Лев Троцкий.
Глава 3. АНАЛИЗ СОВЕТСКИХ И МЕЖДУНАРОДНЫХ РЕАЛИЙ.
Развитие СССР и концепция перманентной революции.
Еще в то время, когда Троцкий занимал пост наркомвоенмора, он то и дело выходил за пределы служебных функций, право на что формально давало положение члена Политбюро. Попытки проанализировать социально-экономическое положение и перспективы развития СССР, тенденции мировой экономики и политики, задачи компартий в конце 1923-го, а затем в 1924 году привели к его резким столкновениям с группой, осуществлявшей руководство страной. Потерпев поражения в первых схватках, лишившись поста наркома, но сохранив место в Политбюро, он с удвоенной энергией обратил свой аналитический ум и публицистический талант на разработки в области современной истории и культуры.
Результатом размышлений о перспективах советской экономики явилась брошюра «К социализму или к капитализму?», в которой объектом изучения стали разработанные Госпланом контрольные цифры развития народного хозяйства на 1925–1926 годы. Автор подавлял здесь свою критику, учитывая, что ориентация контрольных цифр состояла в поощрении сельского хозяйства и легкой промышленности. Весь текст был пронизан примирительным тоном. Троцкий приветствовал усиление социалистической тенденции в экономике, в которой за год, по его подсчетам, частная промышленность была оттеснена на 3 процента. Анализ контрольных цифр давал ему возможность с пафосом провозгласить, что в «сухих статистических колонках и почти столь же сухих и сдержанных пояснениях к ним звучит великолепная историческая музыка растущего социализма».[912].
Вместе с тем, указывая на возможность строительства социализма в СССР, Троцкий оставлял открытым вопрос о достижении этой цели при сохранении капиталистического строя в Европе и Америке. Он не отказывался от концепции, что реализация грандиозной задачи может быть осуществлена только в масштабах группы передовых стран, хотя не полемизировал по этому вопросу.
В 1925 году Троцкий несколько раз посетил Украину, в частности район днепровских порогов и город Запорожье, где гидростроители предлагали начать строительство крупной электростанции. В воспоминаниях Троцкий писал: «Два лодочника спустили меня меж порогов по водоворотам на рыбачьей ладье, по старому пути запорожских казаков. Это был, разумеется, чисто спортивный интерес. Но я глубоко заинтересовался днепровским предприятием и с хозяйственной точки зрения, и с технической. Чтобы застраховать гидростанцию от просчетов, я организовал американскую экспертизу, дополненную впоследствии немецкой».[913] Убедившись в обоснованности предложений, считая создание ГЭС исключительно важным для индустриализации, Троцкий стал выступать за переход к конкретным делам. Эти предложения натыкались, однако, на сопротивление Бухарина и Сталина, которые продолжали ориентироваться на развитие мелкого крестьянского хозяйства и легкой промышленности. Помимо этого, Сталин воспринял инициативу Троцкого как попытку создать себе «новый плацдарм». «Я не преувеличу, если скажу, — вспоминал Троцкий, — что значительная доля творчества Сталина и его помощника Молотова была направлена на организацию вокруг меня прямого саботажа. Получать необходимые средства стало для подчиненных мне учреждений почти невыполнимой задачей».[914].
В этих условиях на апрельском пленуме ЦК 1926 года Троцкий выступил с настоянием перейти от слов к делу, вложив в Днепрострой свыше ста миллионов рублей. Сталин резко отверг предложение, не без издевки сказав: «Речь идет… о том, чтобы поставить Днепрострой на свои собственные средства. А средства требуются тут большие, несколько сот миллионов. Как бы нам не попасть в положение того мужика, который, накопив лишнюю копейку, вместо того, чтобы починить плуг и обновить хозяйство, купил граммофон и… прогорел. (Смех.) Можем ли мы не считаться с решением съезда о том, что наши промышленные планы должны сообразовываться с нашими ресурсами? А между тем тов. Троцкий явно не считается с этим решением съезда».[915].
Прошел лишь год, и Сталин, начав поворот к индустриализации страны и став ярым приверженцем строительства Днепровской ГЭС, попытался перечеркнуть инициативу Троцкого, заявив, что его собственные слова по поводу «покупки граммофона» неправда. В ответ Троцкий 13 апреля 1927 года выступил со специальным заявлением, в котором привел цитату из сталинской речи, а в следующие годы не раз тыкал в нос Сталину его неосторожные слова о сравнении Днепростроя с крестьянским граммофоном.[916].
Рассматривая экономическое развитие как проявление культуры, Троцкий во многих выступлениях подчеркивал, что борьба за качество продукции есть борьба за культуру. Именно так называлась его обширная статья, приуроченная к восьмой годовщине Октябрьской революции.[917] Повторяя ставшее общим местом положение, что победа нового строя зависит от повышения производительности труда, Троцкий был далек от позитивной оценки достижений в этой области. Более того, статья выявляла растерянность автора, ибо, выдвигая задачи в самой общей форме, он оказывался не в состоянии конкретизировать пути их реализации.
Когда вопрос переходил в практическую плоскость, прекрасные предначертания повисали в воздухе. Отмечая, что в основу деятельности частного предпринимателя лягут личная заинтересованность и «хозяйский глаз», автор оставлял в стороне заинтересованность, а «хозяйский глаз» подменял «общественным контролем», то есть все той же бюрократической машиной, против которой вел столь энергичную борьбу.
Вопросы духовной культуры.
Именно в 1925-м — начале 1926 года, когда Троцкий был фактически отстранен от ответственных управленческих функций, но еще не перешел к открытой оппозиционной деятельности, он особое внимание уделял проблемам культурного развития, обобщив свои взгляды, в основе которых лежали воззрения Маркса и Энгельса, но которым он придал оригинальную форму.
Наиболее концентрированно эти взгляды он выразил в статье «Культура и социализм», опубликованной в начале 1927 года.[918] Интересен был подход к самому понятию культуры. Признавая ее сущность как всего созданного, усвоенного, завоеванного человеком, Троцкий обращал особое внимание на ту «драгоценнейшую часть культуры», к которой относил отложившиеся в сознании человека приемы, навыки, сноровку, выросшие из материальной культуры и перестраивающие ее, как и всю человеческую жизнь. Троцкий призывал к тому, чтобы марксистская критика науки была осторожной, иначе она может вылиться в лицемерие, фамусовщину. В науке, культуре, повторял он, голое командование может принести только вред. Здесь надо «учиться учиться».
Троцкий писал о глубочайших противоречиях, характерных для страны: первая в мире по количеству томов Публичная библиотека в Ленинграде и процент неграмотных больше, чем в любой другой европейской стране; гигантские проекты Днепростроя и семейные избиения в деревне. Так с «черного хода» Троцкий вновь и вновь противопоставлял отсталость российской глубинки западноевропейской культуре, убеждая читателей, что желанный социализм может быть достигнут только в содружестве группы цивилизованных наций.
Отставной нарком продолжал следить за литературой и искусством, прилагал усилия по привлечению колебавшихся писателей на сторону большевистской власти, проявляя большую, нежели другие партийные лидеры, широту взглядов.
Наиболее одобрительно Троцкий отзывался о писателях и поэтах, которые членствовали в партии или комсомоле и были его политическими единомышленниками. Фактически он открыл молодежного поэта Александра Безыменского, написав предисловие к первому крупному сборнику его произведений и к первой поэме.[919] Глашатаю перманентной революции пришлись по душе исполненные страсти стихи поэта:
Сам Безыменский был почитателем Троцкого, назвал в его честь своего сына. Лев Александрович Безыменский через много лет стал известным российским специалистом по истории Германии и Второй мировой войны. В течение некоторого времени Безыменский-старший поддерживал Троцкого, даже подписал заявление 93 комсомольских деятелей, выражавших с ним солидарность,[920] но вскоре счел благоразумным перейти на официальную позицию.
Троцкий приветствовал появление и другого юношеского поэта, Александра Жарова, с удовольствием цитируя его «Песню о червонце» в предисловии к сборнику «Поколение Октября», выпущенному издательством «Молодая гвардия» в 1924 году, где обращал особое внимание на то, как поэт мастерски увязывает воедино великие потрясения с малыми вопросами быта.[921] Жаров позже отплатил злобными стихами, проклинавшими «троцкизм».
А прославленный карикатурист Борис Ефимов рассказывал в 2003 году, как в 1924-м, когда вышел в свет первый альбом его рисунков, он был представлен Троцкому. Между ними произошел диалог, который художник помнил и спустя почти 80 лет. Троцкий воскликнул: «О, да вы совсем молодой!» Ефимов ловко ответил: «В моем возрасте, Лев Давидович, за вами было уже два побега из ссылки». Любезностью ответил и Троцкий: «Что ж, а за вами много хороших рисунков». Просмотрев альбом, Троцкий «благословил» творчество Ефимова и написал предисловие к новому изданию его произведений,[922] опубликованное и в газете «Известия» 24 июля 1924 года. В дальнейшем, создавая карикатуры и плакаты, угодные советским верхам, Ефимов не раз издевался над Троцким в рамках своего художественного жанра.
Широкий отзвук получила речь Троцкого, произнесенная 9 мая 1924 года на совещании в отделе печати ЦК РКП(б),[923] посвященном политике партии в области художественной литературы. Оставаясь мировоззренчески в пределах коммунистического единовластия, Троцкий в то же время выступал за допустимую в этих пределах свободу эстетического выражения, то есть предлагал, чтобы писателей держали на как можно более длинном поводке. Он резко полемизировал с «напостовцами» (группой литераторов, сплотившихся вокруг редколлегии журнала «На посту»,[924] наиболее активную роль среди которых играл старый знакомый Троцкого и бывший муж его недолгой любовницы Ф. Ф. Раскольников). Троцкий не жалел сарказма, пройдясь и по недавнему возвращению Раскольникова с дипломатической службы послом в Афганистане: «После долгой отлучки Раскольников выступил здесь со всей афганской свежестью — тогда как другие напостовцы немножко вкусили от древа познания и наготу свою стараются прикрыть». Решительно возражая против негативного, презрительного отношения к попутчикам, Троцкий давал определение тем, кого он сам, а за ним и «пролетарские литераторы» стали так именовать: «Попутчиком мы называем в литературе, как и в политике, того, кто, ковыляя и шатаясь, идет до известного пункта по тому же пути, по которому мы с вами идем гораздо дальше».
Троцкий выступил против монопольной политики в области искусства, мотивируя это отсутствием за спиной партии необходимых для этого «художественных элементов». Он иллюстрировал специфику искусства на примере Данте и его «Божественной комедии», которая «поднимает переживания современной эпохи на огромную художественную высоту», на примере Шекспира и Байрона, которые «кое-что говорят нашей душе». Примеры привлекались из западной литературы, причем далеко отстоявшей хронологически, что свидетельствовало не только о принципиальной позиции, но и о художественных пристрастиях Троцкого.
Троцкий завершил это свое оригинальное и необычное для партийного форума выступление словами: «Вы хотите, чтобы партия от имени класса официально установила вашу маленькую художественную пролетарскую диктатуру. Вы думаете, что, посадив фасоль в цветочный горшок, вы способны взрастить древо пролетарской литературы. На этот путь мы не встанем. Из фасоли никакого древа произрасти не может».
Троцкий продолжал поддерживать дружеские отношения с рядом издательств и журналов. Тесные связи установились у него с издательством «Молодая гвардия», в котором он выпустил давние воспоминания о своем втором побеге из ссылки, снабдив их написанным в ноябре 1925 года предисловием «Молодым читателям».[925]«Пройдет еще 18–20 лет и сибирская пустыня, по которой совершен был побег на оленях, перестанет быть пустыней, а люди, надо думать, перестанут убегать друг от друга, ибо перестанут преследовать друг друга», — писал он, вряд ли надеясь, что его мечты не являются иллюзией. Правда, слова эти могут быть осмыслены и иначе, как намек, что когда-нибудь наступит некое благословенное время, когда большевистский режим смягчится и перестанет преследовать оппонентов.
Справедливость требует отметить, что в кругах интеллигенции к Троцкому относились по-разному. Многим «попутчикам» льстило, что он призывал считаться с творческой индивидуальностью. У некоторых же деятелей культуры сложилось негативное мнение об этом большевистском «фармацевте, обутом в военный костюм», как назвал его актер Алексей Дикий, а Корней Чуковский повторил в дневнике.[926] Чуковский был как раз из тех интеллигентов, у кого отношения с Троцким не сложились. Связано это было с давней историей публикации Троцким весьма критической статьи об историко-литературных этюдах Корнея Ивановича, в которых «нет никакого метода мысли». Возможно, обида забылась бы, но Троцкий включил эту статью в послеоктябрьский сборник и этим как бы ее актуализировал.
Язвительный Самуил Маршак откликнулся на перепечатку статьи о Чуковском следующей эпиграммой:
С оттенком удовлетворения Чуковский записал в дневник 26 ноября 1924 года: «В Госиздате снимают портреты Троцкого, висевшие чуть не в каждом кабинете».[928].
Куда идут Англия и другие страны?
Внутренние проблемы были не единственным объектом внимания Троцкого в это переходное время. Он продолжал следить за обстановкой вне пределов СССР, уделяя внимание эволюции стран Запада, классовой структуре и социопсихологическим особенностям отдельных группировок, борьбе между отдельными странами и их группами, взаимоотношениям СССР с государствами Запада.
Особый интерес проявлялся к Великобритании, которую рассматривали в советской политике как ведущую капиталистическую державу. Пытаясь разобраться в расстановке сил в этой стране, уяснить причины снижения ее удельного веса в мировой экономике и политике, Троцкий поручил своим секретарям тщательно следить за всем, что публиковалось об Англии, за стенографическими отчетами британского парламента, а затем изучал этот обширный материал.
Весной 1925 года он буквально в один присест написал книгу «Куда идет Англия?», отдельные фрагменты которой вначале печатались в «Правде» в виде «подвалов».[929] Вслед за этим книгу выпустили на русском языке, а позже в переводах.[930] Было очевидно, что мировая общественность, не только компартии и примыкавшие к ним организации, но и солидные издательства, экономисты и политологи обратили на нее внимание.
Лейтмотив книги состоял в том, что Англия полным ходом приближается к революционным потрясениям, причем толкала ее на это не Москва, а Нью-Йорк. Именно мировое давление США являлось силой, делавшей положение британской промышленности, торговли, финансов, а за ними внешней политики все более безысходным.
По мнению Троцкого, мир становился свидетелем не только экономического соперничества, но и политического содружества Великобритании и США, однако сотрудничество прикрывало «глубочайший мировой антагонизм», который подготовлял конфликты не столь отдаленного будущего.[931] Представив исходную пессимистическую картину, автор попытался выделить исторические факторы, которые должны были определить развитие страны. Из заранее сформулированной установки должен был вытекать доказательный материал. Но, как часто бывает с рекламой, далеко не всегда соответствующей качеству продаваемого под ее аккомпанемент товара, изложение Троцкого отнюдь не подтверждало декларацию о предстоявшем упадке Великобритании, о том, что она стоит накануне революции.
В то же время для работы был характерен блестящий историко-социологический анализ. Кратко остановившись на революционных традициях страны, выделив революцию XVII века — первую великую буржуазную революцию, приведшую к ликвидации монархии и созданию на недолгое время демократической республики, остановившись на чартистском движении XIX века, являвшемся первым в мире самостоятельным рабочим движением, Троцкий подводил исторический фундамент под будущие выводы. Читатель должен был почувствовать, что Великобритании предстоит возвращение на революционный путь, который она покинула с середины XIX столетия.
Обращая внимание на прогресс в области военной техники, особенно связанный с мировой войной, на развитие авиации и химии, автор показывал, что эти изменения оказались направленными против безопасности Великобритании, сводили на нет преимущества ее островного положения. «Наиболее жизненные центры Англии и прежде всего Лондон могут подвергнуться в течение нескольких часов убийственной воздушной атаке со стороны Европейского континента». Таков был конкретный прогноз, подтвердившийся, при всех, разумеется, исторических изменениях и перипетиях в следующие полтора десятилетия. Если вспомнить «битву за Англию» 1940 года, когда германская авиация смогла нанести тяжелейшие удары по столице Великобритании и другим ее центрам, суждения Троцкого можно воспринять как зловещее, но довольно точное предсказание будущего.
Другая проблема, которую автор стремился проанализировать, — все более активное участие Англии в европейских отношениях. Великобритания больше не в состоянии проводить политику «блестящей изоляции», от которой отказалась еще до мировой войны, отмечал автор, но после завершения войны вплетенность страны в европейскую политику и особенно в военные союзы превращает ее из «владычицы морей» просто в одну из крупных стран, которой приходится учитывать намерения и силы возможных партнеров и противников и не ввязываться в односторонние действия. Троцкий детально останавливался на опасности германской конкуренции, имея в виду возрождавшуюся промышленность Германии, преимущества немецкой техники и хозяйственной организации.
Критический антураж работы служил главной идее: дескать, дальнейший маршрут международной революции пролегает через Англию. Автор предполагал, что компартия сможет стать во главе рабочего движения, оговариваясь, что это произойдет лишь в том случае, если пролетариат окажется в непримиримом противоречии с бюрократией тред-юнионов и лейбористской партии. В этом выводе содержалась доля условности, ставившая под сомнение до этого непререкаемо высказанную главную мысль книги — о перспективе социалистической революции в Великобритании.
При всех противоречивых оценках, непоследовательности выводов эта работа рядом разных политических групп признавалась ценной, чему способствовали обширные документальные и статистические материалы книги.
В теоретическом отношении книга «Куда идет Англия?» должна была послужить точкой опоры для модифицированной применительно к новым условиям концепции перманентной революции, противопоставляемой сталинской теории социализма в одной стране. Практически работа призвана была способствовать обоснованию позиций Троцкого в дискуссии с партийным большинством, с лидерами Политбюро в следующие два года, когда сложилась объединенная оппозиция.
В то время, когда эта оппозиция формировалась, в мае 1926 года, как раз после окончания массовой политической забастовки в Великобритании, являвшейся выражением солидарности со стачкой углекопов, Троцкий составил второй выпуск работы об Англии (предисловие к нему датировано 19 мая 1926 года).[932] Это издание было посвящено британским критикам предыдущего выпуска, который получил обширную прессу.
Во втором выпуске были помещены статьи известного философа Бертрана Рассела и одного из руководителей Независимой рабочей партии Г. Брейлсфорда, перепечатанные из британских изданий,[933] а также выдержки из статей и рецензий Р. Макдональда[934] и других авторов, опубликованных в британских и американских газетах и журналах.[935] За ними следовали ответы Брейлсфорду и Расселу.
Деятелю Независимой рабочей партии, написавшему, по словам Троцкого, «покровительственное предисловие» к его книге, он отвечал, что тот маскируется революционной фразой для борьбы против пролетарской революции, защищает демократические иллюзии и парламентский фетишизм. В то же время чувствуется, что Троцкий был польщен «неумеренными похвалами» литературной форме книги, высказанными Брейлсфордом, но резко отвечал на «умеренные порицания» ее содержания. Что же касается Рассела, то здесь полемика, по существу, отсутствовала. Троцкий негодовал по поводу убежденности критика, будто иностранец неспособен понять британские нравы, традиции и пр. Для манеры его статьи характерны такие выражения: «Мистер Бертран Рассел, философ в математике, математик в философии, аристократ в демократии и дилетант в социализме, счел долгом приложить свою руку, не в первый уже раз, к разрушению тлетворных идей, исходящих из Москвы и враждебных англо-саксонскому духу».[936] Особый гнев Троцкого вызывали слова Рассела о нем самом: «Большинство из нас предпочитает остаться в живых без него, чем умирать с ним».[937].
В предыдущие годы Троцкий отодвинул на второй план свой излюбленный лозунг социалистических Соединенных Штатов Европы как важнейшего элемента перманентной революции. В начале 1926 года, явно преждевременно полагая, что стабилизационные процессы капитализма подходят к концу и предстоят новые крупные пертурбации в капиталистическом мире, Троцкий счел необходимым этот лозунг восстановить, дополнив его требованием рабоче-крестьянского правительства.[938].
Трудно, правда, понять смысл этого второго лозунга по двум причинам. Во-первых, он фигурировал в документах Коминтерна уже с 1922 года, хотя носил формальный характер и был прикрытием столь же умозрительного лозунга пролетарской диктатуры. Во-вторых, Троцкий обусловливал сотрудничество с социал-демократами в таком правительстве массой оговорок, которые исключали какую-либо его реализацию.
Определенное внимание в это время привлекали проблемы Востока, особенно Китая, где развертывалась национальнодемократическая революция. Еще в пору временного примирения с большинством в партверхушке под руководством Троцкого, возглавлявшего соответствующую комиссию, был разработан документ «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии».[939] В документе подчеркивался решительный отказ от военной интервенции СССР в Китае, а также необходимость договариваться с господствовавшим в Маньчжурии генералом Чжан Цзолинем при сохранении аппарата КВЖД в руках советских сотрудников. Пройдет непродолжительное время, и вопрос о Китае станет одним из основных камней преткновения в борьбе объединенной оппозиции против сталинского курса.
Временное перемирие Троцкого со Сталиным и его группой подходило к концу. Глухие удары приближавшейся грозы в первой половине 1926 года начинали звучать все громче и громче.
