НИКОЛАЙ I.

«Здоровье московских фабрикантов и всей мануфактурной промышленности».

Историки спорят: были ли 30-40-е или, может быть, 50-е годы началом промышленного переворота, завершившегося в пореформенный период? Или же Россия переживала тогда лишь «мануфактурный период с характерными для его последней стадии вкраплениями механизированного производства»?

A propos.

Общее число предприятий с 1820 по 1840 г. увеличилось на 50 % и достигло 6863; на них работало 436 тыс. рабочих. С 1825 по 1860 г. общая численность промышленных предприятий увеличилась с 4189 до 15 338, а численность работников — до 565 тыс. В горнозаводской промышленности вплоть до реформы 1861 г. преобладал крепостной, а в обрабатывающей — вольнонаемный труд (4/5 всех работников). Первые паровые машины появляются на Александровской мануфактуре в 1799 г., на заводе Ч. Берда в 1792 г., первый пароход на Неве появился в 1815 г. Но именно при Николае I начинается широкое внедрение паровых двигателей в производстве и на транспорте. По подсчетам А. С. Нифонтова, в 50-х гг. XIX в. паровыми машинами было оснащено 18 % предприятий (с численностью рабочих свыше 16 чел.); на них производилось 45 % продукции. По отдельным отраслям показатели разнились: в бумажной и химической промышленности — 20 %, в пищевой — 22 %, в деревообрабатывающей — более 40 %, в машиностроении — 45 %. Это был уже значительный показатель.

Крупнейшими промышленными районами являлись Московская губерния (до четверти рабочей силы), Владимирская с мануфактурными поселками, Петербург с металлообрабатывающими (в 1860 г. — 15 заводов) и текстильными предприятиями, а также Приуралье с его металлургией. Производство чугуна к 1837 г. достигло почти 10 млн. пудов, а выработка железа — 5,8 млн. пудов. К 1850 г. последняя цифра превысила 10 млн. пудов, чему способствовал новый способ переделки чугуна на железо — пудлингование, впервые примененное на Нижнетагильском и Нижнесальдинском заводах Н. Н. Демидова в 1825 г. Наиболее быстроразвивающейся отраслью российской промышленности стала хлопчатобумажная. В 40-х гг. общее количество предприятий сокращается, но объем производства и качество продукции растут. Численность рабочих в 1850 г. достигла 144 527 человек. Русские изделия были замечены на Лейпцигской ярмарке 1828 г. Наибольший рост бумагопрядилен последовал после разрешения в 1842 г. импорта машин из Англии. В 1827 г. в Центральной России было восемь бумагопрядилен, вырабатывавших 16 410 пудов пряжи. Это помимо казенной Александровской мануфактуры, производство которой доходило до 25–30 тыс. пудов, а также прядильных фабрик Ренненкампфа в Петербурге и некоторых других. В 1839 г. в России имелось уже 11 бумагопрядилен, выработавших 198 тыс. пудов пряжи. В 1843 г. вырабатывалось 300 тыс. пудов, в 1850 — 1105 тыс. пудов. Не менее важным было увеличение доли русской пряжи в производстве: с 34,5 % в 1843 г. до 96,8 % в 1850 г. В начале 50-х гг. их было лишь 2 тыс. (в основном в Петербурге и Финляндии). Успехи ткацкого хлопчатобумажного производства были значительно слабее. Введение механических ткацких станков шло медленно.

Вопросами торгово-экономической деятельности занимался Департамент мануфактур и внутренней торговли, который находился в системе Министерства финансов (с 1819). Для обсуждения важнейших вопросов промышленной политики в 1828 г. был основан Мануфактурный совет с участием промышленников. В том же году основан Технологический институт для подготовки технически образованных кадров, признанный «способствовать распространению и прочному устройству мануфактурной промышленности». Его целью объявлялась подготовка «людей, имеющих достаточные теоретические и практические познания для управления фабриками или отдельными частями оных». Промышленная политика правительства находила отражение в газетах: «Коммерческая газета» (с 1825), «Купец» (1832–1835), «Листок промышленности, ремесел, искусств и фабрик» (1838–1839), «Мануфактурные и горнозаводские вести» (с 1839), «Северный муравей» (1830–1833), «Эконом» (с 1842) и др. В 1829 г. было принято решение устраивать поочередно в столицах выставки мануфактурных изделий с наградами за качество продукции. В то же время в 1835 г., по предложению Е. Ф. Канкрина, было принято решение устраивать мануфактурные выставки не раз в два года, а раз в четыре года. Мотивировалось это тем, что выдававшимися на выставках наградами «в некоторой степени дается направление к умножению мануфактурных заведений, не совсем соразмерное с постепенным приращением потребления». За счет русской казны финансировались русские отделы на всемирных выставках (до 1889). Для подготовки к Первой всемирной выставке в Лондоне в 1851 г., организованной английским Королевским обществом искусств, мануфактур и торговли, Николай I в 1850 г. образовал Комитет из министров иностранных дел, финансов и государственных имуществ. Для участия во Второй всемирной выставке в Нью-Йорке (1853) с конкретными заданиями по приобретению приборов был командирован член Мануфактурного совета академик И. X. Гамель.

Николай Павлович был постоянным посетителем промышленных выставок, знакомился с экспонатами и беседовал с экспонентами. 13 мая 1833 года в 3 часа дня он дал обед в Зимнем дворце на 500 «кувертов» по случаю выставки российских произведений в Петербурге. Присутствовали военные и статские особы первого класса, министры, иностранные посланники, санкт-петербургское купечество первых двух гильдий, московские фабриканты, члены Мануфактурного и Коммерческого советов и Комитета выставки. Представители московского и петербургского купечества были приглашены за императорский стол в Георгиевский зал. По одну сторону от императора сидел Е. Ф. Канкрин, по другую — московский суконный фабрикант И. Н. Рыбников, фабрику которого Николай I вместе братом Михаилом осматривал в прошедшем году. С ним он и поддерживал разговор во время обеда. «Выставкой я очень доволен, — сказал государь, — нашел все изделия и прочие вещи слишком хороши». Поинтересовавшись состоянием московских предприятий и строительством биржи, император заметил: «Москва становится мануфактурный город, как Манчестер, и, кажется, вовсе забыли несчастный двенадцатый год». В заключение обеда император подошел почти ко всем купцам, которые сидели за его столом. Он сказал им несколько слов, а Александра Федоровна, подойдя к И. М. Кондрашову и указав на свое белое шелковое платье, заметила: «Это ваша материя». Потом присутствующие повидали младших сыновей Николая Павловича, причем Константин показал, как он умеет лазать на мачты, оседлав плечо отца. На этом сцена братания с купечеством закончилась.

В 1835 году Николай I с супругой посетил в Москве публичную выставку мануфактурных и фабричных изделий. Как пишет в своих воспоминаниях великая княжна Ольга Николаевна, выставка была «устроена с большим вкусом и изяществом в доме Дворянского собрания, при единодушном стремлении всех фабрикантов отличиться перед своим царем. Императорская чета несколько раз с величайшим вниманием осматривала всю выставку, расспрашивая производителей о каждой мелочи и ободряя их своим поощрением. Наконец, Государь, чрезвычайно довольный виденным, призвал к себе всех главных экспонентов и, изъявив им свою благодарность за успехи их производств, прибавил, что теперь, когда промышленность получила надлежащее направление и может лишь идти к дальнейшему еще развитию, необходимо и правительству и фабрикантам обратить свое внимание на попечение о рабочих, которые, ежегодно возрастая числом, требуют деятельного и отеческого надзора за их нравственностью, без чего эта масса людей постепенно будет портиться и обратится, наконец, в сословие столько же несчастное, сколько опасное для самих хозяев. В заключение он сослался на пример двух фабрикантов, находившихся тут же в числе прочих и особенно отличавшихся своим обращением с рабочими, прибавив, что велит доносить себе обо всех тех, которые последуют этому примеру, чтобы иметь удовольствие явить им за то знаки своего благоволения».

Во время своих многочисленных поездок Николай Павлович старался не пропускать промышленных предприятий. Направляясь в Москву в начале весны 1835 года, он сделал первую остановку в Колпине, чтобы осмотреть основанный еще при Петре I завод, значительно усовершенствованный в его царствование. Во время зарубежных поездок Николай Павлович всегда интересовался техническими достижениями. В 1837 году А. Н. Демидовым был приглашен в Россию для исследования каменноугольных залежей Дона известный знаток горного дела француз Фредерик Ле-Пле. Николай очень интересовался ходом исследования и приставил к французу своего адъютанта. Интересовался он также опытами в производстве торпед и гальванизацией, необходимой для промышленности. В 1842 году в Петербурге был основан гальванопластический завод герцога Максимилиана Лейхтейнбергского.

В конце 20-х — начале 30-х годов в поисках дополнительных источников шерсти для промышленности, которая поступала в основном из Новороссии, было обращено внимание на Казахскую степь. В 1828 году по инициативе сенатора Энгеля, поддержанной Канкриным, образцы «пуха» казахских овец были посланы на различные шерстяные и суконные фабрики. Образцы материй, выработанных на фабриках рижского фабриканта Борнгаупта и графа Комаровского, представили императору.

Суконное производство в Центральной России продолжало расти до 40-х годов, а затем начало падать из-за конкуренции со стороны польских фабрик. Причинами этого стали развитие в Польше овцеводства, производство шерсти в соседней прусской Силезии и особые польские тарифы. Во время беседы с суконным фабрикантом И. Н. Рыбниковым 13 мая 1833 года Николай I поинтересовался, чем вызваны, как он слышал, затруднения в сбыте тонких сукон в Москве. Московский купец отметил увеличение в округе фабрик и добавил, что «к тому же и из Польши везут очень много тонких сукон, поелику пошлина взимается почти ничтожная, в сравнении по тарифу из прочих мест наложенной». Николай не согласился: «Там фабрики почти все разорены, нельзя же их с прочими сравнить, ибо они наши подданные; им и так почти равных сукон почти вовсе везти нельзя».

Правительство Николая I заботилось об усовершенствовании русской шелковой промышленности. Заманчиво было переключить ее на закавказский шелк-сырец, который в то время отличался от итальянского шелка в худшую сторону из-за дурной размотки и неровности нити. До середины 20-х годов шелковая промышленность работала в основном на шелках итальянском, французском, турецком («брусском»), персидском («кашанском»), причем получала его в виде сырца (в мотках, смотанных с коконов). С конца же 20-х годов начинает преобладать готовая шелковая пряжа. Развитие механического прядения шелка из закавказского шелка-сырца привело в 50-е годы к постепенному сокращению ввоза шелковой пряжи из-за границы.

Под 1837 годом, описывая пребывание Николая Павловича в Москве, его дочь Ольга Николаевна отметила благотворную деятельность губернатора князя Голицына: «Промышленность начинала развиваться, пробовала торговать своими товарами. Папа всячески поддерживал промышленников, как, например, некоего Рогожина, который изготовлял тафту и бархат. Ему мы обязаны своими первыми бархатными платьями, которые мы надевали по воскресеньям в церковь. Это праздничное одеяние состояло из муслиновой юбки и бархатного корсажа фиолетового цвета». Речь шла о мануфактур-советнике купце Павле Назаровиче Рогожине.

Николай Павлович внимательно относился к нуждам сезонных рабочих-отходников и постоянных рабочих на предприятиях, особенно Москвы и Петербурга. Он думал не только о положении крестьян и ужасах новой пугачевщины, но и о возможных волнениях среди рабочих, опасался массовой пауперизации. Это можно объяснить надвигающимся на Европу «призраком социализма». Но какими бы соображениями ни руководствовался император, факт остается фактом: Николай Павлович проявлял заботу о рабочем населении столицы. С легкой руки маркиза де Кюстина получили широкую огласку слухи о больших жертвах при восстановлении Зимнего дворца после пожара (из-за жарко топящихся железных печей для просушки стен и связанных с этим перепадов температур во дворце и на улице во время морозов). «Каждый день, — писал маркиз де Кюстин, — уносил с собой множество жертв». На самом деле, как свидетельствуют архивные документы, все несчастные случаи, в первую очередь со смертельным исходом, не остались без расследования. Документально удалось установить только один такой случай. Находившийся у временных железных печей малолетний крепостной Шереметевых Иван Егоров был отправлен сначала во временный лазарет при Зимнем дворце, а затем в больницу, где скончался 23 февраля 1839 года от «нервической горячки». По неизвестным причинам 3 мая 1839 года скончался крепостной крестьянин Ямбургского уезда помещика Блока Макар Федотов. В основном же в документах зафиксированы относительно немногочисленные несчастные случаи, неизбежные при таком большом строительстве: из-за падения и разных аварий. Следует отметить, что семьям погибших оказывалась помощь, и весьма существенная. Так, семье мещанина П. С. Антропова из Торжка в октябре 1838 года было выдано единовременно из сумм на строительство Зимнего дворца 500 рублей, а также назначен пенсион по 300 рублей в год ассигнациями находившимся ранее на его иждивении матери 70 лет, вдове 37 лет и «убогому» брату 50 лет. Вдове крестьянина Калужской губернии Андрея Лгунова 5 декабря 1840 года также был выдан пенсион в 300 рублей ассигнациями. Судя по всему, это было нормой. Если учесть, что среднестатистические расходы на питание одного работника в 40-х годах составляли в счете на ассигнации около 15 рублей в месяц или 180 рублей в год (соответственно около 3 рублей и 36 рублей серебром), то пенсион в 300 рублей ассигнациями можно считать достаточно щедрым. Известно также, что во время осмотра работ в Зимнем дворце 17 сентября 1838 года Николай Павлович увидел железные печи с трубами и, уже зная о слухах в городе, заявил: «Жизнь последнего из моих подданных мне дороже, потому что считаю себя отцом всех; я приказываю следить и заботиться о здоровье рабочих, лучше прождать десять лет возобновления дворца, чем знать, что оно куплено ценою жизни одного из этих молодцов».

Характерен в этом отношении и другой эпизод, рассказанный бывшим жителем Гатчины. Когда Николай I узнал, что архитектор, восстанавливающий флигели при дворце, заставляет рабочих для просушки стен спать в сырых комнатах, он приехал в Гатчину, взял архитектора за ухо и провел его по всем комнатам, где спали рабочие. Карьера архитектора на этом закончилась.

Развитие промышленности и рост численности рабочих привели к появлению первых законов, регламентирующих взаимоотношения между работодателями и наемными работниками. Закон 24 мая 1835 года впервые обязал хозяина заключать с работниками письменный договор о найме, выдавать рабочим расчетные листы, иметь книгу для записи расчетов с рабочими. Одновременно рабочему запрещалось покидать производство до окончания срока договора. При увольнении работодатель был обязан предупредить работника за две недели. Осенью того же года появилась инструкция, рекомендующая хозяевам проявлять заботу о рабочих. 7 мая 1845 года был принят закон «о неупотреблении малолетних на ночные работы на фабриках». Все эти законы не предусматривали наказаний за их нарушение, но все же представляли собой шаг вперед в социальном законодательстве.