НИКОЛАЙ I.

Глава шестая ЧЕЛОВЕК В МУНДИРЕ. «Мою рожу выкинуть»: Античный профиль глазами современников.

На протяжении десятилетий с легкой руки А. И. Герцена сформировался отрицательный стереотип восприятия даже внешнего облика Николая Павловича. Впервые Герцен увидел нового императора четырнадцатилетним мальчиком во время коронации в Москве в августе 1826 года. Свои впечатления он зафиксировал много лет спустя: «Я тут видел его в первый раз; он ехал верхом возле кареты, в которой сидели вдовствующая императрица и молодая. Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая насчет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное — глаза, глаза без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».

Второй раз уже повзрослевший А. И. Герцен увидел Николая I в тяжелый для императора 1830 год, когда тот демонстративно приехал в Москву во время свирепствовавшей в стране эпидемии холеры. Эта встреча была также отражена позднее в его записках: «В самое это время я видел во второй раз Николая, и тут лицо его еще сильнее врезалось в мою память. Дворянство ему давало бал, я был на хорах собрания и мог досыта насмотреться на него. Он еще тогда не носил усов, лицо его было молодо, но перемена в его чертах со времени коронации поразила меня. Угрюмо стоял он у колонны, свирепо и холодно смотрел перед собой, ни на кого не глядя. Он похудел. В этих чертах, за этими оловянными глазами ясно можно было понять судьбу Польши, да и России».

Описание внешности императора носит для публициста прикладной характер, давая возможность перейти затем к перечислению предполагаемых отрицательных черт характера и идейно-политическим выводам. «Хищный взгляд» Николая I должен был, по мнению Герцена, отпугивать европейские страны от союза с Россией. В описании публициста «взгляд» императора приобретает почти мистический характер. Сопоставляя приятный в его восприятии облик покойного Александра I с внешностью вступившего на престол Николая I, А. И. Герцен, прибегая к гиперболам и сравнениям, писал: «Какая разница с Николаем, вечно представлявшим остриженную и взлызистую медузу с усами. Он на улице, во дворце, с своими детьми и министрами, с вестовыми и фрейлинами пробовал беспрестанно, имеет ли его взгляд свойство гремучей змеи — останавливать кровь в жилах».

Это негативное восприятие Николая Павловича, разделяемое многими в либерально-демократических кругах, было освящено авторитетом Л. Н. Толстого в повести «Хаджи-Мурат». Но если сам писатель, сомневаясь в своей объективности, хотел даже уничтожить эту главу, то следующим поколениям литераторов и историков ни сомнения, ни угрызения совести не были свойственны. Недостатка в безапелляционных приговорах не ощущалось. О «страшилище в огромных ботфортах и оловянных пулях вместо глаз» писал польский мемуарист И. Ф. Савицкий. Литератор С. Б. Любош в 1924 году давал Николаю Павловичу следующую характеристику: «Стройный статный красавец, с правильными чертами энергичного лица, со строгим выражением серо-стальных глаз, он казался живым олицетворением власти и силы. Его суровые глаза не знали чарующей улыбки Александра; непреклонной повелительностью звучал его резкий металлический голос. Ничего похожего на расплывчатость Александра, на гибкость его многогранной души». А годом позже Л. Ельницкий констатировал: «Тупому и ограниченному уму его соответствовала грубая фельдфебельская физиономия с глазами навыкате». Глаза императора «полюбились» и историческим романистам. Вот как живописует его Мария Марич на страницах романа «Северное сияние», когда Николай Павлович утром 15 декабря 1825 года после допроса С. П. Трубецкого прилег на диване: «Его длинные в лаковых ботфортах ноги, перекинутые через выгнутую ручку дивана, почти касались пола. Покатый лоб отливал желтизной усталости. Веки, полуприкрывающие выпуклые глаза, нервически подергивались».

На самом деле глаза Николая Павловича были сине-голубые, хотя со временем их цвет мог несколько поблекнуть. Вероятно, это была фамильная черта. Синими были глаза у его брата Константина Павловича и сына Александра Николаевича. А вот взгляд императора мог действительно запечатлеться в памяти надолго. Бывший новочеркасский комендант В. А. Митрофанов, начинавший службу в 30-х годах в Донском учебном казачьем полку в Варшаве, дважды назначался ординарцем к Николаю Павловичу. Хотя он никогда не служил в гвардии (минус в глазах государя), а был выпускником университета, выбор начальства пал на него, поскольку он имел прекрасную лошадь и слыл искусным наездником. С самонадеянностью молодости при первом рапорте императору В. А. Митрофанов подлетел к нему, но неожиданно смутился и опустил глаза. Вот что рассказал он потом своему знакомому А. Карасеву: «При всей своей смелости я не мог выдержать ужасного блеска его левого глаза, из которого ярко светился конец докрасна раскаленного гвоздя и прожигал мои глаза. Я успел сравнить этот левый глаз с правым, но в этом последнем, кроме строгого спокойствия, я ничего не заметил; что же касается левого, то он пронизывал насквозь и мог привести в трепет даже не робкого человека». Во время второго доклада В. А. Митрофанов специально постарался смотреть в глаза Николаю Павловичу, но, как и в первый раз, не смог делать это долго. «Только тогда я убедился, — делился он своими впечатлениями, — что левый глаз императора был снабжен от природы каким-то особенным сиянием, на которое, несмотря на усилия, можно было глядеть в продолжение только двух, много трех секунд». Считалось, что только Мария Николаевна, обладавшая характером отца, могла выдерживать этот взгляд. Младшая дочь графа Ф. П. Толстого Е. Ф. Юнге особо отметила в воспоминаниях, что однажды ее отец отказался выполнить приказ императора по Академии художеств и, «спокойно выдерживая сердитый взгляд Николая, убивавший, как тогда говорили, на месте людей, приступил к изъяснению своих мотивов». Дочь императора великая княжна Ольга Николаевна также не обошла вниманием этот сюжет. «Уважение, внушаемое им, — писала она об отце, — исходило главным образом от его взгляда, который могли выдерживать только люди с чистой совестью; все искусственное, все наигранное рушилось, и всегда удавалось этому взгляду торжествовать надо всем ему враждебным».

Наиболее заметная и реальная черта внешности императора, прежде всего бросавшаяся в глаза современникам, — высокий рост и длинные ноги. Об этом, независимо от политических взглядов, мемуаристы пишут единодушно. Маркиз де Кюстин отмечал, что «император на полголовы выше обыкновенного роста». Шведский военный министр В. В. Гаффнер, сопровождавший во время визита в Петербург в 1846 году наследного принца Швеции, пишет о Николае Павловиче: «…наружность его атлетическая, ростом он почти в два метра, хорошо сложен, с красивым лицом». Во время одного из разговоров с М. А. Корфом в 1849 году, по свидетельству мемуариста, «в доказательство обмельчания у нас народа, государь рассказывал, что прежде он был по росту 22-м в первой шеренге Преображенского полка, потом сделался 15-м, а теперь уже стоит 13-м». Благодаря Ксенофонту Полевому, поместившему в своих записках письмо брата Николая Алексеевича от 24 ноября 1838 года, можно назвать точный рост императора. После окончания пьесы Н. А. Полевого «Дедушка русского флота» Николай Павлович подошел к Василию Каратыгину с приветливыми словами. «"Ты совершенный Петр Великий!" — сказал он, любуясь им. "Нет, государь, он был выше меня: 2 аршина 14 вершков". — "А в тебе?" — "Двенадцать". Государь померился с ним. "Все ты выше меня: во мне 10 1/2"». Нетрудно посчитать, что в переводе на современную метрическую систему рост императора был 189 сантиметров (Петра I — 203,5).

На протяжении всей своей жизни Николай Павлович старался сохранять военную выправку. Этому способствовали природные данные. В 1816–1817 годах во время визита в Англию великий князь в описании барона Стокмара выглядел «обворожительным юношей, высокого роста, не особенно худым, прямым, как сосна, с необыкновенно правильными чертами лица, открытым челом, твердо обрисованными бровями, прекрасным профилем, небольшим ртом и выточенным подбородком». П. М. Дараган вспоминал о великом князе Николае Павловиче годом позже: «Он был очень худощав и от этого казался еще выше. Облик и черты его лица не имели еще той округлости, законченности красоты, которая в императоре (Николае I в зрелые годы. — Л. В.) невольно поражала каждого и напоминала изображения героев на античных камеях. Осанка и манеры великого князя были свободными, но без малейшей кокетливости». А вот слова дочери императора Ольги Николаевны: «Мой отец был, по словам одного французского маршала, "le physique du metier" (образец военной выправки). Его большой рост, его четкий профиль вырисовывались резко на светлой синеве неба».

Современник, увидевший Николая Павловича в мае 1828 года под Браиловым, так передает свои впечатления: «Император Николай Павлович был тогда 32-х лет, высокого роста, сухощав, грудь имел широкую, руки несколько длинные, лицо продолговатое, чистое, лоб открытый, нос римский, рот умеренный, взгляд быстрый, голос звонкий, подходящий к тенору, но говорил несколько скороговоркой. Вообще он был очень строен и ловок. В движениях не было заметно ни надменной важности, ни ветреной торопливости, но была видна какая-то неподдельная строгость. Свежесть лица и все в нем выказывало железное здоровье и служило доказательством, что юность не была изнежена. И жизнь сопровождалась трезвостью и умеренностью. В физическом отношении он превосходнее всех мужчин, каких только я видел в армии, и могу сказать поистине, что в нашу просвещенную эпоху величайшая редкость видеть подобного человека в кругу аристократии».

Позднее, когда Николай Павлович, несмотря на умеренность в еде и постоянные физические упражнения с ружьем по утрам, стал полнеть, он по-прежнему следил за своей фигурой. Маркиз де Кюстин в 1839 году отмечал: «…Он хорошо сложен, но немного скован; с ранней юности он взял привычку, вообще распространенную среди русских, туго утягивать живот ремнем; обыкновенно это позволяет ему выступать грудью вперед, однако не прибавляет ни красоты, ни здоровья; живот все равно выпирает и нависает над поясом». Насчет «живота» французский мемуарист прав. Во всяком случае, приехавший из Москвы в конце зимы 1843 года граф М. Д. Бутурлин отметил перемену в облике Николая Павловича: «…Выдававшийся вперед живот уже портил немного его статность». Живот виден и на рисунке А. Ф. Чернышева 1846 года «Император Николай I со свитой в Петергофе». Впрочем, в том же году леди Блумфильд при встрече отметила: «Он имел вид худее, чем когда был в Англии в 1844 году».

Что касается упомянутой «привычки» русских перетягиваться, Астольф де Кюстин не совсем точен. Перетягивание талии, достигавшееся различными способами вплоть до ношения корсетов, было данью общеевропейской моде и в не меньшей степени было распространено среди офицеров Пруссии (достигавшуюся такими средствами выправку высмеивал Г. Гейне). В дамской моде также господствовала «осиная талия», хотя корсеты были не менее вредны для дам. Один из исследователей русского быта замечает, что все три прозвища Скалозуба из комедии «Горе от ума» А. С. Грибоедова — «хрипун», «удавленник», «фагот» — свидетельствуют о перетянутой талии. В одном из стихотворений А. С. Пушкина позднее также употребляется выражение «гвардейцы затяжные».

Что касается Николая Павловича, то он использовал скорее не корсет, а бандаж*[16]. А вот домыслы об использовании ваты для придания внушительности фигуре следует решительно отбросить. Когда в начале 1849 года доверенный лейб-медик императора М. Мандт отпросился в длительный отпуск, чтобы навестить жену, проживающую во Франции, то исполнять его обязанности был назначен выпускник Дерптского университета врач Конно-гвардейского полка Ф. Я. Карелль. С естественным чувством собственной значимости молодой доктор рассказывал своим знакомым «разные подробности из внутренней дворцовой жизни». Одну из этих «подробностей» приводит в своих записках барон М. А. Корф: «Каррель не мог довольно выразить удивления своего к атлетическому, необычайному сложению его тела. "Видев его до тех пор, как и все, только в мундире и сюртуке, — рассказывал нам Каррель, — я всегда воображал себе, что эта высоко выдававшаяся грудь — дело ваты. Ничего не бывало. Теперь, когда мне пришлось подвергать его перкуссии (постукиванию. — Л. В.) и аскультации (прослушиванию стетоскопом. — Л. В.), я убедился, что все это свое, самородное; нельзя себе представить форм изящнее и конструкции более Аполлоново-Геркулесовской!"» О физической силе Николая Павловича свидетельствует случай, приведенный А. X. Бенкендорфом. В октябре 1835 года недалеко от Тулы, испугавшись криков толпы, лошади понесли сани, в которых находился император. «…Государь, став на ноги в пошевнях, схватив вожжи и своею атлетическою силою скоро успел сдержать лошадей».

Многие из современников ощущали не только внешнюю, но и внутреннюю силу императора. Описывая внешний облик государя в начале царствования, граф де Пасси пишет: «Высокое чело, глаза, полные огня и величия, уста с несколько саркастическим выражением, богатырская грудь, колоссальный рост и, наконец, величественная походка придавали государю что-то необыкновенное». Несомненно, Николай Павлович обладал и определенным обаянием. Впервые увидевший его на приеме, устроенном императором для местного дворянства в Кодне в 1829 году, польский помещик (позднее участник польского восстания 1830 года и эмигрант на военной службе в Турции) Михаил Чайковский на себе испытал это удивительное воздействие: «Должен сознаться, что ни один человек на свете не произвел на меня большего впечатления, чем император Николай; он был в то время во всем цвете красоты и царственного величия. По росту, осанке и выражению лица он казался владыкой мира. Лицо его загорело, только лоб, прикрытый козырьком каски, был бел. Я не могу объяснить себе причины, но сердце невольно влекло меня к нему, я не мог наглядеться на него, в нем было какое-то обаяние и величие». Красноречивое и честное признание человека, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к России! Сравнивая с отцом цесаревича Александра Николаевича, будущего Александра II, А. Ф. Тютчева отмечала, что тот не обладал тем обаянием, «каким в свое время обладал Николай». Повстречавший русского императора в Дрездене в 1845 году профессор Геннель писал: «Без всякого признака тучности, шедший господин был, тем не менее, атлетического сложения, легкая походка свидетельствовала о громадном запасе жизненных сил, хотя по лицу можно было дать незнакомцу лет под 50».

Современники считали, что внешне Николай Павлович очень походил на свою бабушку Екатерину II, хотя такое сравнение не всегда импонировало государю. Однажды, когда его деятельность начали сравнивать с политикой Екатерины II, он раздраженно заметил, что у него, «кроме профиля, нет ничего общего с этой женщиной». Довольно часто его сравнивали и с Александром I, отмечая как общее, так и отличное в их физическом облике. Однажды, находясь полуинкогнито в Вене в 1835 году, Николай Павлович зашел за покупками для семьи в местный магазин, хозяин которого как раз собирался закрываться, чтобы поспешить на встречу русского императора, который, по слухам, должен был приехать в столицу Австрии. Николай Павлович представился сотрудником русского посольства в Вене, хорошо знакомым императору России. Завязался разговор. Владелец магазина, знавший своего бывшего постоянного покупателя Александра I, поинтересовался, похож ли нынешний русский государь на своего покойного брата. Любивший розыгрыши Николай Павлович не замедлил с ответом: «"Похож ли он на него лицом? Таков ли он ростом, как Александр? Но, постойте, я часто имел счастье находиться вблизи императора Николая, он совершенного моего роста, ни на волос нет разницы". — "Так это очень красивый мужчина, и у него такие же маленькие глаза, как у Александра?" — "Напротив, у него большие глаза, как у меня… Нос, говорят, бабушки его, Екатерины, т. е. почти такой же, как у меня. Он немного лыс". — "Лыс? Так император Александр был также немного лыс", — сказал купец… "Вот моя рука, — заявил далее Николай Павлович, — я Вам даю слово, что я Вам доставлю не только легкое средство его видеть, но, может быть, даже средство говорить с ним…"» Естественно, Николаю Павловичу не трудно было выполнить свое обещание и уже в роли императора купить у ошеломленного купца подарки для Александры Федоровны и детей. Купец был в полном восторге, и вскоре на его магазине появилась надпись: «Истинному и доброму императору Николаю».

Через четыре года, уже в 1839 году, свои сравнительные характеристики оставил Астольф де Кюстин. Заметив, что Николай Павлович улыбается одними только губами, но «серьезными остаются глаза», маркиз де Кюстин продолжал: «…Это несовпадение выдает постоянную принужденность, которой вовсе не было видно в лице его брата Александра, быть может, менее правильном, но куда более располагающем. Император Александр был всегда очарователен, но иногда неискренен; император Николай более прям, но неизменно суров, причем суровость эта иногда сообщает ему вид жестокий и непреклонный; в нынешнем самодержце меньше обаяния, но больше силы…».

Несомненно, Николай Павлович во многом соответствовал тому ожидаемому внешнему облику настоящего русского государя, который сложился в народном восприятии. В то же время при всем различии в личном восприятии внешности Николая Павловича и выражения его лица (приятное, неприятное, суровое и т. д.) очень многие современники отмечают его античный профиль, античные черты, не свойственные славянину. Напрасно один из современных исследователей в связи с проектами памятника Николаю I пишет, что «физиономия покойного слишком контрастировала с античностью». Не только в молодости, но и в зрелости именно античные черты отмечали внимательные мемуаристы. В 1839 году маркиз де Кюстин оставил следующие заметки о Николае Павловиче: «На лице его всегда замечаешь выражение суровой озабоченности, — выражение, надо признаться, мало приятное, даже несмотря на правильность черт… У императора греческий профиль, высокий лоб, слегка приплюснутый сзади череп, прямой нос безупречной формы. Очень красивый рот, овальное, слегка удлиненное лицо, имеющее воинственное выражение, которое выдает в нем скорее немца, чем славянина». Даже в последние годы жизни, когда император под влиянием пережитого сильно изменился, античные черты лица бросались в глаза. Хорошо знавшая императора А. Д. Блудова писала о нем в 1854 году, противопоставляя его малопривлекательному английскому посланнику: «Высокий, стройный, с античными чертами лица, с матовой бледностью древней мраморной статуи…»В тот же год другая фрейлина — А. Ф. Тютчева — занесла в свой дневник под 22 июля (именины цесаревны): «Стоя очень близко от него в церкви, я была поражена происшедшей в нем за последнее время огромной переменой. Вид у него был подавленный; страдание избороздило морщинами его лицо. Но никогда он не был так красив: надменное и жесткое выражение смягчилось; крайняя бледность, особенно выделяющая изумительную правильность черт его лица, придает ему вид античной статуи». Об античных чертах лица Николая I вспоминали люди, которых трудно заподозрить в симпатиях к императору, например декабрист А. С. Гангеблов или критик В. В. Стасов. Даже А. И. Герцен был вынужден признать «античность» облика Николая Павловича, но, обращаясь к образам скульптурной галереи Ватикана, он не замедлил подлить ложку дегтя: «…Это тип военачальников, в которых вымерло все гражданское, все человеческое, и осталась одна страсть — повелевать…»Действительно, в динамичном повороте головы бронзового бюста Николая I работы немецкого скульптора Христиана-Даниэля Рауха, работавшего в России в 1840 году (у Николая Павловича уже усики), чувствуется властная повелительность римского императора-триумфатора, сочетающаяся, впрочем, с чем-то болезненным, отражающим какой-то внутренний трагический надлом души.

Как уже отмечалось, в молодости и в первые годы царствования Николай Павлович усов не носил, хотя по своей должности шефа гвардейских частей (в армии и легкой кавалерии до 1832 года ношение усов было запрещено) имел на это право. Прозаическая причина появления усов стала известна после смерти Николая I, когда близ губы покойного была обнаружена большая бородавка. Она была видна и на гипсовой маске с лица императора, хранившейся ранее в Строгановском музее у Полицейского моста. Можно добавить, что старшие братья Николая Павловича, как Александр, так и Константин, имели лысины. («Плешивым щеголем» назвал Александра I в черновых рукописях к десятой главе «Евгения Онегина» А. С. Пушкин.) Этому способствовали и парики, которые при Екатерине 11 носили по моде, а при Павле I — по приказу, так же как гарбейтели (косички), щедро посыпавшиеся рисовой пудрой. По этому поводу в случайном разговоре с А. С. Пушкиным великий князь Михаил Павлович заметил: «Государь Александр] и Константин] Павлович от того рано оплешивели, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса, на морозе сало леденело, — и волосы лезли». Николаю Павловичу уже не пришлось носить парика (в юные годы он также не пудрился, но изредка стригся и завивался). Тем не менее лысина появилась сравнительно рано, где-то между 1826 и 1835 годами. Уже в 1826 году во время обеда с начальником Старорусского военного поселения генерал-лейтенантом С. И. Маевским император обратил внимание на седину его волос. «Лета и время, государь», — ответил С. И. Маевский. «Ну, вот и у меня, — показывая редкие волосы сзади головы, сказал государь. — Это для меня ново; по крайней мере, я этого прежде не видел».

Сравнительно раннее облысение, возможно, объяснялось наследственностью. О лысине императора свидетельствуют различные источники. Вот какую историю поведал И. С. Ли-стовскому тайный советник М. В. Белинский, долго служивший у Николая Павловича. Однажды государь, имевший обыкновение молиться перед сном, заснул у киота. С наклонившейся свечи растопленный горячий воск стал капать рядом со склоненной головой государя. Случайно зашедший камердинер ужаснулся и, разбудив императора, сказал о свече: «На голову бы Вам капнула, знак бы остался и догадались бы». — «Правду говоришь, старик», — заметил государь. Впрочем, судя по всему, личному парикмахеру Николая Павловича (в последние годы жизни это был Персон) работы хватало: в 1850 году ему было выдано из гардеробных сумм 55 рублей 50 копеек, в 1851 году — 55 рублей 60 копеек, в 1852 году — 25 рублей 60 копеек.

Внешний облик Николая Павловича был запечатлен на многочисленных официальных портретах и бюстах, а также зарисовках многих художников и любителей. Судя по всему, Николай I не любил позировать, а в выборе художников был капризен. Впрочем, как всегда, он привыкал к кому-то одному. После высылки из России английского художника Д. Доу, доставшегося ему в наследство от Александра I, на долгие годы официальным портретистом Николая Павловича стал прусский художник Франс Крюгер. С портрета, выполненного им в 1832 году (художник трижды бывал по вызову в России), переписывались миниатюры на подарочных табакерках и перстнях Кабинета Его Императорского Величества, копировались портреты для официальных учреждений. По своим старым зарисовкам с натуры Ф. Крюгер в Берлине писал многие портреты, в том числе групповые, где изображал Николая Павловича в различных жанровых сценах, тщательно передавая все детали обмундирования.

Удостоиться личного сеанса императора даже художникам, выполнявшим портреты членов царской семьи, было не так просто. Вот что пишет художник А. П. Соколов о своем отце портретисте П. Ф. Соколове: «Известно, что Николай Павлович никогда не соглашался позировать для своего портрета; но после вполне удачного портрета императрицы, сделанного ему в подарок, он сдался на усиленные просьбы и назначил моему отцу, чрез министра двора князя Волконского, день и час, в который он должен прибыть во дворец для сеансов. Конечно, он приехал часом ранее, чтобы устроить удобное освещение, приготовить палитру и т. д. Государь вошел, но расположение духа было иное: комната, предназначенная для работы, ему почему-то не понравилась; он велел отцу перенестись в смежную и сел, прежде чем отец успел приготовиться, на первый попавшийся стул, при таком невозможном освещении, что художник, собравшись с духом, решился, в крайне осторожных выражениях, сделать на этот счет замечание. Ответом было сухое и повелительное "рисуй". Прошло с четверть часа молчаливой работы, в которую отец едва успел набросать карандашом черты лица и приняться за краски, как государь встал, подошел к работе и, не долго думая, взял краску и, проведя под носом начатого портрета два гигантских уса, вышел из комнаты, сказав, что это его произведение отец может оставить себе на память».

Вообще к своим изображениям Николай I относился достаточно скептически. Посылая в сентябре 1833 года И. Ф. Паскевичу свой портрет-миниатюру, он не без юмора заметил в сопроводительном письме: «Желал бы с тобой быть неразлучным; за невозможностью сего, прошу тебя в замену оригинала принять и носить подобие моей хари». 22 декабря 1851 года приглашенный на обед к императору Модест Андреевич Корф, как директор Императорской Публичной библиотеки, благодарил государя за портрет основательницы библиотеки Екатерины II кисти Д. Г. Левицкого. Он сказал, что портрет помещен в Ларинском зале (названном так в честь купца-мецената. — Л. В.), хотя этот зал находится в корпусе, построенном при Николае I. Портрет же самого императора Николая I находится в Отделе рукописей при не столь выгодном освещении. «Этому легко пособить, — возразил, усмехнувшись, государь, — мою рожу выкинуть, а на ее место поставить портрет Екатерины II».

М. А. Корф, естественно, запротестовал, посчитав, что портрет Николая Павловича в Отделе рукописей все же уместнее, поскольку здесь хранятся рукописи, поступившие в его царствование как трофеи Ахалцихской, Ардебильской и других побед.