НИКОЛАЙ I.

«Мы — христиане»: Религия и церковь.

Отношение Николая Павловича к религии было чуждо экзальтированности Павла I или мистицизма и космополитизма Александра I. Наиболее одиозные их проявления, насаждавшиеся в последние годы царствования старшего брата, были устранены. Если «северный сфинкс» был склонен к провиденциализму («Будем же полагаться в этом на Господа»), то Николай Павлович, со свойственным ему прагматизмом, в письме к А. А. Аракчееву от 6 апреля 1826 года напомнил пословицу: «На Бога надейся, а сам не плошай». Сама церковная организация рассматривалась им как государственное учреждение, призванное решать общенациональные задачи в земных интересах верноподданных.

Николай Павлович считал, что «добрые христианские нравы составляют первое основание общественного благоденствия». Исходя из этой преамбулы, в указе Синоду от 11 января 1828 года говорилось о желании государя, «чтобы чин духовный имел все средства… к образованию юношества», а церкви служил «не препираясь заботами о жизни и безбедного своего существования». Материальное положение духовенства было улучшено. Признавая необходимость духовных основ, доброй религиозной нравственности как основы воспитания, император больше внимания обращал на земную составляющую деятельности церкви, ее организационную структуру, подчиняя честолюбивые устремления церкви общегосударственным задачам, в частности, идеологическим. Православие было выдвинуто во главу официальной государственной доктрины. Николай I был против превращения церкви в политическую организацию, преследующую узконациональные интересы. Это относилось как к православной церкви, так и к другим конфессиям. Сам царь был глубоко верующим человеком, более всего ценившим в других христианское начало (недаром он акцентировал внимание на том, что Пушкин «умер христианином»), но вовсе не фанатиком. Он выступал против насильственного распространения какой-либо религии, а также против «коммерциализации» церкви. Сразу после своего вступления на престол Николай Павлович постарался ограничить ее доходы, считая, что «некоторый торг» недостоин церкви, особенно если дело касается «исправления необходимых духовных треб». В связи с погребением камер-фрейлины графини Протасовой в Александро-Невской лавре в 1826 году поступил счет от монастыря на 8 тысяч рублей. Император «указать соизволил, чтобы за места для погребения в Александроневской лавре принимаемо было в уплату, если в самой церкви, то не более 1000 рублей, а вне оной, на кладбище, — не более 200 рублей».

«Для Папа, — вспоминала Ольга Николаевна, — было делом привычки и воспитания никогда не пропускать воскресного богослужения, и он, с открытым молитвенником в руках, стоял позади певчих. Но Евангелие он читал по-французски и серьезно считал, что церковнославянский язык доступен только духовенству. При этом он был убежденным христианином и глубоко верующим человеком, что так часто встречается у людей сильной воли». Он не забывал перед сном совершить вечернюю молитву, обращался к Богу и в трудные минуты жизни. 22 июля 1854 года, в день именин цесаревны, фрейлина А. Ф. Тютчева занесла в свой дневник впечатления от пребывания рядом с ней в церкви императора: «При виде того, с каким страдальческим и сосредоточенным видом он молится, нельзя не испытывать почтительного и скорбного сочувствия к этой высоте величия и могущества, униженной и поверженной ниц перед Богом».

В то же время жизнь среди людей разных национальностей и конфессий приучала к терпимости. Детей к исполнению обрядов особенно не принуждали, тем более что окружение было в основном протестантским. Первым преподавателем Закона Божия у детей стал отец Павский, но более серьезно преподавание вел отец Бажанов. Возможно, несколько преувеличивая, Ольга Николаевна вспоминала: «Вероятно, из оппозиции к религиозному безразличию нашего окружения в нас, детях, развилось сильное влечение к нашей православной вере. Благодаря нам наши родители выучились понимать чудесные обряды нашей Церкви, молитвы праздников и псалмы, которые в большинстве случаев читаются быстро и непонятно псаломщиками и которые так необычайно хороши на церковнославянском языке». Под датой 1844 год она поместила и общие рассуждения об отношении к православию: «Мы говорили также часто о религии. То, что молодые девушки переходили в католичество, нас очень удручало. В большинстве случаев это были те, кто воспитывался за границей, главным образом во Франции. Они вырастали безо всякой связи с родной церковью. Мы же были пронизаны учением нашей православной веры… Мы научились понимать, что русский характер и русская церковь неразъемлемое единство».

Церковь не могла остаться в стороне от общих процессов, происходивших в обществе. Централизация и бюрократизация всех звеньев управления затронула и ее. Святейший синод с 30-х годов начал все больше превращаться в подобие гражданского министерства. С 1835 года обер-прокурору Синода было предписано присутствовать на заседаниях Государственного совета и Комитета министров. Департамент духовных дел иностранных вероисповеданий, находившийся в составе Министерства народного просвещения (со времени его вхождения в Министерство духовных дел и народного образования в 1817–1824 годах), в 1832 году был передан в состав Министерства внутренних дел.

Показателен эпизод с посещением императором новгородского Юрьева монастыря 24 мая 1835 года. Государь прибыл, как он это любил, неожиданно. Все монахи после утренней службы спали в кельях, и государь вошел в монастырь с черного входа, со стороны конюшен — «яко тать в нощи», по выражению настоятеля монастыря архимандрита Фотия. Добившийся победы над А. Н. Голицыным и «Библейским обществом» в 1824 году, архимандрит Фотий решил ограничиться руководством монастыря, который помогала обустраивать графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская. Николай Павлович гулял по территории, любовался Волховом и прекрасным садом. Наконец по монастырю разнесся слух о его приезде. Прибежал архимандрит, наскоро надевший синюю бархатную рясу. Однако он не догадался, как это положено, благословить государя. Николай Павлович задавал разные вопросы, хвалил настоятеля за благоустройство, наконец пожелал, чтобы была отслужена ектенья. Совершал службу иеромонах, сам же Фотий стоял рядом с государем. Николаю понравилось церковное пение, он подпевал, а потом сказал: «Пение стройное, приятное, мелодия превосходная — жалко подладить не могу». После службы Николай Павлович подошел к Фотию и попросил благословения. Тот благословил императора и протянул руку для целования, затем царь отбыл из монастыря. Через несколько дней Фотий был вызван в Петербург, где ему было объявлено, что император собственноручно сообщил в Синод о своих замечаниях. Николай Павлович не оставил без внимания ни одной мелочи: архимандрит должен был сам служить ектенью, он не подносил к целованию креста, не поцеловал руку у государя, сам протянул руку для целования, был одет вместо черной рясы в фиолетовую. Святейший синод осудил поведение Фотия и поручил отдать его под начало наместнику Александре-Невского монастыря Паладию, дабы тот научил и вразумил его, как полагается встречать царствующих особ. По-своему честолюбивый и страдающий манией преследования Фотий в письмах к графине Орловой постарался показать себя невиновным, хотя его доводы выглядели неубедительно. Он действительно часто надевал роскошные рясы и ризы. Кстати говоря, о том, что в мужском монастыре вместе с Фотием находилась графиня А. Н. Орлова-Чесменская, — в чьем благочестии никто не сомневался, — замечаний со стороны императора не последовало.

В одном из писем наследника из Предуралья Николай Павлович обратил внимание на рассуждения о «важности в делах раскольников». В ответном письме 9 июня 1837 года он довольно подробно изложил свое видение этой проблемы: «Ты прав, находя особую важность в делах раскольников: предмет трудный, требующий особой бдительности и осторожности в принимаемых мерах. Терпеть их своевольства нельзя, но притеснять их, доколь они тихи, столь же несправедливо и неблагоразумно. Их желание снять с них запрещение брать к себе беглых попов бессмысленно, ибо где и в каком крае на свете допустить можно, чтоб явно и с разрешения правительства кто-либо покидал произвольно свою должность и нагло поступал в должность мнимую к людям, не терпящим над собой никакой власти? Никто им не запрещает избирать или приглашать к себе священников, но не из беглых. Вот в чем они виновны. Но согласен я полагать, что одним сим воспрепятствованием не ограничиваются земские власти; но, пользуясь поводом, весьма вероятно, приобщают другие произвольные насильственные меры, вовсе даже противные воле высшего начальства. К несчастью, сему причиной искать должно общую нищету нашу в хороших и благомысленных исполнителях».

При Николае Павловиче было разрешено возобновление служб в старообрядческих церквах с условием, чтобы священник был «доброй нравственности», а не «беглый поп». На самом деле, решить вопрос о священниках было не так просто, ибо какой же священник не из беглых мог пойти в общину к раскольникам? Тогда же по отношению к некоторым сектам стало практиковаться и переселение на колонизируемые окраины. Созданная в Тифлисе Комиссия по делу поселений занималась переселением раскольников и сектантов, в частности, духоборов и молокан. В ответ на письмо наследника из Тамбова Николай Павлович 8 июля 1837 года замечает: «Молокане тоже дурная [ноша], с которою тоже постоянные строгие правила необходимы, как и для других. Но они не столь дерзки, ибо чувствуют, что не правы». По докладу министра внутренних дел Д. Г. Бибикова 18 февраля 1853 года был учрежден Особый комитет для пересмотра постановлений о расколе, который кроме организации публикаций против старообрядцев поддержал применение к ним полицейских мер.

Отношение к другим конфессиям определялось их благонадежностью и отсутствием (или присутствием) политической оппозиции. В любом случае никаких насильственных мер по обращению в православие, воспринимавшихся как русификация, император не терпел. В 1849 году был посажен в Петропавловскую крепость Ю. Ф. Самарин, обвиненный в разглашении секретных документов. В «Письмах из Риги», распространявшихся в списках, Самарин выступал против немецкого засилья в Остзейских губерниях. Будущий известный славянофил и публицист, а тогда начинающий чиновник, он обратил на себя внимание властей неумеренной ревностью к обрусению Прибалтийского края и распространению там православия. «Вы хотите принуждением, силой сделать из немцев русских, — сказал ему Николай в личной беседе, — … но мы этого не должны именно потому, что мы — христиане».

Храмы различных христианских конфессий оставались отличительной чертой веротерпимого Петербурга, в то время, например, как в Англии католики подвергались различным ограничениям, а иногда и гонениям. Можно заметить также, что в западных губерниях, несмотря на ограничения с открытием новых костелов, ремонт действующих храмов не возбранялся. В армии представителям разных конфессий — правда, в минимальных формах — разрешалось отправлять культовые обряды. Постановлением 1829 года было предписано выдавать за счет казны на погребение скончавшимся нижним чинам православного исповедания — гроб, 2,5 аршина холста, венчик и разрешительную молитву; мусульманам — 18 аршин холста; евреям-иудаистам — 21 аршин холста.

Во время путешествия по России в 1816 году великий князь Николай Павлович имел возможность, хотя бы взглядом путешественника, посмотреть на католические монастыри в западных губерниях. Многое он сумел заметить. В «Общем журнале по гражданской и промышленной части» Николай особо отметил, что в Могилевской губернии «37 католических монастырей, из коих половина почти иезуитских, воспитывающих юношество всех исповеданий; главнейшие в Орше и Могилеве, всякий день обращают они в свою веру молодых людей, и как они совершенно отделены от гражданского ведомства, даже их имения, то ежедневно происходят беспорядки и замешательства». По причинам политического характера первое время Александр I, также как и Павел, был умерен в вопросах католичества и греко-униатской церкви. Убедившись в ошибочности такого подхода, Александр I особым указом в 1820 году выслал иезуитов из России, Полоцкая академия Иезуитского ордена и подведомственные ему училища были закрыты.

Во время польского восстания 1830 года католическое духовенство поддержало идею польской независимости. Считая, что религия не должна иметь отношение к политике, Николай Павлович начал наводить порядок, как мог и как умел. Однако многие меры, направленные против дальнейшей экспансии католицизма, воспринимались польским населением болезненно. Так, в 1832 году император возобновил действие давно забытой папской буллы, согласно которой обители, имеющие менее шести монашествующих, должны быть упразднены с переводом монахов в действующие монастыри того же ордена. В записках под 1832 годом А. X. Бенкендорф писал: «Хотя эта мера и соответствовала строгой букве закона, однако произвела громкий вопль между поляками, прикрытый похвальной привязанностью к вере, но в сущности возбужденный желанием втайне упрекнуть правительство в поступке против веротерпимости и правосудия». Одни монастыри были закрыты, другие превращены в православные храмы. В 1841 году правительство конфисковало недвижимые имения римско-католической церкви. Указом от 1 мая 1832 года Виленский университет (польский) был закрыт с преобразованием медицинского факультета в Медико-хирургическую академию, а богословского — в Римско-католическую духовную академию. Через десять лет, в 1842 году, Медико-хирургическая академия была также закрыта. На следующий год, в 1843 году, Духовную академию перевели в Петербург.

О значении, которое император придавал обучению и воспитанию с имперских позиций, свидетельствует его выступление перед депутацией жителей Варшавы в 1835 году. Николай I тогда не забыл сказать: «Хорошо воспитывая своих детей и внушая им начала религии, верность государю, вы можете пребыть на добром пути».

Одной из важнейших мер, направленных на ослабление влияния католицизма, было объединение униатской церкви с православной. Брестская уния 1596 года на украинских и белорусских территориях Речи Посполитой была введена по инициативе и под давлением Ватикана. Она позволяла в рамках католического государства контролировать православную паству, а также разрывала традиционные религиозные и культурные связи православного населения с Россией. Согласно Брестской унии, православная церковь Украины и Белоруссии признавала своим главой римского папу с сохранением богослужения на славянском языке и основных обрядов православной церкви. После разделов Речи Посполитой униатская церковь была подчинена Римско-католической коллегии в Петербурге, а с 1828 года — особой Униатской коллегии. Как отмечает в своих записках А. X. Бенкендорф, «государь старался снова поднять в этих издревле русских губерниях православное вероисповедание, пережившее там польское завоевание и все ухищрения латинян». Интересно, что это пишет лютеранин, незадолго до смерти принявший католицизм.

С целью подрыва польского влияния на верующих православного вероисповедания и предотвращения дальнейшей экспансии католицизма в Полоцке был созван церковный собор. При поддержке униатского митрополита Иосифа Семашко и других епископов собор составил торжественный акт о присоединении униатской церкви к православной. 12 февраля 1839 года соборное постановление было оглашено. Прошение на имя государя подписали 1305 духовных лиц. 25 марта Николай Павлович написал на прошении: «Благодарю Бога и принимаю». Полуторамиллионное население литовской и белорусской епархий присоединилось к православной церкви. (Только в Холмской епископии униатская церковь просуществовала до 1875 года*[12].) В связи с этим событием была выбита медаль с надписью: «Отторженные насилием (1596) воссоединены любовью (1839)». Но и после акта 1839 года униаты оставались в поле внимания Николая Павловича. Не случайно 16 декабря 1840 года Собственная Его Императорского Величества контора препроводила для «собственного употребления государя императора» статистические сведения об униатах.

Большое значение придавал император и методам убеждения польского католического духовенства. В письме к И. Ф. Паскевичу от 20 декабря 1844 года (1 января 1845) Николай Павлович писал: «Во главе всего враждебного нам ставлю духовенство и воспитание; первое должно сделать послушным, вопреки всех препятствий, и я требую сего непременно и постоянно; второе начато, должно продолжать…» Он также выражал удовлетворение ректором устроенной в Петербурге Римско-католической духовной академии, который, между прочим, просил не присылать в академию учеников из Царства Польского как дурно влияющих на других воспитанников. Николай Павлович хотел бы и саму резиденцию католического митрополита перенести из Могилева в Петербург, где было легче контролировать его действия. После кончины митрополита Павловского, на которого Николай Павлович возлагал большие надежды, он почувствовал себя в изоляции, несмотря на перевод академии в Петербург. В 1844 году он провел встречу с римско-католическими епископами, пригласив их в столицу. «Я ни в чем не желаю вредить католическому исповеданию, потому что я сам католик, — заявил он, явно эпатируя присутствующих. — Душевно и сердечно привержен к своему исповеданию, и был бы столько же привержен к римскому, если бы в оном родился; в отношении религии церкви католической намерения мои чисты». При условии повиновения государю, что соответствует каноническому уставу, заявил он, «я есть и буду вашим покровителем». Далее он перешел к значению образования: «Знаю, что должное направление воспитания духовенства составляет самое лучшее средство к образованию хороших священников, и потому желаю, чтобы воспитание это было католическое, но не менее того утверждено на монархических основаниях; желаю, чтоб образовались подданные верные, послушные и преисполненные христианской любви и приверженности к престолу. Итак, да будет воспитание духовенства католическое, но не иезуитское, как в Галиции или редемптистов во Франции. Признаюсь откровенно, что я не потерплю иезуитов, и, если бы предшественник мой Александр 1-й не удалил их из государства, я сам бы это сделал».

Однако ослабить польско-национальный характер католического духовенства без поддержки папы было трудно. Положение католической церкви в России стало предметом беседы Николая I и папы Григория XVI во время пребывания императора в Риме (13) декабря 1845 года. Николай Павлович мог догадываться о сути претензий папы. Незадолго до этого в Вене он имел неприятный разговор с императрицей-матерью Каролиной Августой, которая упомянула о гонениях, которым подвержена католическая церковь в России. Великая княжна Ольга Николаевна впоследствии вспоминала: «Папа возразил ей, попросив доказательств таких гонений. На это императрица не смогла ему ответить и стала говорить о русских законах, которые были направлены против католичества. "Назовите мне их!" — сказал Папа. "Я не могу сейчас точно вспомнить", — ответила она…».

Накануне беседы с папой государственный секретарь Ватикана кардинал Ламбрускини уже имел аудиенцию у Николая Павловича; кроме того, он провел предварительные консультации с графом К. В. Нессельроде. Стало ясно, что договориться не удастся. Затем около половины двенадцатого Николая I ввели в покои Григория XVI. Николай Павлович шел твердой военной походкой, гордо подняв голову и не глядя на кардиналов. На приветствие папы он ответил радушно и поцеловал ему руку. Дальнейшая беседа проходила в кабинете. У папы были заранее припасены бумаги, в которых излагались различные претензии; выступал папа и против перевода Духовной академии в Петербург, поскольку это не было сделано по его булле. Николай Павлович пообещал разобраться во всем, но сказал, что вынужден считаться и с основными узаконениями своего государства. Это вызвало реплику папы, что законы-де могут быть изменены. В заключение разговора император еще раз попытался объяснить свою позицию: «Надеюсь, ваше святейшество позволит мне сделать некоторые возражения. В России надо различать три разряда католиков: католики, проживающие в собственной России, католики литовских провинций и католики Царства Польского. Отношения к первым поставлены на такую почву, против которой и вы не станете протестовать. Хуже обстоит дело в Литве и еще хуже в Польше, где религия служит только маской, за которой скрываются революционные вожделения, где само духовенство более занято земными делами, чем духовными». Разговор, продолжавшийся более часа, закончился заранее подготовленной папой фразой: «Государь, подумайте о том, что Бог создал царей для блага народов, а не народы для произвола царей». Затем последовала процедура прощания. Николай Павлович еще раз поцеловал руку папы.

Немедленно после свидания император вновь принимал кардинала Ламбрускини, однако на его предложение о постоянном представителе папы — нунции при российском дворе ответил, что этот вопрос сначала должен быть обсужден в Синоде. Ночью с 5(17) на 6(18) декабря Николай Павлович покинул Рим, но граф Нессельроде остался здесь для продолжения переговоров. 15 января канцлер имел прощальную аудиенцию у папы и через три дня тоже покинул Рим.

Надежды папской курии на уступки не оправдались. В 1846–1847 годах при генерал-губернаторе Д. Г. Бибикове польское духовенство в Юго-Западном крае было лишено права поземельного владения. Бибиков же предложил раздел казенных земель между русскими, служащими в крае, для предотвращения отдачи земель в аренду польской шляхте (с барщиной). В годы его министерства (1852 — 30 августа 1855) иностранным духовным учреждениям запрещалось приобретать недвижимость без особого разрешения императора. Было установлено обязательное участие Министерства внутренних дел в решении всех вопросов иностранных вероисповеданий; в духовных римско-католических учреждениях усилено преподавание русского языка и отечественной истории.

С другими крупными конфессиями в России особых конфликтов не возникало. Лютеранская церковь, например, была единственной официально признанной в Финляндии (до 1869 года). Благополучно обстояло дело и с исламом. Еще указом Екатерины II от 22 сентября 1788 года было учреждено Оренбургское магометанское духовное собрание с центром в Уфе, которому подчинялось все мусульманское приходское духовенство империи, кроме Таврической губернии. Восточная типография, переведенная в 1800 году из Санкт-Петербурга в Казань, печатала религиозную литературу на арабском языке. При Николае I указом от 23 декабря 1831 года было утверждено Положение о Таврическом магометанском духовном правлении с центром в Симферополе, во главе которого стоял таврический муфтий. В 1833 году был опубликован новый императорский указ, в котором говорилось: «Все мусульмане России должны выполнять все требования своей религии, строго выполняя ее догматы. Вероотступников наказывать следующими тремя способами: первый раз — розгами, второй раз — палками и третий раз ногайками». В переводе на татарский язык указ был опубликован с дополнительной подписью муфтия Сулейманова. Высочайше утвержденным положением Комитета министров от 13 ноября 1826 года в окрестностях Санкт-Петербурга был выделен участок земли под магометанское кладбище.

Подводя итог, можно сказать, что Николай Павлович проявлял должную для монарха веротерпимость и в то же время заботился о распространении православия. Он оставил о себе благодарную память у большинства иерархов православной церкви. Уже много лет спустя после его смерти митрополит Платон Киевский скажет в личной беседе: «Император Николай Павлович всем сердцем был предан всему чистокровному русскому и в особенности тому, что стоит во главе и в основании Русского народа и царства — Православной вере».