Лев Троцкий.

Глава 9. «СТАЛИН».

На пути к книге о Сталине.

Последние годы жизни Троцкого были в значительной степени заняты подготовкой крупной работы о советском вожде. Он ставил цель представить миру последовательную картину того, как провинциальный большевистский функционер, плохо знавший русский язык, не обладавший красноречием, смог стать диктатором в огромной стране и оказывать не только решающее воздействие на ее судьбы, но и существенно влиять на развитие всего мира.

К созданию сталинской биографии Троцкий шел примерно пятнадцать лет, с того времени, как между ним и Сталиным развернулась борьба за лидерство в правящей партии, то есть за потенциальное господство в стране, которую большевики избрали для грандиозного социального эксперимента.[1474] Вначале, правда, Троцкий не планировал создание сталинской биографии как специального труда. Он задумывал написать обширную работу о Ленине, к созданию которой несколько раз возвращался, но прерывал это занятие.

В декабре 1933 года с американским издательством «Дабблдей, Доран и K°» на книгу о Ленине даже был заключен договор и Троцкому начислен гонорар в сумме десяти тысяч долларов.[1475] М. Истмен ожидал рукопись для перевода на английский язык. В декабре 1934 года он писал Троцкому, что хотел бы видеть «Жизнь Ленина» в одном томе, даже если это будет объемистая книга, ибо американские читатели не покупают многотомных биографий.

Но Троцкий, обычно быстрый и плодовитый, с этой книгой не спешил. Он откладывал наброски, возвращался к ним, исправлял, писал новые фрагменты, но в завершенном виде написал только главы, посвященные раннему Ленину. Причины медлительности состояли не только в необходимости возвращаться к текущим делам — Троцкий умел сочетать публицистику и переписку с занятиями историей, о чем свидетельствует его объемная «История русской революции». Видимо, автора разъедали сомнения.

С одной стороны, он хотел осветить путь Ленина всесторонне (разумеется, в пределах марксистской парадигмы), а с другой — понимал, что далеко не все факты можно будет вписать в схему прямой преемственности: Ленин — Троцкий. Над «Историей русской революции» работать было проще, ибо описываемый период был временем его наиболее тесного единения с Лениным, он мог избирать сюжеты и повороты, в наибольшей степени соответствовавшие его интересам, и, наконец, 1917 год был началом его недолгого «звездного времени», и возвращение к нему на бумаге Троцкого особенно привлекало.

Сам он, вписавший немало страниц в книгу культа Ленина, испытывал к последнему противоречивые чувства, включавшие не только уважение, но и ревность, и раздражение. Нельзя было забыть неоднократных обменов злобными репликами в дооктябрьский период, полемику по профсоюзному вопросу в конце 1920-го — начале 1921 года, когда Ильичу ценой тайных сделок удалось одолеть Троцкого.

Из всего этого вытекали стремление «приземлить» Ленина в публицистике, сомнения по поводу мировоззрения юного Ленина (высказывалось мнение, что он примыкал к народникам), отвержение понятия «ленинизм» как теоретического учения — соображения вполне обоснованные, но не соответствовавшие идее сплочения «большевиков-ленинцев», которую он теперь исповедовал.

Троцкий понимал, что в действительности реальным преемником Ленина был не он сам, гордившийся своей начитанностью, прекрасным журналистским слогом, изяществом и внешней аргументированностью устных выступлений, которые, разумеется, вполне сочетались с приверженностью большевистскому догматизму и политиканству. Действительным продолжателем Ленина был низколобый грузин со злобными глазами, побитым оспой лицом, не умевший связно произнести несколько фраз по-русски и в то же время умело рассчитывавший предстоявшие ходы, готовый жертвовать всем во имя упрочения личной власти и почти всегда добивавшийся успеха.

На протяжении 1930-х годов внимание Троцкого все более сосредоточивалось на личности Сталина, и оно стало ведущим, когда в СССР разразился «большой террор». Выдвинув вначале мнение, что сталинская диктатура носит «бонапартистский» характер, Троцкий постепенно отодвинул «бонапартизм» на второй план, выдвинув на авансцену концепцию власти бюрократии. Автор во все большей степени видел в Сталине представителя административного слоя (не класса!), которому удалось захватить контроль над ходом революции и отвлечь ее от благородных целей.

Такой подход был Троцкому необходим по ряду соображений. Он позволял объяснить, почему серая личность Сталина смогла одолеть плеяду блестящих руководителей, прежде всего его самого. При помощи концепции бюрократизма можно было попытаться объяснить процессы, происходившие в СССР, не выходя за пределы марксистской догматики. Этот подход вписывался в схему перманентной революции и позволял утверждать, что революция в России не была поддержана на Западе, не превратилась в непрерывную из-за усталости пролетариата, что привело к бюрократическому перерождению, воплотившемуся в сталинскую власть. Представление о Сталине как «продукте машины» позволяло высказать надежду, что при благоприятных условиях, причем каких именно — война, революция на Западе и пр. — он не предрекал, СССР сможет вновь стать «социалистической» страной в полном смысле слова. Троцкий рисовал Сталина лишь как представителя анонимных бюрократических сил, недооценивал относительно независимую его роль и поддержку власти диктатора из небюрократических социальных источников. Такая постановка вопроса не давала возможности понять всю совокупность сталинского террора, ибо он был направлен против разнообразных сил и групп, включая саму бюрократию. Правда, Троцкий, оценивая Сталина как «продукт машины», был внутренне противоречив. Он часто вырывался за пределы зашоренности и политической целесообразности. Ненависть к «кремлевскому горцу» вступала в конфликт с «социологическим» объяснением сталинизма, делала более острой оценку фактов, связанных с формированием и функционированием личной власти.

Троцкий был первым автором, который во всеоружии фактов, целеустремленно и последовательно приступил к разоблачению политики советского диктатора, не пренебрегая его личными качествами и этапами личного развития, а учитывая и даже порой заостряя их. Полагая, что Сталин был «продуктом машины», Троцкий в то же время считал саму эту машину порождением сталинской воли.

Сильной стороной его критики было отличное персональное знакомство с коридорами, тупиками и лабиринтами кремлевской власти и ее носителями, в числе которых некогда находился он сам, прежде всего хорошее личное знакомство и знание особенностей характера, поведения, привычек, быта того лица, которое теперь становилось главным героем его произведений.

Фиксация личных черт Сталина, в частности его жестокой мстительности, причем фиксация многократная, свидетельствовала, что эта личность являлась для Льва Давидовича не просто «продуктом машины», но таким продуктом, который был наделен специфическими личными чертами и особенностями. И все же, отлично понимая сущность качеств Сталина, которые особенно четко проявились в конфликте генсека с больным Лениным (Троцкий был первым автором, публично рассказавшим об этом конфликте на базе сохраненных им документов[1476]), Лев Давидович вновь и вновь характеризовал Сталина преимущественно как посредственность (правда, иногда как «гениальную посредственность»), своеобразное статистическое среднее, фигуру, порожденную бюрократией.

В такой оценке, помимо приверженности теоретическим схемам, сохранялось, в какой-то мере подавляемое, но все же просвечивавшее через ткань каждого опуса, посвященного Сталину, стремление унизить главного противника, внушить себе чувство утешения, что, мол, не Сталин персонально, а объективно сложившийся исторический процесс в России, анонимно действовавшие социальные силы обыграли его курс на мировую революцию, отрешили от власти, а затем отправили в изгнание. Впрочем, унизить Сталина Троцкий, казалось бы, мог только перед горсткой своих единомышленников, находившихся, как и он, в эмиграции или же постоянно проживавших вне пределов СССР.

С весны 1938 года Троцкий почти полностью сосредоточился на подготовке книги о Сталине. По его просьбе единомышленники в разных странах (или те, кто представлялся таковыми) помогали в сборе фактических данных. Особенно часто он прибегал к содействию сотрудников «Бюллетеня оппозиции», продолжавшего выходить в Париже после гибели Льва, — Лилии Эстрин и провокатора Марка Зборовского. Последний охотно выполнял задания Троцкого, стремясь приблизиться к нему, заслужить благодарность, столь необходимую для закрепления своих позиций во враждебной среде.

Переписка Троцкого с Парижем и Нью-Йорком дает представление, насколько скрупулезно работал он над своим трудом в отличие от предшествовавших авторов. Первая информация, что Троцкий занялся новой работой, появилась 15 апреля 1938 года. Он писал в редакцию «Бюллетеня оппозиции»: «В ближайшие два-три месяца вы не должны ждать от меня новых больших статей. Я обязался в течение ближайших 18 месяцев написать книгу о Сталине… Все мое время, по крайней мере, в течение ближайших месяцев, будет посвящено этой работе… Книга будет носить исторический, биографический и психологический характер, а не теоретико-полемический».[1477] Насчет последнего Троцкий пытался ввести в заблуждение прежде всего себя самого, ибо он должен был стать совершенно другим человеком, чтобы не писать «теоретико-полемической» работы.

И в этом, и в следующих письмах, адресованных как Л. Эстрин и М. Зборовскому, так и американскому стороннику Аби Кагану, проживавшему в Нью-Йорке, Троцкий бомбардировал адресатов просьбами о литературе, о комплектах советских газет и журналов и т. д.[1478] В США материалы для Троцкого подбирала также Рая Дунаевская, являвшаяся в 1937–1938 годах его секретарем, а позже под именем Раэ Спигел ставшая одним из руководителей Социалистической рабочей партии.[1479].

Новые письма свидетельствовали, что работа плодотворно продвигалась. 4 июля Троцкий, делясь результатами изысканий, с удовлетворением и с оттенком волнения сообщал Л. Эстрин: «Я нашел юридическое подтверждение того, что Сталин в молодости был тесно связан с Иремашвили.[1480] Это обстоятельство имеет огромное значение для первых глав моей работы.

Я начинаю с беспокойством спрашивать себя, все ли выписано из книги Иремашвили, что представляет интерес».[1481].

Следовали новые и новые его задания, хотя Троцкий испытывал чувство неловкости перед людьми, беззаветно отдававшими массу сил работе, которая должна была выйти только под его именем. Настроения и чувства Троцкого были рельефно переданы в его письме в Париж от 21 ноября 1938 года: «Дорогие друзья! Вы прислали мне, в числе многих других ценных материалов, библиографию по вопросам гражданской войны. В сущности, это единственный вопрос, в области которого я остаюсь плохо вооружен. В «Истории Коммунистической партии»,[1482] которую вы мне прислали (большое спасибо), есть по поводу гражданской войны целый ряд новых, совершенно фантастических легенд и вымыслов. Мне придется посвятить гражданской войне большую главу, если не две. Было бы крайне желательно, чтобы вы сами прочитали те главы «Истории», которые относятся к гражданской войне, отметили наиболее выдающиеся вымыслы и подобрали опровергающие их материалы. Я понимаю большие размеры этой работы… В вашем библиографическом справочнике есть такие указания по поводу книг и статей, посвященных гражданской войне: «ничего о Сталине», «очень много о Троцком». Желательно было бы из этого «очень многого» дать хотя бы кое-что. Крепко жму руку. Ваш Л. Д.».[1483].

В начале 1939 года энергичный напор на французских помощников продолжался. Троцкий просил просмотреть стенограммы съездов ВКП(б), выделив выступления Сталина, полемику с ним и вообще все, что касалось его деятельности. Автора будущего труда волновал вопрос о документальном подтверждении советского «термидора» и роли Сталина в нем. Троцкий просил собирать «отдельные данные, штрихи, намеки, факты, эпизоды», рассеянные в разного рода статьях и книгах, добавляя, что «даже отдельные мелочи могут послужить в высшей степени важной опорой» для верной характеристики всего периода.[1484].

Н. И. Седова позже вспоминала, что ее супруг первоначально рассчитывал быстро написать ходовую книгу и получить за нее приличный гонорар. Но, начав работу, он настолько увлекся биографией главного противника, что несколько раз пропускал сроки сдачи рукописи. Троцкий не раз говорил в кругу близких, что предпочел бы писать о ком-либо совершенно другом, например о дружбе Маркса и Энгельса,[1485] но реальные действия автора явно не соответствовали этим заявлениям, если они действительно имели место и Седова не напутала.

Основной текст первого тома был завершен к началу августа 1939 года. Но со второй половины года Троцкий работал над биографией Сталина медленнее и неохотнее, а затем почти прекратил это занятие. 30 декабря 1939 года он отправил американскому переводчику Чарлзу Маламуту «окончание главы о 1917 годе», завершив подготовку дооктябрьской части, и обещал выслать главу о Гражданской войне через две недели.[1486].

Однако эта глава так и не была отправлена. Больше никакого готового материала Маламут не получил. Время от времени Троцкий возвращался к работе, корректировал написанное, писал новые фрагменты, пытался состыковать их. Куски текста он склеивал. В результате возникали многометровые бумажные ленты, над которыми предстояло работать. Такая манера возникала у Троцкого постепенно, но при подготовке «Сталина» стала доминирующей. Длинные склеенные полосы, состоявшие из цитат и заметок, были первым вариантом рукописи, куда затем вносились исправления и дополнения. В результате возникал второй вариант. И только затем создавался окончательный текст, который автор то ли диктовал машинистке, то ли писал от руки.

В начале 1940 года работа была прервана. Правда, Троцкий продолжал внимательно следить за сталинской политикой, но его отклики на курс советского диктатора не были в полном смысле слова материалом для биографии, хотя в том случае, если бы он имел возможность в будущем возобновить работу над ней, могли бы послужить базой для соответствующих глав.[1487].

Уже после гибели Троцкого переводчик и редактор книги Ч. Маламут закончил работу над имевшимися у него материалами. В их числе были семь завершенных глав, охватывающих период до октября 1917 года (из них Троцкий успел проверить английский перевод шести глав), огромная масса черновых, частично повторяющихся бумаг, некоторые из них содержали пометки, что тот или иной сюжет следует развить. Весь материал, начиная с Октябрьского переворота 1917 года, Маламут скомпоновал из черновиков и других текстов, которые были ему переданы Н. И. Седовой. Точно так же из отдельных фрагментов было составлено предисловие. В таком виде первое издание «Сталина» было подготовлено к выпуску на английском языке в 1941 году.

Работа была готова к сдаче в производство, когда в декабре 1941 года Япония напала на Перл-Харбор, и США вступили во Вторую мировую войну. В этих условиях издательство «Харпер и Братья» сочло целесообразным «не дразнить гусей» и отложило на неопределенный срок издание книги о личности, становившейся главным союзником лидеров западных держав во всемирной мясорубке. Только в марте 1946 года, когда стала зарождаться холодная война, издательство сочло, что «эта биография, содержащая материал исторической важности, должна быть опубликована в соответствии с предыдущими обязательствами».[1488].

Это малозаметное сообщение было датировано 15 марта, то есть почти сразу после того, как отставной британский премьер Уинстон Черчилль произнес в присутствии президента США Гарри Трумена знаменитую речь в Фултоне 5 марта 1946 года, в которой возвестил, что над Восточной Европой опустился «железный занавес».[1489] Теперь можно было выпускать книгу о бывшем союзнике, не оглядываясь на дипломатический этикет. Более того, книга сулила издательству немалые дивиденды, становясь сенсационной.

Неоконченный двухтомник.

Я не считаю целесообразным передавать содержание труда Троцкого, с которым настоятельно рекомендовал бы ознакомиться читателю. Тем не менее полагаю необходимым обратить внимание на основные задачи и концепции книги.

Создавая труд о своем главном политическом противнике и личном враге, Троцкий стремился соблюсти максимум объективности в подборе фактов и, как он утверждал и скорее всего верил этому утверждению, также в их оценке. Но если с первым следует согласиться — в книге можно встретить лишь незначительные мелкие неточности, то о втором говорить не приходится. Работа являлась ярким политическим документом, до предела заостренным публицистическим произведением.

Автор упоминал материалы, в которых шла речь о Сталине как о провокаторе, выдававшем полиции и тюремным властям отдельных революционеров, вставших на его пути. В принципе отвергая факт секретного сотрудничества будущего диктатора с властными структурами царской России, Троцкий показывал, что такого рода слухи имели определенную психологическую подоплеку. Предопределялась она характером Сталина, его замкнутостью, стремлением оказаться на заднем плане во время наиболее значительных партийных акций, чреватых возможными пагубными последствиями, например в случае ограбления транспорта с крупными денежными суммами в Тифлисе летом 1907 года.

Автор показал второстепенную роль своего героя в 1917 году, его быстрый поворот от союза с умеренными большевиками, в частности с Каменевым, к экстремизму, как только Сталин ощутил, что курс Ленина на «перерастание» революции в «социалистическую» одерживает верх в партии. Оставаясь на втором плане, показывал автор, Сталин становился одним из соратников Ленина, а после ухода последнего в подполье в связи с угрозой ареста оказался временно на первом плане, в частности во время Шестого партсъезда в конце июля — начале августа 1917 года. Впрочем, он вновь отходил на второй план в октябрьские дни, когда слишком «высовываться» стало крайне опасно, а решающую роль в проведении большевистского переворота сыграл петроградский Военно-революционный комитет во главе с самим Троцким.

В 1917 году Коба, по оценке Троцкого, в значительной степени освободился «от провинциализма, если не в привычках и нравах, то в масштабах политического мышления». «Он стал признанным членом штаба партии, которую массы несли к власти. Он перестал быть Кобой, став окончательно Сталиным». Этими итоговыми и в то же время вводными к дальнейшему изложению словами завершался первый том.

Весь анализ послеоктябрьского развития Сталина — это стремление показать, как властью в России постепенно овладевала чиновничья номенклатура, все более превращавшаяся в правящий слой.

Во втором томе обращают на себя внимание обширные экскурсы в дооктябрьский период. Троцкий пытается объяснить это «оптико-психологическим феноменом» — человек «начинает отбрасывать от себя тень в свое собственное прошлое». Вряд ли в такой констатации можно найти серьезное обоснование, чтобы вновь обращаться к сюжетам, уже подробно освещенным в первом томе. Представляется, что причины были намного проще — Троцкий торопился с подготовкой первого тома, а теперь обнаруживал важные пробелы, которые стремился восполнить.

Материалы второго тома имеют значительно больший мемуарный компонент, нежели первый, где личные впечатления незначительны хотя бы в силу того, что автор и его герой не были знакомы до поздней весны 1917 года (такой социал-демократический авторитет, каковым был Троцкий уже в начале века, не обратил внимания на Пятом съезде на мелкого кавказского «комитетчика»). В томе же, посвященном послеоктябрьскому периоду, конфликт Троцкого и Сталина является одной из главных тем уже в силу того, что внутренняя борьба в партийно-государственной элите с 1923 по 1927 год велась именно вокруг этих фигур.

Большое внимание в этом томе он уделил периоду Гражданской войны. Троцкий вначале даже разделил этот период на две главы, рубежом между которыми стала весна 1919 года — первое наступление генерала Юденича на Петроград. Именно так построено изложение в американском издании, подготовленном Ч. Маламутом.[1490] Но позже автор решил сконцентрировать изложение в одной главе.

Ввиду того, что Троцкий был в то время наркомвоенмором, что именно на протяжении всех лет Гражданской войны возник и развивался серьезный личностный конфликт между ним и Сталиным, из которого в значительной степени выросли дальнейшие столкновения, в этой главе (она в наибольшей степени была подготовлена к печати из всех разделов послеоктябрьского периода) особенно большой удельный вес занимают воспоминания, подкрепленные упоминанием, цитированием документов и иногда полным текстом вплоть до номеров писем или приказов.

К Троцкому не относится известное ироническое высказывание «врет, как очевидец». Он прилагал силы, чтобы по возможности объективно осветить путь Сталина в Гражданской войне. Разумеется, полностью отказаться от субъективизма было невозможно. Местами автор сгущал краски, например, относя Сталина к категории «великих князей», которым позволительно было нарушать порядок, декреты и пр. Но в действительности все дело заключалось в том, что больший беспорядок, нежели царивший в стране в те годы, придумать было трудно, и в этом отношении Сталин мало чем отличался от других боссов, включая Ленина и самого Троцкого.

Следующая важная тема тома — вхождение Сталина в высший эшелон власти. Здесь Троцкий обращался к многочисленным личностным параллелям. Он полагал, что официальное приравнивание Сталина к Ленину — «просто непристойность». Более того, при сопоставлении Сталина как личности с Гитлером или Муссолини преимущество оказывалось на стороне последних. Разумеется, речь идет не о содержании идей, которые лежали в основе коммунистического, фашистского и национал-социалистического режимов. Троцкий полностью остается на стороне коммунизма. Но в отношении поведения — инициативности, способности мобилизовать массы, нахождения путей влияния на различные слои — преимущество, по его мнению, не на стороне Сталина. Троцкий был первым автором, который, включив сталинский период в сферу тоталитаризма (напомним, что он отвергал характеристику ленинского этапа как тоталитарного), пошел даже далее этого, позволив себе совершенно неслыханную для коммуниста крамолу — сопоставление личностей наиболее видных в то время тоталитарных диктаторов Сталина, Гитлера и Муссолини.

Кратко остановившись на обстоятельствах назначения Сталина генеральным секретарем партии после Одиннадцатого съезда (1922), Троцкий дает представление о тех организационных формациях, которые генсек использовал, чтобы сосредоточить в своих руках личную власть («необъятную власть», по словам Ленина) и отстранить от власти главного соперника, каковым был сам автор.

Речь идет о «тройке» (Сталин, Зиновьев, Каменев), в которой Сталин по сути дела диктовал решения. Упоминается о «семерке» (шесть членов Политбюро, то есть все члены этого органа, кроме Троцкого, плюс председатель ЦКК РКП(б) В. В. Куйбышев), проводившей тайные от Троцкого заседания и координировавшей кампанию по его оттеснению. Так «тройка» и «семерка» породили в лице Сталина «туза». Образы пушкинской «Пиковой дамы» получили, таким образом, потрясающее и зловещее политическое воплощение в советско-большевистских реалиях середины 1920-х годов.

Так Троцкий приходил к главному выводу о причинах и характере установления единоличной власти Сталина. Сталин был в известном смысле «серой посредственностью» (впрочем, автор тут же оговаривается — его герой, возможно, только казался таковой, ибо обладал «исключительными чертами характера»), Для выражения этих черт были необходимы «исключительные условия». Таковые сложились при становлении «политической реакции», возникшей после величайшего напряжения в годы Гражданской войны. Именно теперь сталинские черты: упрямство, хитрость, беспощадность вместе с узостью кругозора — превратили его в вождя новой аристократии.

Этот вывод автор стремился проиллюстрировать социологическими и конкретно-историческими соображениями. Он пытался дать весьма сомнительную интерпретацию борьбы Сталина и возглавляемой им бюрократии против «правых» — группы Бухарина, Рыкова и Томского, выступавших за умеренную политику в деревне и предостерегавших против «сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса». Эту борьбу Троцкий трактует как конкуренцию между бюрократией и мелкой буржуазией «за прибавочный продукт народного труда», оставляя в стороне существо дела — сталинскую «революцию сверху», завершившую после уничтожения миллионов крестьян становление тоталитарной системы, того насильственного режима, который превратил в фактических крепостных не только крестьянство, но и все население огромной страны.

Лишь отдельные зарисовки Троцкий успел сделать касательно кровавой расправы с подлинными и мнимыми врагами режима, с бывшими конкурентами и идейными противниками, с сотнями тысяч аполитичных людей, в отношении которых проводилась своеобразная «децимация» (то есть расстрел каждого десятого). Причины «большого террора», сущность кровавого замысла Сталина автор рассмотреть не успел.

В то же время в связи с третьим московским «открытым» судебным фарсом (март 1938 года), на котором в числе обвиняемых фигурировал бывший всесильный нарком внутренних дел Г. Г. Ягода, Троцкий останавливается на вопросе, который беспокоил его много лет. Дело в том, что Ягоду обвиняли, в частности, в организации убийства Максима Горького и других лиц при помощи ядов. Это приводило автора к рассуждениям об использовании ядов советскими спецслужбами еще в 1920-е годы. Следуют мемуарные фрагменты по поводу просьбы больного Ленина к Сталину снабдить его ядом. Последний сам поведал об этом на встрече членов Политбюро, которые решили вопрос отрицательно. Не обвиняя Сталина в отравлении Ленина, биограф рассуждает о зловещих качествах Сталина, которые побудили узника в Горках обратиться с подобной просьбой именно к нему…

В лексикон Троцкого к концу 1930-х годов, в том числе в книгу «Сталин», вошла категория «тоталитарная власть» для обозначения характера сталинского политического правления. В то же время Лев Давидович был решительно против распространения концепции тоталитаризма на период до ухода Ленина из политической жизни (то есть до конца 1922 года), хотя объективный анализ должен был убедить его, что тоталитарная система (именно система, а не только власть) начала формироваться со времени Октябрьского переворота 1917 года, что первыми ее носителями были Ленин и сам Троцкий вкупе с другими большевистскими лидерами, включая Сталина, но что тоталитаризм не был застывшим феноменом, а получил свое наиболее полное воплощение, стал развитой системой действительно со времени, когда сложилось сталинское единовластие.

Троцкий не был последователен и в том отношении, что считал тоталитаризм формой власти, то есть ставил знак равенства между тоталитаризмом и авторитаризмом, тогда как на деле тоталитаризм являлся не только характеристикой власти, но определял все сферы общественной жизни, включая экономику, политику, идеологию, духовную сферу и даже в определенной степени личную жизнь людей.

Согласиться с таким пониманием тоталитаризма Троцкий не мог никак, ибо в этом случае он должен был бы призвать не только к политической, но и к социальной революции в СССР, которая призвана была бы смести с лица земли проявления тоталитаризма во всех сферах жизнедеятельности общества. Именно на этой почве в последние годы жизни Троцкого у него возникли серьезные расхождения с рядом бывших сторонников, которые пришли к выводу о перерождении СССР в буржуазное государство, существовании там государственного капитализма, необходимости полного разрыва с СССР.

Такой подход для Троцкого был недопустим, ибо он не просто ставил под сомнение, но отвергал всю его деятельность в СССР и в эмиграции, превращал его в «ренегата». Более отвратительного образа коммунистическая мифология, кажется, не смогла создать, хотя с точки зрения нормальной логики переход из одной партии в другую, связанный с совершенствованием или изменением позиций, — вполне естественный этап биографии политического деятеля, не упорствующего в повторении азов.

Призывая возвратиться к истинному ленинизму, Троцкий видел себя единственным высшим законным носителем этого учения, прямым последователем Ленина. Другими словами, как и Сталин, он видел себя «Лениным сегодня». Сам же Сталин, герой последней книги Троцкого, представляя своего основного оппонента как некоего дьявола, исчадие ада, виновника всех трудностей, переживаемых СССР, как зловещую тень, маячившую за спиной всех врагов, почти исключительно вымышленных, прилагая усилия к организации убийства Троцкого в начале Второй мировой войны, по сути дела, поднимал его на собственный уровень. Оба они как бы уподобляли себя древним богам, казнившим и миловавшим человеческие массы по собственной прихоти.

В противовес Сталину и в то же время в симметрии с пропагандистской мишурой последнего, Троцкий оправдывал в своей книге почти все, что делалось при Ленине. Я употребил выражение «почти все», ибо были моменты, по которым выражалось мягкое несогласие с действиями Ленина. Троцкий, например, осторожно критиковал резолюцию «О единстве партии», навязанную Лениным Десятому съезду РКП(б) (1921), которая положила конец внешнему подобию демократии в большевистской среде.

При всей своей субъективности труд Л. Д. Троцкого занимал выдающееся место в историографической оценке Сталина и сталинизма.

Сталин в последних статьях Троцкого.

Работая над книгой о Сталине, Троцкий продолжал писать политико-публицистические статьи, посвященные текущим событиям, международной ситуации, задачам своих сторонников.

Сложилось так, что теперь и в публицистике наибольшее место занял его главный политический противник. Связано это было, во-первых, с тем, что исключительно важный не только политически, но и лично для Троцкого третий и последний «открытый» судебный процесс в Москве состоялся в марте 1938 года, когда контрпроцесс был уже позади. Во-вторых, в условиях назревавшей, а затем начавшейся Второй мировой войны позиция СССР привлекала всеобщее внимание, и оно сосредоточивалось на фигуре, определявшей курс огромной страны. В-третьих, работая над биографической книгой, Троцкий невольно переносил направленность этого труда на материалы, которые готовил для газет и журналов. Наконец, в мексиканском изгнании у Троцкого вновь пробудился интерес к мемуаристике, что было связано с приближавшейся старостью, а в воспоминаниях он вновь обращался к драматическим сюжетам, в которых особенно часто на первый план выходило лицо, обыгравшее его в политических баталиях.

Первым из публицистических откликов на московские процессы и роль в них Сталина, на итоги контрпроцесса, на повторявшиеся упреки в аморальности коммунистов явилась обширная статья, которую Троцкий посвятил памяти своего старшего сына, назвав ее «Их мораль и наша».[1491] В ней шла речь о традиционном коммунистическом тезисе — о классовой обусловленности нравственности, кризисе демократической морали в принципе. Но на деле это была работа о другом — об аморальности высшего советского руководства и тех проповедниках общечеловеческой морали на Западе, которые поддерживали Сталина и его клику. «Раболепство, лицемерие, официальный культ лжи, подкуп и все другие виды коррупции начали пышно расцветать в Москве уже в 1924–1925 гг. Будущие судебные подлоги открыто готовились на глазах всего мира. В предупреждениях недостатка не было. Однако «друзья» не хотели ничего замечать». И далее шла панорама этих сталинских «друзей» — начиная с продажного журналиста Дюранта и кончая действительно большим писателем Ролланом.

Троцкий внимательно следил за «процессом 21-го», который был обозначен Сталиным как суд над «право-троцкистским блоком». Спектакль разыгрывался 2–13 марта 1938 года. По мнению наблюдателей, это была наиболее важная судебная трагикомедия, ибо главными обвиняемыми являлись крупнейший большевистский теоретик и идеолог Н. И. Бухарин, бывший председатель Совнаркома СССР А. И. Рыков, когда-то секретарь ЦК партии, а в последние годы заместитель наркома иностранных дел H. Н. Крестинский и «легендарный большевик»[1492] X. Г. Раковской, в течение многих лет друг Троцкого.

Тотчас после начала суда, 3 марта, Троцкий написал статью о нем для газеты «Нью-Йорк таймс», которая была опубликована на следующий день.[1493]4 марта он дал интервью представителю агентства «Гавас», в котором показал фальшь главных обвинений и по адресу подсудимых, и в отношении себя самого.[1494] В следующие дни одна за другой писались статьи об общих задачах этого процесса и его деталях, о людях, которых Троцкий хорошо знал и которые теперь были обречены на гибель от рук кремлевского убийцы.

Апрельский номер «Бюллетеня» открывался передовой статьей «Каин Джугашвили идет до конца», написанной Троцким 17 марта.[1495] Столь резких, исполненных ненавистью публикаций о Сталине Троцкий ранее себе не позволял. «Из-за спины «великого» Сталина глядит на человечество тифлисский мещанин Джугашвили, ограниченный и невежественный пройдоха. Механика мировой реакции вооружила его неограниченной властью. Никто не смеет критиковать его и даже подавать ему советы… Подсудимые, из которых большинство выше обвинителей несколькими головами, приписывают себе планы и идеи, порожденные гением современного Кречинского и разработанные кликой гангстеров… А за стеной Каин Джугашвили потирает руки и зловеще хихикает: какой трюк он придумал для обмана солнечной системы!».

Троцкий был чрезмерно оптимистичен, полагая, что вокруг «Каина» накапливается народная ненависть. В статье отвергался террористический акт как средство расправы с диктатором. «Поскольку вообще нас может занимать личная судьба Сталина, мы можем лишь желать, чтоб он пережил крушение своей системы. Ждать ему придется не так уж долго. Победоносные рабочие извлекут его и его сотрудников-гангстеров из-под обломков тоталитарной мерзости и заставят их сдать на действительном суде отчет о совершенных им злодеяниях».

Как и в других случаях, Троцкий оставался романтиком и утопистом. Души миллионов людей в СССР наполняла не сознательная ненависть к диктатору, а смертельный страх, смешанный с преклонением толпы перед божеством во плоти, вершителем их судеб. Но и в судьбе Троцкого эта его работа не могла не сыграть зловещей роли. Сталин ее, безусловно, прочитал, подчеркивая, видимо, как он привык, цветными карандашами наиболее яркие моменты. Статья, написанная тогда, когда «большой террор» подходил к концу, и «дьявол во плоти», стоявший за спиной всех злодеев, переставал быть ему необходим, явно ускорила решение о переходе от общего замысла убийства Троцкого к реализации этого проекта.

Особое место в публицистике Троцкого последнего года жизни, посвященной внешнеполитическим поворотам Сталина, отводилось советско-германским отношениям. В этом вопросе автор был беспощаден и разоблачителен, проявляя в то же время высокую степень проникновения в глубинную сущность дипломатической активности обоих «заклятых друзей». Отмечалось, что Сталину было присуще восторженное отношение к Гитлеру еще со времени «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года, когда фюрер расправился с внутренней оппозицией в нацистской партии. Лидер альтернативного коммунистического течения был в числе тех немногих наблюдателей, которые отметили поворот Сталина к сближению с Гитлером с момента произнесения отчетного доклада на Восемнадцатом съезде ВКП(б) в марте 1939 года.

Анализу международного раздела этого доклада Троцкий посвятил емкую статью «Капитуляция Сталина», опубликованную во многих странах.[1496]«Отказ от политики «союза демократий», — говорилось в ней, — дополняется немедленно униженным пресмыкательством перед Гитлером и усердной чисткой его сапог. Таков Сталин!» Троцкий, правда, был осторожен. Он не делал окончательного вывода, опирается ли доклад Сталина на достигнутое соглашение с Гитлером или это пробный шар. Склонялся он ко второму варианту, и, как свидетельствуют опубликованные через много лет документы,[1497] был в этом вопросе полностью прав.

В следующих статьях автор показывал, как Сталин стал «адъютантом Гитлера» после заключения договора о ненападении 23 августа 1939 года.[1498] Хотя Троцкий не знал о дополнительном секретном протоколе, разделившем сферы господства в Восточной Европе, он понимал, что такое соглашение существует. Для этого не нужно было быть особо тонким наблюдателем. На глазах у всего мира происходила совместная агрессия Германии и СССР против Польши, а затем аннексия Советским Союзом балтийских государств, а также Бессарабии, Северной Буковины и части территории Финляндии. Все эти события никак не могли произойти без какой-то дипломатической договоренности на весьма высоком уровне, тем более что раздел Польши был постфактум зафиксирован советско-германским договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года, ставшим достоянием мировой печати.

Троцкий показывал, что роль Сталина в союзе с Гитлером была вспомогательной, что Гитлер по собственной воле предоставил Сталину свободу действий в отношении балтийских стран и Финляндии. Причины же вступления Сталина в союз с фюрером Троцкий видел в том, что СССР не может вести большую войну, что таковая война неизбежно вызовет глубокую реакцию со стороны народа и поэтому Сталин стремился уклониться от большой войны. Тем не менее в публикуемых статьях он высказывал убеждение, что война Германии против СССР была неизбежной, что, все более ощущая это, Сталин в 1940 году стал давать понять западным деятелям, что при известных условиях он «может пересесть на другого коня».

Троцкий стремился не быть вульгарным догматиком. Изучение суровых мировых реальностей порой заставляло его поставить под сомнение утопические схемы. В статье «СССР в войне» он делал поразительное допущение: «Если бы международный пролетариат, в результате опыта всей нашей эпохи и нынешней новой войны, оказался неспособен стать хозяином общества, то это означало бы крушение всяких надежд на социалистическую революцию, ибо никаких других более благоприятных условий для нее нельзя ждать». «Как ни тяжела эта вторая перспектива, но, если бы мировой пролетариат действительно оказался неспособен выполнить миссию, которую возлагает на него ход развития, не осталось бы ничего другого, как открыто признать, что социалистическая программа, построенная на внутренних противоречиях капиталистического общества, оказалась утопией».[1499].

И тем не менее такого рода допущения он отбрасывал, буквально стряхивал с себя эту непосильную ношу, вновь возвращался к утопической перспективе низвержения советской бюрократии и международной пролетарской революции. «У нас нет в настоящий момент, — писал он в этой же статье, — никаких оснований менять нашу принципиальную позицию по отношению к СССР».[1500].

Шли годы, коренным образом менялась обстановка в мире, одни судьбоносные события сменялись другими, но Троцкий продолжал внушать своим последователям все те же ультрареволюционные утопические задачи, которые проповедовал в русской революции почти за четверть века до этого.