обратился к президенту. Карденас дал согласие принять Троцкого при условии, что он не будет вмешиваться во внутренние дела страны, и в то же время гарантировал, что в других отношениях власти не будут препятствовать его общественной деятельности.[1381] Троцкий с благодарностью принял «готовность мексиканского правительства предоставить нам право убежища».[1382].

Танкер «Рут», которому предстояло пересечь Атлантический океан, отправился в путь с двумя пассажирами и сопровождавшим норвежским офицером в ночь на 20 декабря. Путешествие продолжалось почти 20 дней. На второй день нового, 1937 года Троцкий возобновил ведение дневника, прерванное в сентябре 1935 года. Первая запись свидетельствовала, что он находился чуть ли не в шоковом состоянии в связи с бурными событиями последних недель. Отсюда вытекала даже элементарная путаница в датах. «Сегодня четвертый день пути, — говорилось в записи от 2 января. — Греет южное солнце. Моряки переоделись в белое. Мы по-прежнему отдыхаем от политических новостей. Еще 23 декабря, на 4-ый день пути, пароходная радиостанция приняла для меня телеграмму из Лондона от американского агентства с просьбой об интервью».[1383] Дважды, таким образом, говорилось о «четвертом дне пути». Вначале это было 2 января, а через две строки — 23 декабря, что соответствовало истине.

Троцкий постепенно приходил в себя. Его успокаивали благополучное путешествие, хорошая погода, доброжелательное отношение капитана, которому впервые пришлось вместо нефти везти двух пожилых пассажиров, с которыми он охотно общался за обеденным столом. Троцкий с интересом наблюдал за морской живностью — дельфинами, акулами и даже небольшим китом.[1384].

На корабле Троцкий возобновил литературную работу. Он приступил к подготовке книги, разоблачавшей сталинский террор, фальсификации и подделки, которыми пользовались слуги «сволочи из Гори», как писал ему в это время сын.[1385].

Девятого января корабль пришвартовался к пирсу в порту Тампико, к северо-западу от столицы страны Мехико. Перед входом в порт Троцкий предупредил норвежского офицера, что не спустится на берег, если не увидит среди встречающих знакомых лиц. Сохранялись опасения, что в Мексике ему готовится какая-то провокация, хотя зачем было забираться для этого так далеко? Вероятно, Лев Давидович надеялся, что его встретит Диего Ривера, с которым он не был знаком, но выразительная внешность которого была хорошо известна.

Вначале Троцкий заподозрил недоброе, когда с палубы увидел лица незнакомых людей в официальных костюмах, а также пограничников. Риверы среди встречающих не было. Но опасения рассеялись, когда в группе людей на пристани он узнал близкого человека — одного из лидеров Социалистической рабочей партии США Макса Шахтмана, приветственно махавшего ему рукой.

После того как быстро и дружелюбно прошли пограничные формальности, встречавшие поднялись на борт, и Лев Давидович оказался в дружеских объятиях. Кроме Шахтмана его приветствовал Джордж Новак, который представился как секретарь Комитета в защиту Троцкого, образованного в Соединенных Штатах (только с его слов Троцкий узнал о существовании такового). Вслед за этим к Троцкому подошла молодая женщина в странном на первый взгляд костюме, который оказался традиционной одеждой ацтеков. Она представилась: Фрида Кало, жена Диего Риверы, который находится в больнице из-за заболевания почек, но кого она от всей души замещает. Так Троцкий познакомился с 29-летней мексиканской художницей Фридой Кало, женщиной сложной судьбы, нелегкого характера и необычных нравов, которая сыграет определенную роль в его жизни в ближайшие месяцы.

Из Тампико Троцкие в сопровождении Кало, Шахтмана и Новака специальным президентским поездом «El Hidalgo» («Благородный») отправились в Мехико. По дороге к ним присоединялись новые почитатели. Затем на автомобиле в сопровождении полицейских на мотоциклах вся компания отправилась чуть ли не в качестве почетной делегации в зеленый южный пригород Мехико Койоакан, где проживали Диего Ривера и Фрида Кало.

Троцких поселили в имении Фриды «Азуль» («Голубой дом») на аванида Лондрес (то есть Лондонской улице). Дом был назван «голубым», потому что окружал его высокий голубой забор. Это был наследственный особняк, где в 1907 году родилась Магдалена Кармен Фрида Кало Кальдерон, ставшая известной под сокращенным именем Фриды Кало. Полутораэтажный дом выходил во внутренний двор с садом тропических растений (такие дворы называют патио), с бассейном и узкими дорожками, которые пересекались и расходились под совершенно случайными углами.

Посетивший в феврале 2008 года «Голубой дом» — ныне дом-музей Фриды Кало — автор этой книги может засвидетельствовать, какое умиротворение и спокойствие приносят уставшему человеку прогулки по этому патио.

И встреча на мексиканской земле, и прием, и спокойствие «Голубого дома», и знакомство с Диего Риверой, появившимся через несколько дней, с которым установились поначалу теплые отношения,[1386] и очарование хозяйки дома, познавшей уже немало мужчин и отлично понимавшей, как привлечь к себе внимание, — все это расслабило Троцкого, пробудив давние чувства и нравы не только политика, но и мужчины, способного вызывать интерес у прекрасного пола и проявлять подлинную страсть, несмотря на то, что он уже приближался к 58-летнему возрасту.

Объект взаимной любовной вспышки был налицо — им являлась Фрида — супруга гостеприимного Диего Риверы.

В кругу друзей и соперников.

На Троцкого сразу обрушилась буря новостей. Ему стало известно, что в Москве намечается новый судебный процесс против группы старых большевиков, в числе которых были близкие к нему Г. Л. Пятаков и К. Б. Радек. Лев Давидович начал готовиться к тому, чтобы встретить этот, как он считал, судебный фарс во всеоружии. Он установил связь со своими сторонниками в США, обратившись к ним с письмами. Чуть ли не ежедневно он давал теперь интервью журналистам.

В начале апреля он принял, например, представителя американского журнала «New Statesman» («Новый государственный деятель») Кингсли Мартина, который оставил подробное описание Троцкого, их встречи и беседы, перепечатанное журналом через 60 лет.[1387]«Он выглядел, — писал Мартин, — как будто только что принял горячую ванну. Его волосы были подстрижены, бородка аккуратно убрана, а костюм выглажен. Его шевелюра и бородка седоваты, а лицо — свежее и розовое». Троцкий был настроен дружелюбно. Главной темой разговора стали московские процессы и причины признания подсудимых. В ответ на недоуменные вопросы, почему они не отказываются от вынужденных показаний на открытом суде, Троцкий объяснил это боязнью за свою жизнь и жизнь близких. «Но ведь большинство из них знает, что они все равно умрут», — возразил Мартин. Троцкий не согласился. «Существует огромная разница, — пояснил он, — между неизбежностью смерти и малейшей надеждой выжить». Жестом он показал журналисту этот самый «миллиметр надежды».

Немало времени Троцкого занимала подготовка к намечавшемуся контрпроцессу. Ему помогали вскоре приехавшие в Мехико давние верные помощники Жан Хейженоорт и Ян Франкель.[1388].

Создается, однако, впечатление, что вначале все эти нелегкие дела выполнялись как бы механически, ибо в значительно большей степени его теперь интересовали отношения с очаровательной хозяйкой дома. В какой-то мере его внимание к Фриде было проникнуто восторгом перед женщиной, которая смогла преодолеть тягчайшие недуги.

В возрасте шести лет Фрида заболела полиомиелитом, многие месяцы провела в постели, испытывая невероятную боль. Каким-то чудом она преодолела болезнь, хотя правая нога была деформирована, и с детских лет она носила длинные платья.

В школьные годы Фрида вступила в кружок свободомыслящих студентов, интересовавшихся идеями Карла Маркса, проводила с ними много времени, испытала не только наслаждение творческого поиска, но и все радости и страхи легкого отношения к сексу. В 18 лет у нее появился постоянный любовник, член кружка Алехандро Ареас. Вместе с ним 17 декабря 1925 года Фрида села в автобус, поездка в котором оказалась для нее роковой. Автобус врезался в трамвай. Фрида получила тяжелейшее ранение: металлический прут пронзил ее тело насквозь, прошел сквозь бедро и вышел наружу через влагалище. В больнице обнаружили множественные переломы правой ноги, несколько вывихов, повреждения позвоночника и таза.

Проведя более месяца в больнице, Фрида вернулась домой, но полностью вылечить ее не смогли, ряд лет она страдала от мучительных болей, а затем всю жизнь ее терзали новые приступы. Преодолевая боль с помощью лекарств и силой воли, Фрида Кало оказалась способной возвратиться к активной и плодотворной творческой жизни. Именно на больничной койке она начала рисовать, а затем почувствовала, что только работа над художественными сюжетами, подчас диковинными и фантастическими, возвращает ее к жизни.[1389].

Между тем в Мехико из длительной поездки в Европу вернулся Диего Ривера, с которым Фрида ранее была немного знакома, а теперь, вновь с ним встретившись, стала его возлюбленной.[1390].

Диего родился в 1886 году и воспитывался няней в индейских обычаях. Он рано проявил талант живописца, посещал курсы Художественной академии, получал в качестве наград возможность поездок в Европу на художественные выставки, вел свободный образ жизни, легко сходясь и расходясь с разными женщинами. К началу 1920-х годов Ривера стяжал себе имя выдающегося художника-кубиста, а затем автора многочисленных настенных росписей, связанных с древними мексиканскими сюжетами и современностью. Особо привлекала его тематика революционной истории. Через живопись Ривера пришел к коммунизму, вступив в 1922 году в компартию Мексики.[1391].

В 1927–1928 годах Ривера посетил СССР. Он присутствовал на праздновании 10-й годовщины Октября, наблюдал контрдемонстрацию объединенной оппозиции и решил запечатлеть увиденное в монументальной росписи, предложив сотрудничество хозяевам и представив проект картин для Дома Красной армии. Советские художественные руководители были шокированы тем, как восторженно представил мексиканец в своих работах лидера оппозиции. Проект не был принят, а самому Ривере разъяснили, что его присутствие в СССР нежелательно. В августе 1928 года Диего возвратился в Мексику.[1392].

В 1929 году Ривера и Кало поженились. Их брак был неровным и странным. Оба они имели любовников и любовниц, причем Диего какое-то время даже изменял супруге с ее младшей сестрой Кристиной. Фрида отвечала многочисленными похождениями, в которых фигурировали особы обоего пола. Почти постоянную боль она заглушала не только художественным творчеством и общественной деятельностью (как и Диего, она сначала вступила в компартию, а потом порвала с ней), но и спиртными напитками.[1393].

Когда в середине 1936 года между несколькими мексиканскими группами сторонников Троцкого было достигнуто согласие о создании единой организации и была воссоздана существовавшая ранее Лига коммунистов-интернационалистов, Диего Ривера вошел в состав ее Политического бюро.[1394].

Первые два года пребывания Льва Давидовича в Мексике Ривера оставался его покровителем во всех делах, кроме тех, которые были прямо связаны с политикой. Человек буйного темперамента, со странностями, присущими подчас высокоталантливым людям (он, например, появлялся на людях, в том числе на президентских приемах, с попугаем на голове), Ривера был бунтарем в искусстве и переносил это настроение на политику, о которой мог судить только понаслышке. Он был эмоциональным, чувственным «троцкистом», ибо работ Троцкого не читал и в его идеях не разбирался. Троцкий был для Риверы героической фигурой, достойной художественного воплощения, и он действительно теперь многократно создавал его образ на своих фресках.

С первых дней Троцкий полюбил Койоакан — излюбленное художниками место. В письмах сыну в Париж Троцкий в обычно не свойственных ему тонах восхищался всем, с чем сталкивался, — климатом, фруктами, людьми.[1395] Такое настроение стало фоном последней его любовной интриги.

Несмотря на занятость и Льва Давидовича, и Фриды (Троцкий готовился к контрпроцессу, Кало в это время создала несколько своих лучших полотен), они стали проводить какое-то время наедине.[1396] Как-то получилось, что они одновременно устраивали перерывы в работе, чтобы подышать свежим воздухом, и встречались в патио. Постепенно перерывы все более затягивались, и результат был именно таков, какого можно было ожидать.[1397].

Фрида вряд ли испытывала серьезные чувства к Льву (в разговорах с подругами и сестрой Кристиной она называла его «маленьким козлом»[1398]), но увлеклась им как человеком знаменитым. Кроме того, она стремилась при помощи адюльтера с «учителем» своего мужа как-то унизить Диего, отомстить ему за многочисленные измены. Как юноша, Троцкий бегал за ней по патио (понятно, это был скорее шуточный бег, ибо быстро Фрида не могла передвигаться). Позволив себя поймать, она уводила его в собственную спальню с огромной ортопедической кроватью,[1399] поначалу вроде бы для того, чтобы полюбоваться висевшими там ее произведениями. Когда свидания в «Голубом доме» оказывались невозможными, Фрида принимала Льва в соседнем доме своей сестры Кристины.[1400].

Любовные игры продолжались за обеденным столом, в присутствии Натальи. Их замечали секретари и охранники, что делало положение супруги Троцкого унизительным. Наталья страдала молча, понимая, что застольные беседы ее мужа и Фриды на непонятном ей английском языке выходят за пределы политики и бытовых тем. Во всяком случае, слово «love», которое нередко звучало, Наталья Ивановна понять могла.[1401].

В конце июня или в первых числах июля 1937 года напряжение во взаимоотношениях Льва Давидовича и Натальи Ивановны настолько возросло, что между ними произошло объяснение. Они решили временно расстаться, чтобы обдумать создавшееся положение и принять решение на будущее. Лев Давидович уехал на гасиенду правительственного чиновника Ландеро, друга Риверы, примерно в 150 километрах от Мехико. Наталья Ивановна осталась в Койоакане. Находясь три недели вдали от возлюбленной (Фрида приезжала один раз с большой компанией, и они даже не поговорили наедине), Троцкий попытался взвесить сложившееся положение. Сознавая, что дальнейшая связь с Кало осложнит политическую деятельность, остававшуюся главным смыслом его жизни, будет крайне отвлекать его внимание, время и силы, сможет скомпрометировать его как «большевика-ленинца», он решил положить конец адюльтеру.

Из сельского уединения Лев Давидович начал ежедневно писать письма жене, заполняя их нежными выражениями, воспоминаниями прошлого, красноречивыми описаниями своих чувств и даже сексуальными обещаниями с использованием ненормативной лексики.[1402] В письме от 19 июля 1937 года Лев фактически просил прощения у жены, которая тяжко переживала происходившее.

Перед этим Наталья с горечью напоминала ему, что «все люди ужасно одиноки по существу», что его «рецидив (то есть новое увлечение дамой. — Г. Ч.) обескуражил. О, если бы можно было изжить его, как изживается рецидив физической болезни. Как я сегодня ночью, просыпаясь, чувствовала твое сдержанное волнение, твои сомнения, твое мученичество и боязнь мучительства, борьбу с самим собой и необходимость для спасения нашей жизни продолжать и то, и другое». Из другого письма видно прямо депрессивное состояние: «Не хочется видеть людей, жизнь кругом, суету… Не хочется есть… Мне хочется упасть на пол и не вставать больше».[1403].

Лев Давидович, в свою очередь, писал, что он «отошел от того эпизода, который занимал нас все последнее время». «Хочется вырваться из одиночества, слиться с тобой до конца, растворить всю тебя в себе, вместе с самыми затаенными твоими мыслями и чувствами», — писал красноречивый супруг, чувствуя вину за боль, которую доставил женщине, делившей с ним тяготы многолетней эмиграции, напряженной работы, потери близких. «Она для меня — никто. Ты для меня — все. Не надо, Ната, не надо, умоляю тебя», — говорилось в другом письме.[1404].

Троцкий буквально превзошел самого себя в письме от 19 июля, в котором просто щеголял, как он выразился в следующем послании, своим «юнкерством».[1405] Рискну это письмо процитировать: «Как только приехал сюда, ни разу не вставал мой бедный х… Как будто нет его. Он тоже отдыхает от напряжения тех дней. Но сам я весь, помимо него, — с нежностью думаю о старой, милой п… Хочется пососать ее, всунуть язык в нее, в самую глубину. Наталочка, милая, буду еще крепко-крепко е… тебя и языком, их… Простите, Наталочка, эти строчки, — кажется первый раз в жизни так пишу Вам».[1406] Представляется, что это интимное страстное письмо стало началом примирения. Наталья ответила на него: «А кончается это письмо, действительно, так, как никогда не изволили писать, мой родной, старый возлюбленный». Это были явные слова прощения.

Ко времени возвращения Троцкого из «отпуска» в конце июля непостоянная Фрида также полностью охладела к своему пожилому любовнику. Вряд ли в ином случае она воздержалась бы от интимных встреч с ним на лоне природы. В июле 1937 года Фрида писала своей подруге Элле Волф (жене американского публициста и одно время сторонника Троцкого): «Я очень устала от старика».[1407].

Возвратившись в Койоакан, Троцкий объяснился с Фридой. Любовные отношения были прерваны. По просьбе Льва Фрида возвратила ему его письма. Лев мотивировал свое требование тем, что письма могут оказаться в руках «ГПУ», о чем вскоре Фрида рассказала Жану Хейженоорту, с которым поддерживала дружеские отношения. Хорошо информированный многолетний секретарь Троцкого Хейженоорт писал: «Оба они (Троцкий и Кало. — Г. Ч.) решили отойти друг от друга. Фрида чувствовала, что она привязана к Диего, а Троцкий испытывал те же чувства по отношению к Наталье. В то же время последствия скандала могли быть очень серьезными и зайти слишком далеко».[1408] К словам Хейженоорта можно добавить, что сам он стал любовником Фриды через непродолжительное время после ее разрыва с Троцким.[1409].

Прекратив интимную связь, бывшие любовники сохранили формальные дружеские отношения. В честь 7 ноября 1937 года Фрида подарила Льву автопортрет (известный под названием «Между портьерами») с надписью «Льву Троцкому с глубокой любовью я посвящаю эту работу». Увы, Лев Давидович к этому времени настолько охладел к Фриде и настолько безразличным было ему и это произведение, и ее искусство, что при переселении из «Голубого дома» он даже не взял его с собой. Позже портрет оказался в одном из музеев Вашингтона.[1410].

Последний раз Троцкий встретился с Фридой Кало в начале января 1939 года перед ее отплытием во Францию с гуманитарной миссией по оказанию помощи беженцам из Испании, где победой генерала Франко завершалась гражданская война.[1411].

Вскоре после Фриды у Троцкого было еще одно недолгое любовное приключение, о котором вскользь упоминает Ж. Хейженоорт, — даже имени секретарь Троцкого не назвал, сказав лишь, что это была также молодая женщина, но адюльтер носил «другой характер».[1412] Видимо, на этот раз речь шла о мимолетном чисто физическом увлечении.

Тем временем, едва высадившись на французский берег, Фрида Кало получила известие, что между ее мужем и Троцким произошел разрыв. Это ее не очень удивило, поскольку еще в предыдущие месяцы между художником и политиком наметилось охлаждение, связанное не с бывшими амурными делами, а с соображениями политического престижа. Дело в том, что Троцкий, взявший на себя обязательство перед президентом Карденасом не вмешиваться во внутренние дела Мексики, в 1937–1938 годах публиковал некоторые статьи с оценкой мексиканских событий за подписью Д. Риверы. Троцкий даже написал текст приветствия, которое Ривера от своего имени направил учредительной конференции IV Интернационала.[1413].

Своего рода подготовкой к этому документу были дискуссии Троцкого, Риверы и приехавшего в апреле 1938 года в Мексику видного французского писателя-сюрреалиста Андре Бретона, который недолгое время поддерживал Троцкого. Собеседники решили написать совместный манифест о задачах революционного искусства. Договорились, что черновик напишет Бретон, но вскоре выяснилось, что талантливый прозаик и поэт в публицистике был не силен. Сначала Троцкий испестрил его текст исправлениями, а затем отбросил его и написал новый документ.[1414] Текст был назван «За свободное революционное искусство!».[1415] В нем содержался призыв к созданию независимой федерации революционных деятелей искусства. Обращают на себя внимание некоторые пассажи, которые звучали неординарно для Троцкого. Он провозглашал: «Если для развития материальных производительных сил революция вынуждена учредить социалистический режим централизованного плана, то для умственного творчества она должна с самого начала установить и обеспечить анархический режим индивидуальной свободы». Были ли эти и подобные высказывания выражением искреннего поворота Троцкого к свободе взглядов в области художественной культуры или же являлись тактическим ходом, продиктованным общением с выдающимися творцами? Весь строй мышления Троцкого свидетельствует в пользу второго предположения. Манифест был опубликован за подписями Бретона и Риверы (имя Троцкого не упоминалось) во многих печатных органах.[1416].

Постепенно ничего не смысливший в политике Диего начал считать себя экспертом в этой области и, возможно, даже поверил в собственное авторство текстов, которые были написаны действительно опытным политиком. Во всяком случае, Фрида явно уверовала в публицистические способности своего супруга. В одном из ее писем 1938 года говорилось: «Он (Диего. — Г. Ч.) пишет статьи для газет, которые вызывают большой шум, он защищает Четвертый Интернационал изо всех сил и он в восторге, потому что здесь Троцкий».[1417].

В результате всего этого Ривера стал делать скандальные заявления, которые под крупными заголовками появлялись в мексиканской печати, компрометируя и самого автора заявлений, и Троцкого, давая пищу для злобной кампании просталинской мексиканской компартии. Особенно неприемлемым для Троцкого было изменение позиции Риверы в отношении Карденаса, которого Диего стал резко критиковать, обещая поддержать на следующих выборах другого кандидата. Требования Троцкого прекратить эти выступления успеха не имели. Диего стал чувствовать себя политическим вождем.

В начале ноября 1938 года он преподнес Троцкому свое очередное произведение, заявив, что оно лучше отражает действительность, нежели все творения Льва. Это был вырезанный из куска сахара череп, на котором значилась надпись «Сталин». Троцкий счел эту работу безвкусицей, потребовал, чтобы художник забрал назад подарок. Взаимное раздражение усиливалось. После одного из требований Троцкого прекратить безответственные выступления Диего устроил истерику, и между друзьями произошел разрыв.

Чувство ревности к разрыву никакого отношения не имело: Ривера, похоже, хладнокровно отнесся к недолгой любовной связи своей супруги с Троцким, которая прервалась почти за полтора года до этого, а дружеские отношения обоих деятелей тем не менее продолжались. К чести обоих — и Троцкого, и Риверы, — ни один из них после разрыва отношений не упрекнул другого публично ни единым словом.[1418] Весьма корректно вела себя и Наталья Ивановна, которая внешне сохранила дружелюбное отношение к Фриде Кало, да и в воспоминаниях упоминала о ней вполне позитивно.[1419].

В сложившихся условиях Троцкий с супругой, секретарями и охранниками в конце апреля или начале мая 1939 года покинул «Голубой дом» и переехал в находившееся неподалеку, на авенида Виена, мрачноватое здание, где провел отпущенный ему судьбой последний год с четвертью жизни.[1420].

Создание IV Интернационала.

Состоявшийся в 1935 году VII конгресс Коминтерна взял курс на создание антифашистского народного фронта. Предусматривалось, что в него будут входить не только коммунистические, социал-демократические партии и другие рабочие организации, но и «буржуазные» партии, выступающие против «фашизма». Еще до конгресса народный фронт образовался во Франции, а затем это движение возникло в ряде других стран.

Новые проблемы привлекали напряженное внимание Троцкого, все Движение за IV Интернационал. В многочисленных статьях «Бюллетеня оппозиции» Троцкий выступал против курса Народного фронта. Он писал, что Народный фронт — краткий эпизод, и будет хорошо, если под своими обломками он не похоронит остатки демократии.[1421].

Все большее внимание перманентный революционер сосредоточивал на испанских делах.

В феврале 1936 года Народный фронт победил на выборах в кортесы (парламент) Испании. В объединение входили разнородные силы — центристские республиканцы, умеренные социалисты (они преобладали), верные Москве коммунисты, Рабочая партия марксистского объединения (ПОУМ), возникшая на базе нескольких мелких групп, считавших себя ранее сторонниками Троцкого и призывавших к немедленному установлению «диктатуры пролетариата». Правда, ПОУМ после выборов от участия в Народном фронте отказалась.

Преобладавшие же умеренные силы стремились к демократическим преобразованиям по западному образцу. Эти цели не устраивали крайних консерваторов, которые летом 1936 года подняли военный мятеж против Народного фронта во главе с генералом Франсиско Франко. Последнего поддержали фашистская Италия и нацистская Германия, послав ему военную помощь. Во многих странах развернулась кампания поддержки законного правительства Испании, включая посылку добровольцев. Началась гражданская война между Испанской республикой, возглавляемой правительством Народного фронта, и так называемой национальной зоной, где власть сосредоточилась в руках Франко. Испания превратилась в плацдарм, на котором столкнулись международные интересы, в том числе Сталина и Троцкого.

Сложившейся ситуацией пытался воспользоваться Сталин, который поддержал Испанскую республику в борьбе против мятежников и интервентов. В страну прибыли советские летчики и танкисты, несколько старших офицеров с консультативными функциями, вскоре были созданы «мобильные группы» для спецзаданий.

Испания оказалась полем разведывательных операций, вербовки и перевербовки агентов и диверсантов.

Троцкий анализировал события в Испании в многочисленных статьях, высказывая мнение, что цепь капитализма грозит разорваться на слабейшем, испанском звене. В этом смысле он рассчитывал на Андреса Нина как на своего надежного представителя на Пиренейском полуострове, но этой проверки своенравный каталонец не выдержал, быстро выйдя из-под влияния Троцкого. Возвратившись из СССР в Испанию и приехав в родную Каталонию, Нин связался с Каталонской коммунистической федерацией во главе с Хоакином Маурином, считая эту организацию базой будущей подлинной компартии и в Каталонии, и в целом в Испании.[1422].

Троцкий цодверг Нина критике. Он считал, что группа Маурина ненадежна, занимается в основном риторикой. Уже в феврале 1932 года Троцкий писал в Испанию, что «между испанскими товарищами и большинством Интернациональной левой оппозиции накапливаются недоразумения», причем особенно резко упрекал Нина и других испанцев в том, что они продолжают поддерживать связь с П. Миллем, которого Троцкий резко критиковал. Нин не внял предупреждению, и критические высказывания, а затем и обвинения стали нагнетаться.

Во время политических волнений и крупного забастовочного движения в Каталонии и Астурии в 1934 году Нин и другие последователи Троцкого, которые, несмотря на разногласия, оставались в целом еще верными своему учителю, играли видную роль в организации уличных волнений и вооруженных боев в Астурии в октябре этого года. Считая, что они следуют указаниям Троцкого о «французском повороте», Нин и его товарищи в сентябре 1935 года сформировали вместе с несколькими мелкими группами Рабочую партию марксистского объединения (ПОУМ).

С подачи Троцкого Интернациональный секретариат, а затем сам Троцкий подвергли образование ПОУМ резкой критике. Нина упрекали, что он согласился на объединение без формирования собственной фракции, без собственного флага и идей.[1423] В январе 1936 года Троцкий написал статью «Измена Испанской рабочей партии марксистского единства», опубликованную в газетах национальных организаций Движения за IV Интернационал.

Хотя ПОУМ подвергалась ожесточенным атакам со стороны просталинской компартии Испании, нападки на нее со стороны Троцкого все более усиливались. При этом раздражение по отношению к непокорному бывшему стороннику и его партии было настолько резким, что Троцкий использовал даже «буржуазные» печатные издания. 19 февраля 1937 года он дал интервью корреспонденту французского агентства Гавас, в котором обрушился на «блокистскую тактику» этой партии (интервью было опубликовано во многих газетах).[1424].

Только после того как Андрес Нин, которого он до этого обзывал «испанским Мартовым», в результате спровоцированных властями уличных столкновений в Барселоне в мае 1937 года был арестован, а затем похищен из тюрьмы сталинистской «мобильной группой» и убит, у Троцкого нашлись более теплые слова об этом деятеле и ПОУМ в целом. Лев Давидович согласился, что члены ПОУМ героически сражались на фронтах революции. Прямую ответственность за убийство Нина он возлагал на своего бывшего сторонника В. А. Антонова-Овсеенко, который в качестве советского генерального консула в Барселоне послушно исполнял сталинские приказы.[1425].

Испанская гражданская война являлась в представлении Троцкого той точкой опоры, при помощи которой можно было развернуть общеевропейскую революцию. Троцкий собирался отправиться в Испанию, чтобы непосредственно ее возглавить. Испанские деятели из его сторонников обратились с ходатайством о разрешении Троцкому прибыть в Каталонию. Региональное правительство, однако, просьбу единодушно отвергло. Сделано это было, в частности, после того, как Антонов-Овсеенко пригрозил премьеру Каталонии Луису Компанией что в случае принятия Троцкого СССР прекратит оказание помощи Испании.[1426].

Резкое усиление националистических настроений в сталинской политике, курс Народного фронта, испанская гражданская война, в которой преимущество во все большей степени оказывалось на стороне мятежников и интервентов, постепенное охлаждение советского руководства к делам испанских республиканцев, усиление агрессивного курса Германии и развертывание агрессии Японии на Дальнем Востоке — все эти проблемы рассматривались Троцким сквозь призму необходимости превратить Движение за IV Интернационал в Интернационал в полном смысле слова.

Он деятельно включился в подготовку его учредительного конгресса, хотя такой страсти в организационных делах, какая была ему свойственна ранее, у него уже не было. Тем более он отлично сознавал, что принять участие в учредительном съезде, который намечалось провести в Европе, он не сможет, ибо его туда просто не пустят.

Основное внимание было сосредоточено на программном документе, который автор назвал «Агония капитализма и задачи Четвертого Интернационала. (Мобилизация масс вокруг переходных требований как подготовка к завоеванию власти)»,[1427] но получил впоследствии условное наименование «Переходная программа». Написана она была в апреле 1938 года.[1428] Ее считают своим основополагающим документом все организации сторонников Троцкого вплоть до настоящего времени, хотя между ними самими подчас существует непреодолимая вражда.

«Переходная программа» являлась итоговым документом, суммировавшим взгляды Троцкого на главные проблемы мирового развития и служившим откликом на грандиозные события, происходившие у него на глазах.

Исходным положением было утверждение о неизбежности мировой революции и о том, что во главе нее будет стоять новый Интернационал. Революция, по словам Троцкого, «перезрела», и в том случае, если не произойдет в исторически обозримый период (какова будет его продолжительность, осторожно не определялось), это будет означать катастрофу для всего человечества. «Революционная эпоха» включала «предреволюционный период», на протяжении которого необходимо было преодолеть противоречие между созревшими объективными условиями и незрелостью пролетариата и его авангарда. Надо было «соорудить мост» между текущими требованиями и социалистической программой.

Этот «мост» не должен был представлять собой минимальную программу, подобную тем, которые выдвигала социал-демократия, отказываясь от выполнения «максимальной» программы взятия власти рабочим классом. «Переходные требования» должны были включать положения, которые «были бы направлены против самих основ буржуазного режима», то есть непосредственно вести к революции. Иначе говоря, Троцкий строил свою «переходную программу» именно на базе концепции перманентной революции.

Следовавшие затем конкретные «переходные требования» излагались именно так, чтобы они воспринимались в качестве этого самого «моста» к революции. Так, требование полной занятости и достойных жизненных условий для всех трудящихся трактовалось таким образом, что, независимо от результатов борьбы за сокращение рабочего дня и повышение зарплаты, за ликвидацию безработицы и пр., в ходе этих кампаний рабочие должны были осознать необходимость «ликвидации капиталистического рабства».

Особая часть программы посвящалась тому, почему следует защищать СССР. Он определялся как «дегенерировавшее рабочее государство». Прогноз его будущего носил двойственный характер: либо бюрократия сможет ликвидировать коллективные формы собственности и возвратить страну к капитализму, либо рабочий класс окажется в состоянии сокрушить бюрократию и вновь повернуть страну на социалистический путь.

Из этих оценок проистекала задача «политической революции», которая должна была начаться во имя восстановления социального равенства и «советской демократии», за ликвидацию власти бюрократии и новой советской аристократии.

Учредительная конференция состоялась в пригороде Парижа 3 сентября 1938 года, хотя по соображениям безопасности было объявлено, что проводилась она в Швейцарии.[1429] Свой дом для проведения конференции предоставили супруги Росмеры. Политически давно отошедшие от Троцкого, они поступили так из личных чувств уважения и симпатии, следуя сохранившимся дружеским отношениям.

Сведения об организациях, представленных на конференции, фигурировавшие во вступительном докладе П. Навилля, а затем в газетных публикациях, были преувеличенными. Сообщалось, например, что в конференции участвовали 30 человек из 12 стран, представлявшие 32 организации.[1430] Однако при персональном учете оказалось, что мандатами располагали 4 человека из США, 4 — из Франции и по одному из Греции, Бельгии, Великобритании и Бразилии, то есть всего 12 человек.[1431].

Во время конференции в доме Росмеров присутствовала дама по имени Сильвия Агелофф — американка русского происхождения, сестра другой американки, Рут Агелофф, исполнявшей некоторое время обязанности секретаря Троцкого в Мехико (иногда Сильвия помогала сестре). Сильвия приехала в Париж на деньги своей подруги Руби Вейл, которая была связана с советской резидентурой в Нью-Йорке, причем Сильвия не подозревала об этом. Сильвия заявляла, что послана Троцким как переводчик, но в этом качестве ничего на конференции не делала. Зато ее, старую деву непривлекательной внешности, Руби Вейл познакомила здесь с интересным молодым человеком, который представился богатым бизнесменом и сделал вид, что влюбился в нее. Этим человеком был Рамон Меркадер, который при помощи Сильвии проникнет в дом на авенида Виена в Мехико и менее чем через два года станет убийцей Троцкого.[1432] Именно кулуары учредительной конференции IV Интернационала стали одним из отправных моментов в подготовке его убийства.

Конференция провозгласила создание IV Интернационала (Мировой партии социалистической революции) и утвердила его устав. Решено было, что в каждой стране будет существовать только одна национальная организация (секция), а Интернационал будет строиться на основе принципа «демократического централизма», причем, в соответствии с большевистской традицией, акцент делался именно на централизме, а не на демократическом характере организации.

Ряд резолюций, принятых конференцией, представляли собой конкретизацию «Переходной программы», которая была единогласно одобрена.

Был избран Исполнительный комитет в составе пятнадцати членов, то есть примерно столько, сколько участвовало в конференции официальных делегатов. Имя одного из членов Исполкома открыто названо не было. Им был Л. Д. Троцкий, избранный, по его просьбе, в качестве «секретного члена», исходя из условий пребывания лидера всего движения в Мексике.[1433].

Так, после почти пятилетних усилий, было наконец создано оформленное международное объединение сторонников Троцкого, разделявшее его стратегические установки, из которых главными были курс на мировую перманентную революцию, защита СССР как «дегенерировавшего рабочего государства», призыв к политической революции в СССР.