НИКОЛАЙ I.

«Русские дворяне служат государству, немецкие — нам»: Остзейцы у трона.

Одним из уроков 14 декабря явилось недоверие Николая I к русской аристократии, верхушке дворянства, о которой и раньше, будучи великим князем, он был невысокого мнения. Это своеобразное влияние на кадровую политику императора отмечали многие современники. Родственные узы связывали дом Романовых, который в Германии именовали Голштейн-Готторпским, со многими немецкими владетельными домами. По словам историка А. Е. Преснякова, дом Романовых был российским скорее по национально-патриотическому настрою, чем по кровной связи, и в бытовом отношении также находился под сильным немецким влиянием.

A propos.

Но в России были и свои — русские — немцы (старожилы на присоединенных к России территориях, потомки иммигрантов, колонисты). В целом среди населения России удельный вес немцев в первой половине XIX в. увеличился с 0,57 до 1,12 %, причем в Прибалтике немцы составляли 6,5 % (в Курляндии 8 % населения), в Новороссии 2,8 %, в Петербургской губернии и Царстве Польском 5 % населения. Особенно много немцев было в Среднем Поволжье. Так, в Саратовской губернии их насчитывалось почти 10 %, а в Камышинском уезде даже 40,6 % населения. В наиболее привилегированном положении находились немецкие бароны из трех прибалтийских провинций — Эстляндии (части Эстонии), Лифляндии (от Чудского озера до Рижского залива с южной границей по Западной Двине и с центром в Риге) и Курляндии (к юго-западу от Лифляндии, включая Курголовский полуостров и левобережье Западной Двины, с центром в Митаве, ныне Елгаве). Современная восточная Латвия (Латгалия) входила тогда в северную часть Витебской губернии, где помещиками были поляки-католики. Латыши составляли около половины населения трех прибалтийских губерний. Губернские границы не совпадали с национальными. В Курляндской губернии латышей было 80 % населения, а в Лифляндской — 40 %. Численность коренного населения в Прибалтийских губерниях сокращалась в связи с притоком русских, поляков и евреев. Общий удельный вес латышей в составе населения России в 1833 г. составлял 1,39 % и продолжал снижаться.

Несмотря на явные симпатии Александра I к прибалтийскому дворянству, крестьянское движение накануне войн с Наполеоном заставило его приступить к аграрной реформе в крае. В результате деятельности Комитета по «улучшению быта» остзейских крестьян было принято Положение 20 февраля 1804 г. Согласно этому документу, крестьяне объявлялись пожизненными и наследственными держателями своих земельных наделов с сохранением барщины и оброка, которые фиксировались в «вакенбухах». В 1809 г. под давлением помещиков закон был откорректирован в их пользу. Начиная с 1810 г. эстляндские бароны заговорили о безземельном освобождении своих крестьян. 23 мая 1816 г. было принято «Положение об эстляндских крестьянах», в соответствии с которым эстонские крестьяне получили личную свободу без земли, к тому же свобода эта была обставлена многочисленными ограничениями (передвижение крестьян зависело от бывших хозяев). Сохранялись суд и полицейская власть помещика (вплоть до права телесного наказания). Крестьянин мог лишь арендовать свой надел, что вынуждало его соглашаться с барщинной арендой на условиях помещика-барона. Аналогичные «Положения» были распространены на латышских крестьян (25 августа 1817 г. в Курляндии; 26 марта 1819 г. в Лифляндии). Польские помещики в литовско-белорусских губерниях на предложение освободить крестьян ответили уклончиво, выражая готовность «последовать примеру своих братьев-русских».

Во второй четверти XIX в. сельское хозяйство прибалтийских губерний активно развивалось по прусскому варианту развития капитализма. Началась предпринимательская горячка — «грюндер-тум». Росла товарность помещичьего мызного хозяйства. Особое значение приобрело картофелеводство, в том числе для винокурения, развитие овцеводства (мериносы), переход к многополью с посадками клевера, производство льна на экспорт. На фоне бесправного положения эстонского и латышского крестьянства немецкое дворянство (помещики-бароны) и бюргерство в городах сохраняли привилегии, закрепленные за ними при присоединении края к Российской империи.

Николай Павлович считал чрезвычайно важной информацию о положении немецкого населения. Получив письмо наследника Александра Николаевича с впечатлениями от его поездки по Саратовской губернии в 1837 году, он так отреагировал на содержащиеся в нем сведения о колонистах: «Радуюсь, что немецкие колонии найдены тобой в столь отличном виде и духе». Но все же он предпочитал знакомиться с местными проблемами на месте и самолично. Воспользовавшись пребыванием семьи на курорте в Ревеле в мае 1833 года, император совершил путешествие в Прибалтику. Его маршрут пролегал через Псков, Динабург (впоследствии Двинск и Даугавпилс), укреплениями которого он занимался будучи великим князем, и Ригу. В Ревеле (Таллине) Николай I поселился во дворце, где останавливался Петр I. Здесь он провел смотр флота, а затем отправился в находящееся рядом имение А. X. Бенкендорфа «Фалль». Посещением Прибалтики император остался доволен.

По свидетельству М. А. Корфа, в начале 1839 года «князь Васильчиков объяснялся с государем по бывшему перед тем в рассмотрении Комитета министров вопросу о мерах к распространению в Остзейском крае русского языка. Речь коснулась и привилегий этого края, которые вместе со Сводом местных законов должны были в то время подвергнуться окончательному рассмотрению. Васильчиков был русским в душе, однако русским благоразумным и поэтому жарким защитником этих привилегий, освященных царским словом стольких монархов и, как завет предков и старины, дорогих тамошним жителям, всегда отличавшимся преданностью правительству и России». Император поддержал И. В. Васильчикова. «Что касается до этих привилегий, — сказал он, — то я и теперь, и пока жив, буду самым строгим их сберегателем, и пусть никто и не думает подбираться ко мне с предложениями о перемене в них, а в доказательство, как я их уважаю, я готов был бы сам сейчас принять диплом на звание тамошнего дворянина, если б дворянство мне его поднесло». Обратившись затем к находившемуся рядом наследнику, Николай Павлович добавил: «Это я говорю и для тебя: возьми за непременное и святое правило всегда держать то, что ты обещал».

Недовольство местных крестьян, влачивших нищенское существование, нашло выражение, в частности, в своеобразной форме протеста — переходе из лютеранства, которое исповедовали помещики-бароны, в православие. Распространялись слухи, что православным (принявшим «царскую веру») будет выделяться земля. В Южной Эстонии в православие перешло 16 % населения. Массовое крестьянское движение в Пюхаярви в 1841 году заставило правительство вновь обратить внимание на аграрные отношения в Прибалтике. Выступая в Государственном совете 30 марта 1842 года в связи с проектом Положения об обязанных крестьянах, Николай Павлович обратился к неудачному опыту крестьянской реформы в прибалтийских губерниях. «Оставляя крестьян крепкими той земле, на коей они записаны, проект избегает неудобств тех положений, которые доселе действовали в Остзейских губерниях, положений, доведших крестьян до самого жалкого состояния, обратившего их в батраков и побудивших ныне тамошнее дворянство единодушно просить именно того же, что теперь предлагается».

Зимой 1845 года из прибалтийских провинций снова пришли тревожные вести. «Пустили слух, — писала великая княжна Ольга Николаевна, — что государство даст тем, кто перейдет в православие, большие льготы… Во всяком случае, многие перешли в православие, и это повело к враждебным отношениям между крестьянами и их немецкими помещиками… Когда выяснилось, что движение вызвано политическими мотивами и сеяло ненависть между немцами и латышами, был послан Опочинин, чтобы на месте выяснить, каким образом начались беспорядки и от кого исходила пропаганда. Это было начало той борьбы рас, которая в наше время стала еще острее». В Лифляндии новое положение было введено в 1849 году. В соответствии с ним помещик был обязан выделить часть мызной земли для аренды и продажи только крестьянам. Тогда же начался постепенный переход от арендной барщины к денежной ренте. Борьба латышских и эстонских крестьян против немецких баронов продолжала принимать все новые формы, одной из которых стало стремление к переселению. В мае 1847 года толпа самовольных переселенцев достигла Порхова, где была остановлена войсками.

Говорить о каком-либо стремлении к русификации Прибалтики, тем более насильственной, бессмысленно. Характерно, например, что военное положение, введенное в 1848 году в западных губерниях, не распространялось на Рижское военное генерал-губернаторство. Вероятно, именно в ориентации на немецкую часть населения Прибалтики и заключалась главная директива, данная Николаем I новому рижскому генерал-губернатору А. А. Суворову. Находившийся тогда на службе в Риге Ю. Ф. Самарин с возмущением писал в апреле 1848 года М. П. Погодину, что Суворов демонстративно подчеркивает свое расположение к немцам и даже пожурил встречавшего его чиновника, что тот обратился к нему на русском языке, а не на своем родном — немецком. «В одном из первых разговоров своих по приезде в Ригу, — писал далее Самарин, — князь Суворов в порыве откровенности сказал: "Признаюсь, не понимаю, к чему эта заботливость о православии, о распространении здесь русской народности. Остзейцы преданы государю — к чему же более?"».

В 1849 году Ю. Ф. Самарин, виновный в разглашении секретных документов, как уже отмечалось выше, был посажен в крепость. Николай Павлович, который знал его родителей, вытребовал арестованного к себе для беседы. «Вы, очевидно, возбуждали вражду немцев против русских, — сказал он, — вы ссорили их, тогда как следует их сближать; вы укоряете целые сословия, которые служили верно: начиная с Палена (вероятно, имеется в виду генерал П. П. Панин. — Л. В.), я мог бы высчитать до 150 генералов». Далее Николай произнес уже цитировавшиеся выше и ставшие широко известными слова: «Вы хотите принуждением, силой сделать из немцев русских, с мечом в руках, как Магомет: но мы этого не должны именно потому, что мы — христиане». Беседа с царем произвела на Юрия Самарина глубокое впечатление. Николай Павлович отпустил его к родителям в Москву.

Стремление правительства опереться на немцев (как иностранцев, так и остзейцев) получило при Николае I свое дальнейшее развитие. О реакции русского общества на немецкое влияние при дворе и на засилье немецких чиновников в разных ведомствах Николай Павлович был осведомлен. Незадолго до казни П. Г. Каховский писал из Петропавловской крепости в одном из писем императору: «Далек я, чтобы оправдывать леность, нерадение, беспечность дворянства русского. Но со всем тем нельзя не заметить, что тому причиной явное предпочтение, даваемое правительством всем иностранцам без разбора. На этот раз я укажу только на корпус инженеров водяной коммуникации. Там все офицеры, перешедшие к нам из иностранной службы, находятся на жалованье огромном, но пользы от них мало, или лучше сказать, нет никакой».

Одно из наиболее полных объяснений указанной тенденции дал А. И. Герцен, комментируя высказывание некого остзейца: «"Мы не любим русских, — сказал мне как-то в Риге один известный в Прибалтийском крае человек, — но во всей империи нет более верных императорской фамилии подданных, чем мы". Правительству известно об этой преданности, и оно наводняет немцами министерства и центральные управления… В немецких офицерах и чиновниках русское правительство находит именно то, что ему надобно: точность и бесстрастие машины, молчаливость глухонемых, стоицизм послушания при любых обстоятельствах, усидчивость в работе, не знающую усталости. Добавьте к этому известную честность (очень редкую среди русских) и как раз столько образованности, сколько требует их должность, но совсем не достаточной для понимания того, что вовсе нет заслуги быть безукоризненными и неподкупными орудиями деспотизма; добавьте к этому полнейшее равнодушие к участи тех, которыми они управляют, глубочайшее презрение к народу, совершенное незнание национального характера, и всем станет понятно, почему народ ненавидит немцев и почему правительство так любит их».

В сущности, об этом же писал представитель обедневших потомков немецких крестоносцев, инженер Главного управления путей сообщения и публичных зданий А. И. Дельвиг (двоюродный брат поэта А. А. Дельвига), принявший православие еще в училище (поступок для остзейца!). В своих мемуарах, описывая события около 1846 года, он попутно заметил: «Мне тогда еще не была вполне известна вся ненависть остзейских дворян, моих земляков, к России, к которой присоединены более 150 лет, но не признают ее своим отечеством, а служат, как они говорят, не ей, а государю, и этою преданностью эксплуатируют в свою пользу всю русскую землю». По свидетельству современников, Николай Павлович заявлял: «Русские дворяне служат государству, немецкие — нам». Как писал тот же А. И. Дельвиг, когда речь шла о каких-то назначениях, ревизиях и т. д., выбор императора из числа нескольких претендентов часто падал на тех, у кого была немецкая фамилия.

Достаточно сказать, что Главным управлением путей сообщения (с 1832 года Главным управлением путей сообщения и публичных зданий), где служил мемуарист, последовательно управляли герцог А. Вюртембергский (1822–1833), К. Ф. Толь (1833–1842), П. А. Клейнмихель (1842–1855). Среди офицерского состава некоторых гвардейских полков немцев было до 12 %. Врачи традиционно старались поддерживать свою корпоративность по национальному принципу. Во многом это было характерно и для дипломатического корпуса. Великая княжна Ольга Николаевна была вынуждена отметить: «При Нессельроде было много блестящих дипломатов, почти все немецкого происхождения, как, например, Мейендорф, Пален, Матусевич, Будберг, Бруннов. Единственных русских среди них, Татищева и Северина, министр недолюбливал, как и Горчакова».

Особое отношение к немецкому чиновничеству и остзейскому дворянству отмечают и другие источники. Тем большим диссонансом выглядит утверждение стороннего наблюдателя о том, что в Прибалтике Николай I якобы поддерживал местное крестьянство, хотя и освобожденное от крепостного права еще при Александре I, но влачившее жалкое существование под контролем помещиков-баронов. На самом деле, Николай Павлович последовательно становился на защиту сословных прав и привилегий немецких баронов и бюргеров. Показательно, например, что удовлетворение требования офицера фон Бринкена в 1833 году, пожелавшего, чтобы его судило местное дворянство, вызвало раздраженное замечание А. С. Пушкина: «Конечно, со стороны государя есть что-то рыцарское, но государь не рыцарь». Когда же лифляндское дворянство отказалось судить фон Бринкена, под предлогом, что он воспитывался в корпусе в Петербурге, поэт в записи от 3 мая 1834 года удовлетворенно откликнулся: «Вот тебе шиш и — поделом».

При дворе немецкое окружение также бросалось в глаза. Когда в 1837 году М. Ю. Лермонтов написал свое известное стихотворение «Смерть поэта», то в строке: «Вы, жадною толпой стоящие у трона» он, несомненно, имел в виду и остзейское окружение императорской семьи, в том числе А. X. Бенкендорфа с его остзейско-вюртембергскими по родителям корнями. Известная мемуаристка А. О. Смирнова-Россет писала о нем: «Он обладает педантическим упрямством немецкого советника, он совершенно лишен идеала, воображения и был бы превосходным чиновником в Гессен-Касселе и всякой другой трущобе; он действует в стране, которой не знает, он исполнен тайного презрения немцев к die Russen, он не любит России».

В окружении царя имелись целые династии Ливен и Адлербергов, семейное благополучие которых было заложено женщинами. Уже упоминавшаяся статс-дама (1794) Шарлотта Карловна Ливен заведовала воспитанием дочерей Павла I, a затем его младших сыновей Николая и Михаила. Впоследствии она занялась воспитанием дочерей Николая Павловича. Возведенная в 1799 году Павлом I с потомством в графини, она получила при воцарении Николая I княжеский титул, а в декабре того же 1826 года — светлейшей княгини. Этому не помешало и то, что она была известна как большая придворная сплетница. В донесении директора канцелярии III Отделения М. Я. Фока от 5 августа 1826 года сообщалось: «Слухи, распускаемые придворной челядью и лицами, окружающими графиню Ливен, одни смешнее и нелепее другого». Светлейшая графиня способствовала выдвижению своих родственников. Ее старший сын генерал от инфантерии (1827) Карл Андреевич Ливен, как уже отмечалось, стал министром народного просвещения; средний — генерал от кавалерии (1819) Христофор Андреевич — долгие годы провел послом в Лондоне (1812–1834), причем до семейного «разъезда» «им управляла жена его Дарья Христофоровна, урожденная Бенкендорф» (сестра Александра Христофоровича). Сын Карла — Вильгельм Карлович — выдвинулся в последние годы жизни Николая Павловича, став одним из «самых выдающихся», с точки зрения Отгона де Брэ, приближенных императора. Он продолжил карьеру при Александре II прибалтийским генерал-губернатором (1861–1863). Характеризуя его за десяток лет до этого, Отгон де Брэ писал, что, «происходя из дворянского рода Курляндии, барон — преданный слуга России, но не забывает, однако, своего немецкого происхождения».

Другой династией, приближенной к трону, были Адлерберги, имевшие шведско-немецкие корни. Возвышение этой фамилии было обязано вдове Выборгского коменданта Юлии Федоровне Адлерберг, урожденной Багговут. Она имела прямое отношение к воспитанию Николая Павловича. Князь Петр Долгоруков писал: «Шарлотта Карловна Ливен определила Юлию Федоровну Адлерберг нянюшкой: сперва к великому князю Николаю Павловичу, а потом к великому князю Михаилу Павловичу. Юлия Федоровна усердно мыла и обтирала этих двух индивидуумов, а между тем, будучи женщиной хитрой и ловкой и под личиной холодного добродушия весьма вкрадчивой, втерлась в доверие к императрице Марии Федоровне». В этой цитате допущена одна неточность: Ю. Ф. Адлерберг была назначена не няней, а гувернанткой великого князя Николая Павловича (1797–1802), заняв в дальнейшем почти на четыре десятилетия должность начальницы Смольного института (1802–1839). В 1824 году она стала статс-дамой. Но по сути князь-публицист прав. Вот что писала в одном из вариантов автобиографических записок А. О. Смирнова-Россет: «При царских детях были дамы, которых называли полковницами. Они давали отчет доктору о состоянии здоровья ребенка, заставляли его молиться и были неотлучны от него. Полковницей в[еликого] князя Николая была полковница Адлерберг, а ее помощницей полковница Тауберт. Вот откуда та привязанность, которой пользовались и пользуются Адлерберги».

Уже в 1827 году, когда А. И. Чернышев был назначен военным министром, а П. А. Клейнмихель — дежурным генералом, В. Ф. Адлерберг стал начальником Военно-походной канцелярии и командующим Главной квартирой. «Черны-шевское время, — писал П. В. Долгоруков, — ознаменовано было в Военном министерстве воровством, доходившем до грабежа: Чернышев, Клейнмихель и Адлерберг брали подряды и поставки под чужим именем и делили между собой огромные суммы. Когда в марте 1842 года один из самых презренных царедворцев эпохи Александра I и Николая, князь Александр Николаевич Голицын, низкопоклонный под личиной добродушия, подлый под личиной вельможи и развратный под личиной ханжи, потеряв зрение, принужден был оставить двор и звание министра почт, звание это было возложено на Адлерберга. Владимир Федорович отличается совершенным отсутствием ума, соображений и познаний: трудно встретить такую полную, совершенную, безграничную бездарность».

Впрочем, Николая Павловича он устраивал, так как сохранял звание главноуправляющего почтовой частью до 1856 года. По замечанию А. О. Смирновой-Россет, Адлерберг «вполне заслуживал доверие, которым пользовался». В 1852 году он одновременно занял пост, требующий ежедневного общения с императором, — министра Императорского двора и уделов. Его сын, Александр Владимирович, в свою очередь, стал одним из доверенных лиц Александра II, командующим Императорской главной квартирой (с 1861 года), впоследствии министром Императорского двора и уделов, унаследовав этот пост от отца (1870–1882). Дочь Юлии Федоровны Адлерберг, тоже Юлия Федоровна, в замужестве Баранова, стала воспитательницей дочерей императорской семьи, статс-дамой (1846), гофмейстериной Александры Федоровны (1855). В 1846 году она была вместе с потомством возведена в графское достоинство.

Выражавший оппозиционные настроения русской аристократии князь П. В. Долгоруков напишет в 1862 году: «Адлерберги и родственники их Барановы ныне составляют какую-то особую династию, которая с присовокуплением к ней разных приближенных царских составляет в России какое-то особое сословие: царскую дворню. Сословие это, подобно тинистому и грязному болоту, окружает престол и отделяет его от России. Когда Александр Николаевич воцарился, по Петербургу ходила какая-то песенка, написанная господином, по-видимому, весьма незнакомым с историей, потому что он принимал Голштейн-Готторпов за Романовых. Куплеты этой песенки я позабыл, но помню припев их:

От Адлербергов и Барановых,

Избави, Боже, дом Романовых».