Лев Троцкий.

Зарождение международной оппозиции и неудавшаяся германская революция.

В первые годы нэпа, когда перспективы международной революции отодвинулись, Троцкий уделял Коминтерну меньше внимания, чем внутренним делам. Но полностью он не отходил от интернациональных проблем и ситуаций в отдельных странах. Не без основания именно Троцкого в начале 1920-х годов считали главным экспертом в международной области, и он не без самодовольства брал на себя эту роль.

В то время как Россия переходила к нэпу, в Западной Европе намечались неблагоприятные для коммунистов изменения. Штурм капиталистической крепости не удался. В компартиях возникали различные течения, от правых, считавших возможным сотрудничество с социал-демократами, до крайне левых, призывавших к «тактике наступления» во что бы то ни стало. Важное отличие ситуации в компартиях Европы от положения российских коммунистов крылось в том, что при европейской более демократичной ментальности репрессивные постановления вроде резолюции Десятого съезда «О единстве партии» в западных компартиях провести было бы нелегко.

В обстановке внутренней борьбы в компартиях проходила подготовка к III конгрессу Коминтерна (июнь — июль 1921 года). Троцкий, согласившийся выступить с докладом «Мировой хозяйственный кризис и новые задачи Коммунистического Интернационала», тщательно к нему готовился. Он составил анкету для делегатов, которые съезжались в Москву (а некоторые почти постоянно пребывали в советской столице как сотрудники руководящих органов Коминтерна). Для подготовки доклада он просил делегатов ответить на вопросы, произошло ли в последнее время укрепление буржуазных государств, упрочиваются ли позиции и самочувствие буржуазии (были также вопросы о выступлениях рабочих, условиях труда и др.).[847] На анкету поступили десятки ответов, которые Троцкий использовал в докладе, а затем послал их в Секретариат Исполкома Коминтерна для обработки,[848] которая так и не была проведена.

Троцкий встречался с некоторыми делегатами, а с двумя из них — супругами Альфредом и Маргаритой Росмер, прибывшими из Франции, — у него возобновились дружеские отношения, установленные еще в Париже во время мировой войны, которые будут продолжаться в следующие два десятилетия, вплоть до гибели Троцкого, несмотря на то, что политически они встанут на разные позиции.

Именно с подачи Росмеров Лев Давидович послал 5 июня 1921 года возмущенное письмо Ленину о том, как отвратительно идет подготовка конгресса, в каком неблагоприятном положении оказываются делегаты, которые «лишены самых минимальных жизненных удобств». В письме говорилось: «Приезжающие делегаты получают сразу же ужасающее представление о наших порядках. Самое возмутительное — это грубое невнимание к приезжающим товарищам. На постелях нет матрацев, подушек, нет умывальников».[849].

Доклад и заключительное слово Троцкого[850] делегаты встретили бурей восторга, хотя в нем было сказано немало нелицеприятного по адресу некоторых компартий и их деятелей, в частности по адресу группировок в германской партии, как правой во главе с Паулем Леви, так и левой во главе с Августом Тальгеймером. Подчеркивалось, что в соотношении сил на мировой арене произошли изменения, темпы революции замедлились, а буржуазия начала наступление на рабочий класс.

Иначе говоря, Троцкий занимал осторожную позицию. Его главная задача состояла в том, чтобы не оттолкнуть от компартии ни правых, ни левых, а действия напоминали объединительную тактику, которой он придерживался после революции 1905–1907 годов. По мнению Троцкого, важно было сохранить единство, а уж затем добиваться курса, соответствующего его позициям. Сохраняя веру в европейскую революцию в недалеком будущем, Троцкий приближался к мысли, что главная задача компартий должна состоять в выполнении воли советских руководителей, в защите их интересов за рубежом, включая использование самых неприглядных методов. Но в отличие от некоторых лидеров РКП(б), в частности Сталина, Троцкий балансировал между внутренними и международными задачами, тогда как Сталин и близкие к нему деятели рассматривали Коминтерн исключительно как подсобный инструмент власти.

Не отказываясь от идеи перманентной революции, Троцкий отодвигал ее на задний план. Скорее всего, именно по этой причине он не был активен в программной комиссии Коминтерна, куда был включен вместе с Лениным, Зиновьевым, Бухариным и рядом зарубежных коммунистов.[851] Троцкий не выступал и, видимо, не участвовал в первом заседании этой комиссии 28 июня.[852].

На IV конгрессе Интернационала (ноябрь — декабрь 1922 года) Троцкий произнес доклад о новой экономической политике и перспективах мировой революции.[853] Каких-либо новых соображений в докладе не было; главное его содержание — плодотворность нэпа и смешанной экономики, а также умеренно оптимистическая оценка революционных перспектив в Европе.

На этом конгрессе дискуссии и разногласия между фракциями и группами в компартиях усилились. Дело доходило до прямых расколов и исключений. Особенно трудная ситуация сложилась во французской партии, раздираемой противоречиями по вопросам об отношении к социалистам, о профсоюзах, о курсе представителя партии в Исполкоме Коминтерна Бориса Суварина. Съезд партии, состоявшийся в октябре, оставил все противоречия в «подвешенном состоянии» и передал их на решение Интернационала.

Для выработки позиции по вопросу о положении во французской партии конгресс образовал комиссию, в которую вошел Троцкий. Не будучи формально ее главой (председателя не выбирали), он фактически ее возглавил.[854]22 ноября Троцкий поделился своими соображениями с Зиновьевым.[855] Письмо откровенно свидетельствовало, какими методами руководил Интернационал отдельными партиями, которые со времени II конгресса именовались его секциями. «Создавать ли на конгрессе официально новый центральный комитет французской коммунистической партии?» — ставил вопрос Лев Давидович, озабоченный не существом дела — вмешательством в дела одной из партий, в то время самой крупной в Коминтерне, а только тем, к каким последствиям это приведет. Троцкий опасался, как бы столь кардинальное решение не имело своим результатом разрыв французских коммунистов с Коминтерном. Он предлагал, чтобы конгресс принял рекомендательное решение, означавшее, что «нынешний центристский ЦК просуществует еще некоторое время в качестве руководящего органа партии». В результате по докладу Троцкого 1 декабря[856] конгресс решил, что в ЦК ФКП и в его Политбюро должны быть пропорционально представлены все фракции.[857].

Казалось, ничто не предвещало новой революционной бури. Но с самого начала 1923 года развернулись события, которые многие деятели Коминтерна оценили как начало европейской революции.

События происходили в центре Европы — в Германии, правительства которой, особенно правительство во главе с Вильгельмом Куно, образованное в ноябре 1922 года, саботировали выплату репараций, установленных на основе Версальского мира. Французские власти угрожали Германии оккупацией. В этих условиях правительство Куно попыталось прощупать, возможна ли поддержка России в случае, если вторжение произойдет. 22 декабря 1922 года посол Германии в Москве Ульрих Брокдорф-Рантцау встретился с Троцким и поставил вопрос, как правительство СССР относится к военному шантажу Франции. Посол так записал его ответ: «В момент, когда Франция предпримет военные действия, все будет зависеть от того, как поведет себя германское правительство… Если Польша по зову Франции вторгнется в Силезию, то мы ни в коем случае не останемся безучастными, мы не можем этого потерпеть и вступимся!»[858] Троцкий, таким образом, провоцировал германских правителей, хотя это еще отнюдь не означало, что СССР непосредственно вмешается в случае военного конфликта.

События; однако, развертывались непредсказуемым образом.

Одиннадцатого января 1923 года Рурская область — промышленное сердце Германии — была оккупирована войсками Франции и Бельгии. Таким путем французское правительство (Бельгия играла вспомогательную роль) стремилось добиться исправной уплаты репараций. Правительство Куно решило противодействовать, объявив «пассивное сопротивление». Предприятия оккупированной области прекратили работу. Вслед за этим в стране начался тяжелейший кризис. Развернулись массовые забастовки, полиция стреляла по уличным шествиям. В августе Куно ушел в отставку. Новое правительство во главе с Густавом Штреземаном взяло курс на мирное разрешение конфликта.

Ситуация в Германии находилась в центре внимания большевистского руководства. Особенно бдительно за ней следил Троцкий. Он полагал, что появляется неповторимый шанс для возникновения германской, а за ней европейской социальной смуты. Это подтвердило бы его концепцию перманентной революции, о которой не только оппоненты, но, видимо, и он сам начинали забывать.

В августе 1923 года Троцкий, а также Зиновьев и Бухарин отдыхали в Кисловодске. Они, однако, внимательно следили за событиями в Германии. На состоявшемся 9 августа заседании Политбюро решено было вызвать их в Москву для обсуждения международного положения. Троцкий телеграфировал 11 августа Сталину: «Считаю необходимым совещание в Москве особенно ввиду того, что [с] нашей стороны своевременно принят ряд подготовительных мер». Имелось в виду, что по его приказу части Красной армии были выдвинуты к западным границам. Нарком продолжал: «Могу выехать в среду 15 августа, предпочел бы выехать по ходу лечения в субботу 18 августа. Перерыв должен длиться не более недели».[859] Как видим, при всем внимании к «германской революции» Троцкий не пренебрегал своим здоровьем. В Москву выехали также Зиновьев и Бухарин.

Решено было пригласить «немцев», то есть представителей компартии. Зиновьев предложил, чтобы в делегацию вошли Генрих Брандлер, являвшийся вторым лицом в партии, которого считали представителем умеренного крыла, и Эрнст Тельман, выражавший наиболее революционистские настроения.[860] Немцы приехали в Москву за указаниями 20 августа.

Троцкий и Зиновьев, несмотря на принадлежность к противоположным группировкам, оказались единодушны в оценке обстановки в Германии как революционного кризиса. После недолгих уговоров к этой позиции присоединился Сталин. «Если мы хотим действительно помочь немцам — а мы этого хотим и должны помочь, — заявил Сталин, — нужно нам готовиться к войне».[861] Так на очень краткое время по вопросу о «революции в Европе» между Сталиным и Троцким произошло перемирие.

На заседании Политбюро 22 августа после встречи с немцами при активном участии Троцкого было принято постановление, констатировавшее, что германский пролетариат стоит перед решительными боями за власть. «Точка зрения Сталина правильна, — говорил Троцкий, — нельзя, чтобы было видно, что мы руководим; не только РКП, но и Коминтерн».[862] Тем не менее он был главным инициатором открытого выступления. Германская компартия должна была, по его мнению, назначить срок, к которому следовало готовиться. Его надо было установить в пределах ближайших месяцев или даже недель, и строить подготовку по календарному плану. Хотя Сталин возражал против календарной подготовки, он в основном согласился с доводами Троцкого.

Очевидно, Троцкий вспоминал октябрьские дни 1917 года в Петрограде, свой курс на организацию вооруженного выступления, приуроченного к определенной дате — открытию Второго съезда Советов, свое сопротивление ленинскому плану немедленного восстания. Теперь советский нарком пытался применить опыт шестилетней давности к событиям в Германии, что отдавало схематизмом. На следующих заседаниях Политбюро рассматривались конкретные вопросы помощи «германской революции». 21 сентября решено было создать комиссию под руководством Троцкого для разработки вопроса «о численности армии»,[863] то есть о мобилизации в случае возникновения военного конфликта. Троцкий, правда, скептически относился к качествам руководящих германских коммунистов, считал их ротозеями, опасался, что в силу этого германская революция обречена на гибель.[864].

Решающее заседание Политбюро по германскому вопросу состоялось 4 октября 1923 года.[865]«Согласиться с комиссией в вопросе о назначении срока — 9 ноября с. г.» — таков был главный пункт резолюции. Германским коммунистам было, таким образом, дано указание начать выступление фактически в шестую годовщину Октябрьского переворота в Петрограде. В связи с тем, что в высших кругах возникали предложения о направлении в Германию Троцкого и Зиновьева, Политбюро отклонило такого рода инициативу. «Возможный арест названных товарищей в Германии принес бы неисчислимый вред международной политике СССР и самой германской революции».

Перед отъездом германских делегатов Троцкий несколько раз встречался с Брандлером, давал советы. Лев Давидович возлагал на Брандлера большие надежды, считая его способным руководителем. Прощание было очень теплым. По словам Р. Фишер, Троцкий «был действительно тронут; он желал успеха руководителю германской революции накануне великих событий».[866].

Временное перемирие по вопросу о германской революции не означало прекращения борьбы в высшем большевистском руководстве. Более того, оно происходило в разгар выступлений Троцкого и его сторонников против «секретарской психологии», о которых уже шла речь. Хотя по германскому вопросу разногласий между Троцким и другими членами Политбюро не было, он включал «кардинальные вопросы, связанные с германской революцией», в число «больших вопросов», по которым существовали противоположные точки зрения (об этом он писал, в частности, членам ЦК и ЦКК 10 октября 1923 года).[867].

Можно высказать только осторожные предположения, как развивались бы события в большевистских верхах в случае удачи «германского ноября». Скорее всего, она укрепила бы позицию Троцкого. Но таковой успех вряд ли мог произойти. Руководители КПГ давали противоречивые указания местным организациям. Не выдержав установленного в Москве срока, ЦК КПГ разослал директиву начать восстание 23 октября, а вслед за этим — новое указание об отмене предыдущего. 23 октября вооруженное выступление произошло только в портовом Гамбурге. Три дня здесь шли уличные бои под руководством Эрнста Тельмана. Восстание не было поддержано в других районах и потерпело поражение. Точно также неудачей завершился «пивной путч» А. Гитлера в Мюнхене 8–9 ноября, представлявший собой первую попытку национал-социалистической партии прощупать возможности прихода к власти.

Поражением окончилось и другое выступление, спровоцированное Коминтерном и советским руководством, — плохо подготовленное восстание в Болгарии в сентябре 1923 года. Троцкий резко критиковал деятелей болгарской компартии, а вместе с ними и Политбюро РКП(б), за то, что они «не отнеслись своевременно к восстанию как к искусству», и опасался развития германских событий по болгарскому образцу,[868] что и произошло.

Все это свидетельствовало, что планы международной революции на обозримый период оказывались несбыточными, а это, в свою очередь, снижало престиж и влияние Л. Д. Троцкого как главного носителя идеи всемирного революционного пожара.

Начинался новый этап деятельности Троцкого, когда он сформируется как признанный руководитель оппозиционного коммунистического движения в СССР, а затем и в международном масштабе.