НИКОЛАЙ I.

Глава вторая ГОСУДАРЬ: НА СЛУЖБЕ РОССИИ. «Я долг святой исполнил, и Бог помог мне…»: Династический кризис.

Когда Александр I подготовил документы о передаче престола Николаю Павловичу, князь А. Н. Голицын обратил его внимание на «неудобство», которое может возникнуть, «когда акты, изменяющие порядок престолонаследия, остаются на столь долгое время не обнародованными и какая может родиться от того опасность в случае внезапного несчастия». Император после минутного молчания показал на небо и тихо сказал: «Будем же полагаться в этом на Господа. Он лучшим образом сумеет все устроить, нежели мы, слабые смертные». Действительно, старший брат просчитал все, кроме неожиданной смерти в Таганроге.

В первый день осени своего последнего года жизни, 1 сентября 1825 года, Александр I выехал из Царского Села в Таганрог, куда прибыл 13 сентября. Через десять дней к нему присоединилась императрица Елизавета Алексеевна, местом пребывания которой, в связи с прогрессирующей чахоткой (туберкулезом), был определен этот небольшой город на берегу Азовского моря. От лечения за границей и в Крыму отказались из-за лихорадки; кроме того, Таганрог с его сухим климатом по каким-то внутренним убеждениям императрицы был предпочтительнее. Между супругами, по наблюдениям современников, установились доверительные отношения. Правда, пребывание в Таганроге омрачило письмо А. А. Аракчеева с известием об убийстве в Грузине дворовыми графа его любовницы-домоправительницы А. Ф. Минкиной, полученное 22 сентября. Не спрашивая императора, Аракчеев передал все дела генерал-майору Эйлеру «по тяжкому расстройству здоровья». Неделей раньше поступил донос унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка И. В. Шервуда о замыслах на цареубийство среди членов тайного общества. По свидетельству Николая Павловича, Александру I еще в 1818 году «сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство…». Этой и последующей информации о тайных обществах тогда не придали значения. После же своего последнего путешествия в Крым, состоявшегося 20 октября — 5 ноября, заболевший в дороге Александр Павлович почти не вставал с постели. Многие вспоминают, что он боялся принимать лекарства, опасаясь быть отравленным заговорщиками. Не потому ли камешек, случайно попавший в сухарь, вызвал целое расследование. Александр Павлович не доверил его генерал-адъютанту П. М. Волконскому, которого назвал «старой бабой», а поручил расследование начальнику Главного штаба И. И. Дибичу. В ночь с 13 на 14 ноября в развитии болезни наступил критический момент. 19 ноября в 10 часов 52 минуты Александр Павлович скончался.

Н. И. Шениг вспоминал: «20 числа, князь Волконский, Дибич, Чернышев присутствовали при вскрытии тела, которое делали Виллие, Тарасов и другие доктора. Все тело найдено здоровым, только в голове нашли 5 унций воды… Перед концом он чувствовал страдания, при последних минутах просил у государыни прощения и умер, держа ее руку в своей… 21 ноября поутру в 9 часов, по приказанию Дибича, отправился я, как старший в чине… для присутствия при бальзамировании тела покойного государя. Вошед в кабинет, я нашел его уже раздетым на столе, и четыре гарнизонных фельдшера, вырезывая мясистые части, набивали их какими-то разваренными в спирте травами и забинтовывали широкими тесьмами. Доберт и Рейнгольд с сигарами в зубах варили в кастрюльке в камине эти травы. Они провели в этом занятии всю ночь, с той поры как Виллие вскрыл тело и составил протокол. Череп на голове был уже приложен, а при мне натягивали кожу с волосами, чем немного изменилось выражение черт лица. Мозг, сердце и внутренности были вложены в серебряный сосуд, вроде сахарной большой жестянки с крышкою, и заперты замком. Кроме вышесказанных лиц и караульного казацкого офицера, никого не только в комнате, но и во всем дворце не было видно. Государыня накануне переехала в дом Шахматова. Доктора жаловались, что все разбежались и что они не могут даже добиться чистых простынь и полотенец… По окончании бальзамирования одели государя в парадный общий генеральский мундир с звездою и орденами в петлице…».

В Петербурге только 25 ноября узнали о смертельной опасности жизни государя, что сразу же привело к династическому кризису. Историк М. М. Сафонов пишет: «Александр I, державший под контролем династическую ситуацию, мог бы царствовать как угодно долго. Но случилось непредвиденное: царь скончался, не дожив и до 48 лет. Известие о том, что Александр находится при смерти… положило начало борьбе за престол трех претендентов: вдовствующей императрицы Марии Федоровны, великих князей Константина и Николая». По мнению историка, Мария Федоровна была не прочь повторить карьеру Екатерины II, тем более что ее честолюбивые надежды поддерживались как «немецкой» партией из ее окружения, так и основными пайщиками Российско-Американской компании, видевшими именно в ней, а не в Николае, своего «агента влияния». Нет необходимости пытаться преувеличивать значение амбиций пожилой женщины, матери десятерых детей, игравшей роль своеобразного арбитра в отношениях между сыновьями. Однако распространенное мнение, что Мария Федоровна не играла никакой роли в надвигающихся событиях, также не соответствует фактам.

25 Ноября петербургский почт-директор К. Я. Булгаков доставил через секретаря императрицы Марии Федоровны пакет из Таганрога с письмом И. И. Дибича. Такие же письма получили председатель Государственного совета князь П. В. Лопухин, генерал-губернатор М. А. Милорадович, дежурный генерал Главного штаба (постоянная должность в Главном штабе для руководства текущей работой) А. Н. Потапов. По свидетельству секретаря Марии Федоровны Г. И. Вилламова, он, выходя от императрицы, встретил великого князя Николая Павловича. Увидев в его руке письмо, великий князь сказал, что оно похоже на то, которое получил М. А. Милорадович. В письме И. И. Дибича от 15 ноября сообщалось, что в 5 часов утра Александр I исповедался и причастился Святых Тайн, что положение его опасное, хотя медики не теряют слабой надежды. Но к тому времени, когда Г. И. Вилламов встретил Николая Павловича, уже состоялось тайное совещание генералитета, в руках которого находилась вся военная власть в столице. Кроме упоминавшихся М. А. Милорадовича и А. Н. Потапова, в нем приняли также участие командующий гвардейским корпусом А. Л. Воинов и начальник штаба гвардейского корпуса А. И. Нейдгардт. О том, как проходило совещание, можно только догадываться. Но ясно, что М. А. Милорадович и А. Л. Воинов отправились к Николаю Павловичу с уже готовыми рекомендациями. При встрече М. А. Милорадович заявил, что если бы Александр I захотел передать престол Николаю Павловичу, то обнародовал бы манифест при жизни.

Тщательно взвешивая слова, многое недоговаривая, Николай Павлович так запишет в дневнике о появлении 25 ноября около 6 часов вечера в Аничковом дворце военного губернатора: «…Иду в залы играть с детьми, вернулись к жене, ее нет; докладывают о Милорадовиче; пугаюсь; у меня, — он докладывает, что получил известие от Дибича, что Ангел очень плох! Уходит совершенно расстроенный. Матушка посылает за мною. У жены; сказал ей; у себя с нею; Крейтон, она отпускает его. В одноконных санях едем к матушке, она удручена, но покорна». После возвращения в Аничков дворец Николай Павлович вместе с женой в двухместной карете снова едет в Зимний дворец: «…Матушка дает убедить себя прилечь в ее большом кабинете, зовет меня, очень тоскует; провожу ночь с Эдуардом». Речь идет о флигель-адъютанте Николая Павловича В. Ф. Адлерберге, полное имя которого было Эдуард Фердинанд Вольдемар. Здесь же, в Малой передней Зимнего дворца остался и обер-гофмейстер Марии Федоровны П. Р. Альбедиль. На следующий день, заехав в 7 часов утра за вещами, Николай Павлович окончательно перебрался в Зимний дворец, оставив семью пока в Аничковом дворце.

27 Ноября, когда между 11 и 12 часами служили обедню перед предполагаемым молебном во здравие Александра I в Малой церкви Зимнего дворца, камердинер Марии Федоровны Грим через стеклянную дверь в ризницу, где находились Мария Федоровна, Николай Павлович и Александра Федоровна, подал условленный знак. В своем дневнике Николай Павлович запишет: «… Во время молебна Гримм стучится в дверь, выхожу тотчас; в библиотеке, батюшки (выделено в тексте. — Л. В.); по фигуре Милорадовича вижу, что все потеряно, что все кончено, что нашего Ангела нет больше на этом свете!» Впрочем, несмотря на потрясение, Николай Павлович не забыл осведомиться о подлиннике письма. Ему ответили, что оно у генерала А. Н. Потапова. Когда Марии Федоровне сообщили о смерти сына, она упала, потеряв сознание, и была выведена из ризницы Александрой Федоровной. По другой версии, запечатленной секретарем Марии Федоровны Г. И. Вилламовым, это он вместе с лейб-медиком И. Ф. Рюлем принес скорбную весть Николаю Павловичу, когда тот находился в кабинете вдовствующей императрицы.

Как бы там ни было, сразу же после этого известия Николай Павлович, уже все для себя решив, направился в сопровождении присутствующих в Большую церковь Зимнего дворца для принесения присяги. Но так как ремонт церкви еще не был завершен, минут через десять все вновь вернулись через северные двери в Малую церковь. Николай Павлович приказал отцу П. В. Криницкому поставить аналой и положить на него Евангелие. Принесли присяжный лист, и Николай Павлович приказал священнику читать присягу. Дрожащим голосом, задыхаясь от рыданий, великий князь повторял за священником слова присяги, причем, как хороший актер, имя Константина Павловича произнес твердым и громким голосом. По официальной версии, он поспешил принести присягу добровольно, из чисто благородных побуждений. Вот как писал об этом один из составителей сборника, посвященного столетию Военного министерства, полковник Н. А. Данилов: «Здесь явилось смирение и самоотвержение, поставившее великого князя Николая превыше властолюбивых увлечений. Он решительно отвергает вручаемое ему обольстительное самодержавие, упорно настаивает предоставить державу старшему брату и первый присягает императору Константину, а за ним безмолвно и все присутствующие».

Уже около двух часов пополудни собрался Государственный совет. Князь А. Н. Голицын сообщил о запечатанных конвертах, которые следовало вскрыть прежде всякого другого действия. Пакет распечатали и манифест Александра I от 16 августа 1823 года прочли. Но это было распоряжение уже умершего императора, и мнения разделились. Пригласили отсутствующего члена Совета М. А. Милорадовича, который объявил, что Николай Павлович и войска присягнули Константину Павловичу, и предложил Государственному совету сделать то же. Его мнение было поддержано председателем одного из департаментов Государственного совета и Вольного экономического общества, вице-президентом Адмиралтейств-коллегий, членом Комитета министров, одним из крупных пайщиков Российско-Американской компании и убежденным сторонником конституционной монархии адмиралом Н. С. Мордвиновым. Это было открытое давление на решение о присяге. Чтобы прояснить обстановку, решили пригласить самого Николая Павловича, но поскольку тот не был членом Государственного совета и на этом основании прийти отказался, все члены Совета в полном составе сами отправились к великому князю, тем более что заседания Совета тогда проходили в том же Зимнем дворце. В приемной зале апартаментов Михаила Павловича великий князь Николай Павлович со слезами на глазах предложил принести присягу Константину ради спокойствия государства. В ответ раздались рыдания некоторых членов Совета и даже возгласы: «Какой великодушный подвиг!» Свидетель тех событий военный министр А. И. Татищев впоследствии рассказывал: «…Великий князь Николай был действительно велик душою и характером. Звонкий голос его потрясал всех нас, а твердая воля убеждала. Никто из нас не пикнул и, как стадо овец, мы за ним начали присягать Константину, хотя некоторым и казалось это несправедливым, потому что воля покойного императора должна быть священною, тем более что цесаревич Константин добровольно отрекся от престола». Парадоксальным было то, что в войсках гвардии, расквартированных в столице, присяга началась раньше, чем в высших государственных учреждениях! И все-таки Николай Павлович не мог быть вполне искренним, как бы ему этого ни хотелось и как бы ему в этом ни хотелось убедить самого себя.

Как отмечает современный историк, неожиданная смерть Александра I дала Марии Федоровне еще один шанс: «При дворе у нее, в прошлом Виртембергской принцессы, была своя — немецкая партия. Основу ее составляли родной брат вдовствующей императрицы Александр Виртембергский, главноуправляющий ведомством путей сообщения, и Е. Ф. Канкрин, также германского происхождения, министр финансов. Сторонниками Марии Федоровны были председатель Государственного совета П. В. Лопухин и замещающий его на этом посту А. Б. Куракин. Мария Федоровна возглавляла ряд благотворительных учреждений и весьма успешно занималась коммерцией на почве благотворительности. Она была связана с финансовыми вельможно-аристократическими кругами, объединенными интересами Российско-Американской компании, которая стремилась направить русскую экспансию в Северную Америку, в Калифорнию, на Гаити, Сандвичевы (Гавайские. — Л. В.) острова. Для осуществления своих грандиозных планов эти круги нуждались в своем монархе и желали видеть на престоле слабую женщину. Мария Федоровна была самой подходящей кандидатурой для них. В числе сторонников вдовы Павла были военный генерал-губернатор Петербурга М. А. Мило-радович, которому в те дни, по-видимому, уже мерещилась будущая роль Орлова, Потемкина или Платона Зубова».

Трудно судить, нужно ли было генералу от инфантерии графу Милорадовичу интриговать в пользу «немки в душе» (высказывание Н. И. Греча) Марии Федоровны. Возможно, его бы устроила и роль первого человека при старом боевом товарище Константине Павловиче. Узнав, что цесаревич отказывается от престола, М. А. Милорадович, проходя в своих комнатах мимо его портрета, сказал полковнику Федору Глинке: «Я надеялся на него, а он губит Россию». Вероятно, в чем-то он был солидарен и с Марией Федоровной и пользовался ее поддержкой. Адъютант М. А. Милорадовича А. П. Башуцкий утром 14 декабря 1825 года был у графа и обратил внимание на его перстень. М. А. Милорадович имел обыкновение носить перстни почти на всех пальцах руки, меняя их от случая к случаю, и в этот день надел новый перстень. «Тут, отпуская меня, граф впервые показал мне новый золотой перстень, с черною кругом эмалевою полосою и с медальоном, с рельефным на нем портретом императора Александра, которого он любил до невозможности. Перстень этот был прислан ему императрицею Марией Федоровной. "Notre ange est au ciel" ("Наш ангел на небесах". — Л. В.).

[8] — Произнес он, прочитывая надпись и крепясь, чтоб сдержать слезы. "Поцелуйте", — сказал он, — протягивая мне перстень».

Роль М. А. Милорадовича в событиях тех дней не совсем ясна, но, во всяком случае, она не была решающей; казалось, он выступал персонажем в трагикомическом фарсе, исход которого был уже предугадан Николаем Павловичем. Но тогда Милорадович чувствовал себя героем, навязывая решение в пользу Константина (или все же Марии Федоровны?). Он не понимал, что его просто используют, причем не только «немецкая партия», но отчасти и Николай Павлович. Последний не просто боялся гвардии, рупором которой выступал М. А. Милорадович. Он боялся обвинений в узурпации престола и разыгрывал свою партию с Константином. Он делал паузу, дожидаясь официального отказа от престола уже от имени «императора Константина».

Не все генералы были посвящены в тонкую игру М. А. Милорадовича в пользу Марии Федоровны, которая, казалось, специально запутывала ситуацию. Не хотела ли императрица в сложившейся обстановке предложить свою кандидатуру хотя бы в качестве регентши при малолетнем Александре Николаевиче (сыне Николая)? Хотя в силу указа Павла I от 5 (16) апреля 1797 года о престолонаследии она никаких юридических прав на престол не имела. Великого князя Михаила Павловича, следующего по старшинству после Николая, как серьезного претендента на престол, казалось, никто не воспринимал. Многие из высшего офицерства вполне искренне поддерживали кандидатуру Константина Павловича. Так, еще 10 декабря, за два дня до окончательного решения Николая Павловича самому, без помощи брата Константина, «брать» престол, уже упоминавшийся дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов писал письмо «императору» Константину, умоляя его приехать в столицу: «Из глубины горящих к Вам искреннею привязанностью сердец наших мы взываем к Вам, государь: поспешите приездом Вашим в здешнюю столицу; явитесь перед гвардией, оживите народ! Все с восторгом встретят Вас, всемилостивейший государь». У Константина Павловича, однако, были законные основания сомневаться в том, что все встретят его с «радостью». Он вернул письмо А. Н. Потапову «с наддранием» и гневно отвечал: «Долг верноподданного есть слепое и безмолвное повиновение к высшей и священной власти».

Получив 25 ноября в 7 часов вечера, то есть на два дня раньше, чем в Петербурге, известие о кончине старшего брата, цесаревич собрал в Бриловском дворце узкий крут должностных лиц, которым объявил о смерти Александра Павловича. В то же время, отмечал один из свидетелей П. П. Колзаков, он ни словом не обмолвился о своем отречении: «Наш ангел отлетел, я потерял в нем друга, благодетеля, а Россия — отца своего…» Гневно и резко обрывал он тех, кто осмеливался называть его «Ваше величество». Только позднее, уже на второй аудиенции, по воспоминаниям сенатора И. Д. Данилова, он огласил историю своего отречения, подтверждая верность слову, данному Александру Павловичу. Но поскольку ситуация и далее оставалась неясной, цесаревич держал в строгой тайне свою переписку с Петербургом, о которой знали только доверенные лица. Подтвердив письмами на имя «вселюбезнейшей родительницы» и «любезнейшего брата» свое старое решение, он сообщал, что уступает свое право на наследие Императорского Всероссийского престола великому князю Николаю Павловичу в силу рескрипта императора Александра от 2 февраля 1822 года (о манифесте от 23 августа 1823 года он мог только догадываться). Кроме того, цесаревич написал частное письмо к брату с обращением «Дорогой Николай». На следующий день его письма повез в Петербург находившийся тогда в Варшаве великий князь Михаил Павлович. После этого Константин стал ждать реакции из Петербурга.

Тем временем Россия присягала Константину Павловичу. Присяга в Москве состоялась 30 ноября. 10 декабря в Таганроге, в соборе, на верность цесаревичу Константину Павловичу присягнули П. М. Волконский, М. С. Воронцов, И. И. Дибич, граф К. О. Ламберт, казацкие генералы, офицеры и все городские жители. Подписные листы были посланы цесаревичу, который вернул их обратно в Таганрог. Между Петербургом и Варшавой беспрерывно скакали курьеры. Среди них были адъютант Николая Павловича штабс-капитан А. П. Лазарев, старый друг Константина Павловича Ф. П. Опочинин, адъютант военного министра А. И. Татищева штабс-ротмистр А. И. Сабуров. Последний, узнав, что Константин Павлович гневается на обращение «Ваше величество», только тыкал пальцем на адрес пакета и бормотал: «К Вашему…ству», что можно было понять и как «величеству», и как «высочеству». Впоследствии Константин Павлович смеялся над его находчивостью.

Сложилась странная ситуация, когда два брата учтиво отказывались от престола в пользу друг друга. Историк А. Е. Пресняков писал: «…Династический водевиль разрастался в дворцовую мелодраму. Затяжка междуцарствия придавала ему действительное значение кризиса государственной власти, попавшей в параличное состояние». Другие участники игры, Николай Павлович и Мария Федоровна, чьи цели временно совпадали, рассчитывали выиграть время, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Когда же Константин 2 декабря получил известие о принесенной ему присяге в Петербурге (отослав к тому времени уже два письма с подтверждением старого отречения от престола), он понял, что проиграл. Правда, он поспешил все же дезавуировать законность этой присяги, в том числе в рескрипте П. В. Лопухину от 3 декабря. В тот же день в Петербург из Варшавы прибыл гостивший там великий князь Михаил Павлович, который, выполняя функции фельдъегеря-курьера, привез первые три письма Константина. Среди них не было того, чего ожидал Николай Павлович, — официального манифеста от имени императора Константина об отречении от престола. Цесаревич только подтверждал свое слово, данное Александру Павловичу. Естественно, что для объяснения верноподданным этих, по выражению великого князя Михаила, «домашних сделок» было недостаточно. Как отмечал секретарь Марии Федоровны, в то время «в комнатах императрицы происходили совещания, и Николай, казалось, был смущен». Позднее на полях книги М. А. Корфа, в том месте, где описывался разговор Марии Федоровны с Николаем Павловичем, историк Н. К. Шильдер, столь сдержанный на страницах собственного официального труда, сделал запись: «Николай отказывался от престола потому, что не верил, чтобы Константин Павлович отказался от такого лакомого куска».

В 1829 году во время посещения Польши Николай Павлович завел откровенный разговор с цесаревичем, с которым ехал вместе из Замосца в Луцк. «Надеюсь, — сказал государь, — что теперь, по крайней мере, ты отдашь справедливость моим тогдашним поступкам и их побуждению и сознаешься, что в тех обстоятельствах, в которых я был поставлен, мне невозможно было поступать иначе». Как писал М. А. Корф, приведший эту цитату, «цесаревич опять старался прервать разговор и, наконец, сказал, что оставит после себя акт, в котором раскроется и его взгляд на это дело, и причина его действий». Но только после смерти светлейшего князя П. М. Волконского, последовавшей в 1852 году, при разборе его бумаг были обнаружены четыре одинаковых конверта с заглавием «Любезнейшим своим соотчичам от Его императорского Высочества великого князя Константина Павловича торжественное объявление». Оказалось, что после смерти цесаревича генерал Д. Д. Курута передал эти конверты П. М. Волконскому, который и хранил их нераспечатанными. В них находились письма с пометой «Варшава», но без года и числа.

Да, отношения между братьями простыми не назовешь. Как бы там ни было, после получения 3 декабря писем от Константина ситуация для Николая Павловича несколько прояснилась. Константин Павлович, оказавшись в ловушке, не желал нарушать слова, данного Александру I, и явно занимал враждебный нейтралитет, издали наблюдая за тем, как выпутается его младший «братец».

Именно с этого момента Николай Павлович начал готовить почву для переприсяги, не теряя пока надежды добиться отказа цесаревича от престола в более официальной форме. Ему удалось если не привлечь на свою сторону, то по крайней мере нейтрализовать тех, от кого зависела судьба престола и будущее России. Многие, запутавшись, сохраняли нейтралитет. Серьезным аргументом в пользу Николая Павловича оказался и заговор декабристов. Он явно вышел из-под контроля «немецкой партии» Марии Федоровны, так же как и владельцев контрольного пакета акций Российско-Американской компании. С последней прямо или косвенно (через акции, родственные или служебные отношения с основными пайщиками) были связаны многие из будущих декабристов: Я. И. Ростовцев, К. Ф. Рылеев, С. П. Трубецкой, Н. А. Бестужев, Д. И. Завалишин, В. И. Штейнгейль, служивший в канцелярии М. А. Милорадовича, Г. А. Перетц. Некоторые из морских офицеров, как, например, А. П. Арбузов, мечтали перейти на службу компании, обладавшей собственным флотом. Дом Российско-Американской компании, в котором находилась квартира К. Ф. Рылеева, а также дом адмирала Н. С. Мордвинова стали двумя штаб-квартирами заговорщиков. Накануне выступления мнения их разделились. Появилась идея сыграть самостоятельную партию. Современный историк междуцарствия 1825 года пишет: «…Если Штейнгейль и Батенков настаивали на прежнем варианте действий, который предполагал ввести конституцию посредством совершения дворцового переворота в пользу Марии Федоровны, то Рылеев и Трубецкой задумали совершить переворот государственный, предполагавший захват дворца, арест императорской фамилии, проведение радикального социального переворота. Их план строился на предположении, что противники Николая запустят в ход механизм дворцового переворота, а лидеры тайного общества сумеют овладеть ситуацией и сыграть свою игру. Примечательно, что главной ударной силой восставших должен был стать Гвардейский морской экипаж». Были также и рядовые участники, искренне выступавшие в пользу Константина. В любом случае «партия» Марии Федоровны уже не могла владеть ситуацией. М. А. Милорадович, еще недавно хвалившийся 60 тысячами штыков в кармане, также понял, что интрига провалилась. Не исключено, что 14 декабря 1825 года он честно попытался реабилитировать себя.

Необходимость борьбы с заговорщиками во имя сохранения самого принципа монархии была беспроигрышным козырем в руках человека, решившегося открыто бросить перчатку своим противникам. Николай Павлович защищал не столько личные права на престол, сколько саму идею самодержавной власти.