НИКОЛАЙ I.

«Ведь вам же хорошо было»: Царство Польское.

На другом полюсе симпатий и антипатий Николая Павловича находились поляки. В «Записке о положении дел в Европе», составленной в начале 1848 года, император, отмечая влияние предшествующих событий в Европе в 1830 году, в частности Июльской революции во Франции и восстания в Бельгии, писал: «Польша вздумала последовать их примеру; с Божьего соизволения Россия подала пример сопротивления. За эту попытку Польша заплатила своим существованием. Если бы так было везде».

A propos.

Выполняя обещания, данные на Венском конгрессе, Александр I даровал польским землям, включенным в состав Российской империи, конституцию под названием «Учредительная хартия». Разграничением границ с Пруссией и Австрией и введением в действие конституции занимался председатель Временного правительствующего совета Царства Польского В. С. Ланской. Впрочем, он не был сторонником широкой автономии, подчеркивая, что этот акт не приведет к сближению поляков с Россией. В границах России (включая старые территории Речи Посполитой, вошедшие в состав империи при Екатерине II) оказалось более половины всех поляков (54,5 %); остальные же оказались в составе Австрийской империи (28,95 %) и Прусского королевства (17,05 %). В составе населения России поляков было около 6 %. На территории Царства Польского они составляли в начале XIX в. 73 %, в 1858 г. — 71,35 % (снижение за счет более высоких темпов естественного прироста евреев, украинцев и переселения немцев). На территории Правобережной Украины поляки составляли 6 %, в Белорусско-литовском регионе — 5 %. В связи с уменьшением численности белорусов во второй четверти XIX в. поляки стали третьим этносом в России после русских и украинцев. Николай Павлович в начале царствования был доволен Польшей, которая залечила раны после Наполеоновских войн. Польская армия представлялась блестящей, промышленность — процветающей. Население Польши в период 1815–1830 гг. увеличилось с 2,7 до 4 млн. чел, а Варшавы — с 80 до 150 тыс.

В соответствии с «Учредительной хартией», в Царстве (Королевстве) Польском была введена широкая автономия, создан сейм, состоящий из двух палат: сената, члены которого назначались царем, и Посольской избы с избранием депутатов на местах. Для управления текущими делами были образованы Государственный совет и министерства. Господствующей религией на территории Польши объявили католическую, хотя допускались и другие конфессии. В Варшаве был создан университет, польский язык принят в делопроизводстве на всех уровнях. Были оставлены в силе наполеоновские декреты 1807–1808 годов: отмена крепостного права без земли, гражданский кодекс. Финансово-промышленные льготы способствовали подъему разоренной войнами экономики. Наместником был назначен польский генерал И. Зайончек. Польша получила армию с преобладанием польских частей (хотя и во главе с непопулярным цесаревичем Константином), находившуюся в привилегированном положении: ее отличали восьмилетний срок службы и повышенные оклады офицерам. Правда, В. С. Ланской еще тогда предвидел, что, создавая польскую армию, «мы питаем себе змия, готового всегда излить свой яд на нас». При Александре I уже наметились противоречия между конституционными учреждениями Польши и самодержавием, между Петербургом и Варшавой. Начались некоторые цензурные ограничения.

Биографы Николая I отмечают, что негативное отношение к полякам сложилось у него в детстве из рассказов его няни Е. В. Лайон, которая в 1794 году случайно оказалась во время восстания в Варшаве и вместе с другими русскими дамами провела время в семимесячном заключении. От нее Николай узнал о происходивших тогда жестокостях. Позднее, проезжая в 1814–1815 годах по дорогам Польши, великий князь Николай Павлович мог наглядно убедиться в неприязни поляков к русским. Годом позже, в 1816 году, побывав в Витебской губернии, он записал в «Общем журнале по гражданской и промышленной части»: «В Белоруссии дворянство почти все из весьма богатых поляков, отнюдь не показало преданности к России, и, кроме некоторых витебских и южных могилевских дворян, все прочие присягнули Наполеону».

В манифесте, обращенном к польским подданным при восшествии Николая I на престол, подтверждались все права и привилегии Польского королевства: «Учреждения, данные вам блаженной памяти императором и королем Александром I, останутся без изменений. Я обещаю и клянусь перед Богом соблюдать конституционную хартию». Но не более! Николаю Павловичу была чужда сама мысль о возможной политической независимости Польши, содержащаяся в «Русской правде» Пестеля. Тем более кощунственной представлялась ему идея «правильной сдачи губерний» (части земель Виленской, Минской, Волынской и Подольской) «дружественному» славянскому государству, что при известных условиях допускалось П. И Пестелем. В то же время в первые годы царствования перед Николаем I возникала деликатная проблема, которую он по-своему пытался разрешить, — конституционное устройство Царства Польского, выглядевшее инородным телом в самодержавном государстве. Заявляя в цитировавшемся разговоре с маркизом де Кюстином, что он «сам возглавлял представительную монархию», Николай Павлович вполне искренно негодовал на «неблагодарную» Польшу.

Начало царствования Николая не привело к серьезным преследованиям польских членов тайных обществ. Константин, призывая своего брата к репрессиям, был против судебных преследований поляков. Следственная комиссия в Варшаве арестовала всего 8 человек, причем следствие над ними тянулось до 1828 года. Все обвиняемые, за исключением одного, были оправданы, один отделался легким наказанием за недонесение о заговоре. После того как в 1826 году умер старый наместник польский генерал Иосиф Зайончек, Константин Павлович сосредоточил в своих руках все управление Польшей и как наместник, и как командующий польской армией. Ему же был подчинен Литовский корпус, точнее войска северо-западных губерний, ранее входивших в состав Речи Посполитой.

Русско- персидская и Русско-турецкая войны не оставили времени Николаю Павловичу посетить Польшу. Впрочем, он не очень-то и торопился встретиться с Константином, хотя о своем королевстве не забывал. В день своего торжественного въезда в Варну 1 (13) октября 1828 года в письме к цесаревичу Константину Павловичу Николай 1 писал: «Я жалую Варшаве 12 орудий, как замечательное историческое воспоминание, ибо достойно внимания, что здесь явилась именно русская армия с польским королем, чтобы отомстить смерть другого польского короля. Да сблизятся поляки и русские все более друг с другом. Вот в чем цель всех моих желаний и всех стремлений моего разума. Быть может, подаренные пушки докажут то, что я высказываю здесь этими словами». Помня о том, что он является польским королем, Николай Павлович проявил здесь хорошее знание истории: польский король Владислав III погиб под Варной 10 ноября 1444 года. «Смерть Владислава отомщена», — сказал император, въезжая в крепость. Однако пушки, подаренные им Варшаве, спустя два года будут стрелять по русским войскам.

Оппозиционные настроения польских депутатов проявились уже во время коронации Николая I в Варшаве в зале Сената 12 (24) мая 1829 года, когда он сделал то, что должен был сделать, но не сделал, следуя параграфу 45 Конституционной хартии, Александр I. Церемония коронации императора как польского короля олицетворяла собой идею унии Польши с Россией. Как всегда, Николай Павлович уделил большое внимание разработке процедурной части. Единственным отступлением от традиций было коронование не в Кракове, находившемся за пределами границ Царства Польского, а в Варшаве. Церемония была встречена должностными лицами холодно, не последовало ни аплодисментов, ни каких-либо других знаков приветствия. «Глубокое благоволение и слезы радости» польской знати в восприятии присутствовавшего при коронации В. А. Жуковского, скорее, были скорбью и слезами горя. (Тогда еще не было известно о том, что молодой шляхтич Смагловский хотел организовать в тронном зале покушение на императора.) Еще одно предзнаменование омрачило пребывание императора в Варшаве. При его въезде в город 5 (17) мая лошадь Константина Павловича, который должен был командовать парадом, вдруг заупрямилась и отказалась повиноваться. Цесаревичу, пока ему не подвели запасную лошадь, пришлось преодолеть часть пути пешком.

Пребывание в Польше Николай Павлович использовал для поездки в Берлин, где пробыл 6 дней. Затем он снова вернулся в Варшаву. Здесь было получено известие о победе Дибича над турками при Кулевчи. 13 (25) июня в сопровождении цесаревича Николай выехал из Варшавы.

Через год, 2 мая 1830 года, император с А. X. Бенкендорфом вновь направился по тракту на Динабург (Двинск) через Ковно (Каунас) и Остроленку в Варшаву, куда прибыл 8 (20) числа для участия в четвертом сейме, оказавшемся последним. Министр внутренних дел представил Николаю Павловичу список из 16 депутатов, которым следовало для обеспечения правительственного большинства назначить пенсии или отблагодарить другим способом. Николай ответил негодующим отказом. Позднее он рассказывал П. Д. Киселеву: «Поверите ли, один министр, между прочим, весьма уважаемый, явился ко мне просить средства для привлечения голосов, чтобы получить большинство, без коего можно было попасть в зависимость от оппозиции. Он просил должности, награды, деньги и обещания тем, кто не станет вносить свое имя в списки, в коих уже значилось более 60 имен. Я был возмущен! Не думаю, что монарх может унизить себя и опуститься до такой степени».

Описывая пребывание императора в Польше, А. X. Бенкендорф, несомненно, корректировал записи сообразно последующим событиям, но все же писал откровенно: «Вообще в Царстве ничего не изменилось, кроме разве того, что были еще недовольнее самовластным правлением цесаревича. Всякая надежда поляков на перемену к лучшему исчезла, даже многие из русских, окружавших цесаревича, приходили доверить мне свои жалобы и общий ропот. Я держался настороже против этих откровений; но они были так единодушны и так искренни, что невольно пробудили во мне чувство сострадания к полякам, а еще более к трудному и жестокому положению государя. Цесаревич в личном обращении своем с ним всегда представлялся почтительным и покорным подданным; но в сношениях с министрами и даже в разговорах с своими приближенными он нисколько не таил постоянной оппозиции… Можно было тогда же предугадать близость реакции и бунта, если бы жалобы скрывались в тайне; но они высказывались совершенно явно. На государя все смотрели как на надежду лучшей будущности, и возрастающее благосостояние края служило важным перевесом тем неприятностям и уничижениям, от которых терпели отдельные личности, а не нация».

Вместе с императрицей Николай I присутствовал на открытии 16 (28) мая сейма. Он говорил на французском языке и призывал поляков благоразумно пользоваться конституционными правами. Вероятно, Николай Павлович делал над собой усилие: в губерниях, включенных в состав России еще при Екатерине II после раздела Речи Посполитой, в общении с польскими помещиками император предпочитал русский язык. Цесаревич Константин Павлович не одобрял действия своего младшего «братца». Так же, как это было год назад во время коронования Николая I как польского короля, он выступал против созыва сейма и называл его «нелепой шуткой». Однако Николай Павлович настоял на своем. Цесаревичу пришлось присутствовать на сейме среди депутатов в качестве представителя предместья Варшавы Праги. Как отметил историк А. А. Кизеветтер, Николай I мог принять только одно из двух решений: «…Или конституцию нужно уничтожить, или, если она существует, ее нужно соблюдать, — tertium non datur» («третьего не дано»).

Николай Павлович присутствовал на сейме один день, когда обсуждался вопрос об открытии памятника Александру I, затем поехал осматривать войска в Брест-Литовск, Сед-лец (Седльце), Елизаветград (ныне г. Кировоград). Побывав в имении графини Браницкой под Белой Церковью, он посетил Киев и через Брест-Литовск вторично въехал в Польшу. 7 июня император вернулся в Варшаву и через неделю закрыл сейм, который отверг даже безобидный проект, интересовавший Николая Павловича, об ограничении разводов. В заключительном слове 16 (28) июня Николай сказал: «Хотя и находясь вдали от вас, я всегда буду стоять на страже вашего истинного счастья». «Все окончилось по виду миролюбиво, — писал А. X. Бенкендорф, — хотя, в сущности, довольно холодно». Николай Павлович был обижен отсутствием поддержки на сейме, подчеркиванием польских цветов в нарядах дам, отсутствием многих приглашенных на бал в его честь. Он заметил: «Может быть, это патриотично, но совсем невежливо».

И все же ничто не предвещало трагических событий. Тем неожиданнее оказалось для Николая Павловича известие о начале польского восстания в ноябре 1830 года. Телеграмма из Варшавы, датированная 17 (29) ноября, пришла в Петербург через Берлин (!): «Общее восстание. Заговорщики овладели городом. Его Императорское Высочество жив и здоров, он в безопасности посреди русских войск». В ту ночь группа конспираторов и члены тайного шляхетского общества школы подхорунжих с криками «Смерть тирану!» напали на Бельведер. Предупрежденный женой Константин Павлович успел бежать из Бельведерского дворца. Были убиты русский генерал-майор А. А. Жандр, обер-полицмейстер поляк Ф. К. Любовицкий, польский военный министр М. И. Гауке и еще шесть польских генералов, оставшихся верными присяге, в том числе начальник пехоты граф Станислав Потоцкий, Цементовский, Трембицкий, Брюмер и Новицкий. Восставшие захватили арсенал и вооружились. В течение суток восстание охватило всю Польшу, и Константин Павлович отдал приказ примерно семитысячной русской армии отступить за Буг.

Поводом для восстания стали слухи о дополнительном призыве в армию в связи с революциями в Европе и манифест Николая I по поводу Бельгийской революции. Говорили, что польская армия будет авангардом русской при ее подавлении. Но это был всего лишь предлог. Уж слишком оскорблено оказалось национальное чувство поляков, потерявших свою государственность в конце XVIII века в результате соглашений Пруссии, России и Австрии.

Цесаревич Константин повел себя довольно странно. «Не желаю вмешиваться в эту польскую драку», — заявил он. Позднее он говорил польским офицерам: «Я более поляк, чем все вы, я женат на польке. Я так долго говорил на вашем языке, что с трудом изъясняюсь теперь по-русски». Якобы для того, чтобы избежать кровопролития, он, после своего отхода из Варшавы, освободил от присяги оставшиеся верными ему польские части (лейб-гвардии Конно-Егерский полк, отдельные другие роты; всего около 4 тысяч поляков). В начале декабря русские войска покинули Польшу. Власть перешла сначала к Временному правительству, затем к диктатору Иозефу Хлопицкому.

Общественное мнение в Европе сложилось в пользу поляков. А. X. Бенкендорф писал: «Либеральные журналы немецкие и английские поощряли и разжигали их своими напыщенными возгласами о свободе и национальной самостоятельности. Галиция и Познань рукоплескали варшавскому движению, как бы предвидя в нем и собственное свое возрождение, а европейские кабинеты улыбались этой новой помехе России на пути возрастающего ее могущества. Соседи же наши, как Австрия, так и Пруссия, еще не видя в событиях Царства Польского близкой опасности для самих себя, не принимали мер, чтобы воспрепятствовать своим польским подданным оказывать содействие, и людьми и деньгами, общей их отчизне».

После установления в Варшаве умеренной диктатуры генерала И. Г. Хлопицкого поляки послали в Петербург депутатов — министра финансов князя Ф. К. Любецкого (Друцкого-Любецкого) и члена сейма графа Езерского. Целью неофициальных контактов были поиски компромисса с Николаем I после того, как положение в Польше несколько стабилизировалось. Польское правительство было готово пойти на уступки при соблюдении следующих требований: точное соблюдение конституции 1815 года, амнистия и присоединение к Царству Польскому восьми «воеводств», то есть литовско-белорусских губерний и Правобережной Украины. Прозвучало и пожелание оккупации польскими войсками австрийской Галиции.

Для Николая I это оказалось неприемлемо, он и не собирался обсуждать предложения польской стороны. Император принял посланцев отдельно — не как представителей нового правительства, но как своего министра (Любецкого) и «путешественника» (Езерского). А. X. Бенкендорф вспоминал об этой встрече: «Призвав к себе одного Любецкого, в качестве своего министра, но и то в присутствии великого князя Михаила Павловича и еще нескольких других свидетелей, он (император. — Л. В.) много и очень строго говорил о варшавских мерзостях и не допустил Любецкого произнести ни одного слова касательно его миссии. Мне поручено было переговорить в том же духе с Езерским, которого государь принял несколько позже, неофициально и при мне. Любецкому он велел остаться в Петербурге, а Езерскому позволил возвратиться в Варшаву, уполномочив его передать там все им слышанное, по письменному мною составленному изложению. Это было последним средством, которое государь в великодушии своем хотел еще испытать, для избавления мятежных своих подданных от ужасов войны и от наказания за дальнейшее неповиновение. Бумага оканчивалась следующими словами: "Первый пушечный выстрел, сделанный поляками, убьет Польшу"».

В разговоре с Езерским Николай Павлович, требуя безоговорочного подчинения поляков, тем не менее сказал:

«Роль палача отталкивает меня, и я хочу воспользоваться лишь правом миловать». 12 декабря был опубликован манифест, в котором говорилось о примирении со всеми, кто вернется к исполнению долга. А за четыре дня до этого император писал цесаревичу: «Если один из народов и двух престолов должен погибнуть, могу ли я колебаться хоть мгновение?» Не забывал он и о родстве славянских народов. «Вспомните, — говорил он, выступая перед офицерами в Михайловском манеже 26 ноября 1830 года, — что вы братья одной крови». Впрочем, поляки тоже подчеркивали общность, но другого плана. Тогда родился лозунг: «За нашу и вашу свободу». Однако крестьянское население Польши заняло пассивную позицию. Землю им не обещали, а лозунг восстановления Польши от Балтики до Черного моря с белорусскими и украинскими землями был нереален. «Наварили себе паны пива, так сами его и пейте», — заявили в одном из сел крестьяне на призыв вступать в повстанческую армию.

Пока польские депутаты оставались в Петербурге, диктатор Хлопицкий послал к ним с депешами офицера лейб-гвардии Конно-Егерского полка Тадеуша Вылежинского. По возможности ему было поручено рассказать об обстановке в Польше самому императору. 21 декабря он выехал из Варшавы и на восьмой день прибыл в Петербург. Первый разговор 28 декабря у него состоялся с И. И. Дибичем, второй — с А. X. Бенкендорфом, который дал волю своим чувствам. Собственно, он изложил взгляды уязвленного императора. «Посмотрите на Галицию, — сказал Бенкендорф, — разве она не несчастнее вас? Нет там ни народного представительства, ни конституции, ни войска, ни польских чиновников, ни даже польского языка, да сверх того обременена податями. То же самое и великое княжество Познанское… Сравните себя с Литвою, с Волынью и другими польскими провинциями, состоящими под русским управлением, — что за громадная разница!.. Только в одном Царстве Польском, где полякам было лучше всего, вспыхнула революция! Подумайте только, как ваш край процветал! — чужестранцы дивились. Население увеличивалось, налоги не были чрезмерны, управлялись вы сами, все отрасли промышленности, земледелие и фабричное производство развивались превосходно, города росли, вся Польша представляла собою подобие драгоценного камня, на который приятно было смотреть. Была одна беда — действительно вел. кн. Константин тормозил намерения государя, но надо было немного потерпеть. Решено отозвать великого князя, и тогда для полного своего счастья вы ни в чем уже не нуждались бы и стали счастливейшим народом на свете». Естественно, А. X. Бенкендорф несколько лукавил. В частности, политика министра финансов Царства Польского Ф. К. Любецкого, поддержавшего восставших, была направлена на повышение сбора налогов. Но ситуация была несопоставима с той же австрийской Галицией. Не случайно И. И. Дибич во время предшествующей беседы особо отметил возмущение Николая I поведением сенатора министра финансов князя Ф. К. Друцкого-Любецкого, которого он сам же назначил и который «будучи министром государя, должен был строго охранять конституцию, думать о счастии края, предупреждать зло, откуда бы оно ни проистекало».

Наконец, 30 декабря, в полдесятого вечера, посланец польского диктатора был приглашен как частное лицо к императору в Аничков дворец. Государь в сердцах выговорил ему: «Ведь вам же хорошо было! Конституцию, которую я застал, я уважал и хранил без изменения. Приехав в Варшаву на коронацию, я сделал столько добра, сколько мог сделать. Быть может, и было что-то нехорошее, но я тут ни при чем. Надлежало войти в мое положение и иметь ко мне доверие. Я желал, чтобы все было хорошо, и желание свое, в конце концов, осуществил бы». Николай Павлович потребовал «совершенного, безусловного подчинения». Он дал понять, что возможно прощение, хотя ему трудно будет сдержать возмущение «русских подданных». Повесить, признавал он, придется только подстрекателей, не более пяти-шести человек. Услышав мнение Вылежинского, что поляки «останутся глухи к словам манифеста», государь заключил: «Ежели вы полагаете, что они не пожелают добровольно подчиниться, то остается одно средство, к которому я должен буду прибегнуть как император всероссийский и как король польский. Один только выстрел с вашей стороны, и я уже ни за что не отвечаю. Скажите об этом и в Варшаве». Мужество и честность Т. Вылежинского произвели впечатление на императора. Он разрешил ему вернуться в Варшаву и даже назначил его своим флигель-адъютантом.

18 Января в Варшаве было создано консервативное правительство во главе с одним из бывших «молодых друзей» Александра I князем Адамом Чарторыйским. Когда от Езерского узнали, что Николай I предлагает только амнистию в случае подчинения, сейм по предложению Романа Солтыка 13 (25) января 1831 года принял решение о детронизации Николая I и его наследников, а также об освобождении от присяги не только поляков в королевстве, но и их «братьев» — восьми восточных воеводств. Узнав об этом, император сказал: «Тем лучше. Теперь я могу обходиться с ними не как с подданными, а как с врагами». Притязания поляков на Литву, Белоруссию и Правобережную Украину дали основание Николаю I заявить, что они восстали не ради сохранения хартии 1815 года, а ради захвата русских губерний. Фридрих Вильгельм III и Меттерних заключили с Николаем I конвенцию против повстанцев.

Тем временем, еще в декабре 1830 года, главнокомандующим русской армией, направляемой в Польшу, был назначен И. И. Дибич-Забалканский. 18 (30) января армия перешла польскую границу. В записке, составленной вскоре после этого, Николай I писал, что «Польша всегда была соперница и непримиримый враг России». Не одобряя присоединения коренных польских земель к России в 1815 году, он выдвинул идею передачи Австрии и Пруссии большей части ее территории. Помимо прочего, это давало возможность спрямить оборонительные рубежи России на Западе, ликвидировав польский «выступ». Государь писал: «Объявить, что честь России получила полное удовлетворение завоеванием королевства, но что Россия не имеет никакого интереса владеть страной, неблагодарность которой столь очевидна, что ее истинные интересы требуют установить свою границу по Висле и Нареву; что она отказывается от всего остального, как недостойного принадлежать ей, предоставляя своим союзникам поступить с ним по своему усмотрению…» Единственно необходимым Николай I считал сохранение за российским императором титула короля польского «во избежание того, чтобы подобное наименование, данное другой какой-либо части, не создало вновь государства, враждебного России, чего она не потерпит ни в каком случае». Вероятно, с геополитической точки зрения это было бы правильно, но такой расклад после польского восстания не мог устроить ни пруссаков, ни австрийцев, ни самих поляков. Во всяком случае, ответа от Пруссии император не дождался.

Тем временем 21 января 1831 года в Белостоке с И. И. Дибичем соединился великий князь Константин Павлович. Схватка предстояла нешуточная. Польская армия была прекрасно вооружена и обучена, а захваченные поляками арсеналы создавали возможность ее увеличения. К началу боевых действий польская армия насчитывала около 80 тысяч человек и от 140 до 158 орудий. В дальнейшем после мобилизации ее численность увеличилась до 130–140 тысяч человек. Под командованием Дибича было в первой линии около 120 тысяч человек, а всего 183 тысячи штыков и сабель и 664 орудия.

Первое столкновение под Сточком 2 (14) февраля закончилось победой польских войск. 13 (25) февраля на подступах к варшавскому восточному предместью Праге (на правом берегу Вислы) под Гроховом (Грохув) произошло крупное сражение. Трехкратное превосходство русских в живой силе и артиллерии позволило им нанести польской армии поражение. Хлопицкий был серьезно ранен. Обе стороны понесли значительные потери. Был почти полностью уничтожен кирасирский полк имени принца Альберта. Польская армия с достоинством отступила под защиту пражских орудий. Поляки оставили на поле боя 10 тысяч человек убитыми и ранеными, русские — 8 тысяч. Русские заняли предместье Варшавы Прагу. В польской столице началась паника. Однако И. И. Дибич в решительную минуту остановил войска. Победа стала походить на поражение. А. X. Бенкендорф пишет: «В упомянутую выше минуту, когда он вел свои колонны на пражские укрепления, один генерал дал ему совет приостановить нападение, чтобы избежать кровопролития, и он имел слабость его послушаться». И. И. Дибич не раскрыл имени этого генерала, но Александр Христофорович считал, что им был великий князь Константин Павлович.

В марте польские войска неожиданно перешли Вислу и в одиннадцатидневной кампании нанесли поражение трем отдельным группировкам русской армии. Потери русских составили чуть ли не 16 тысяч человек, 10 знамен и 30 пушек. В марте польская армия, также скрытно, перешла Буг, чтобы воспрепятствовать соединению армии И. И. Дибича и гвардейского корпуса под командованием великого князя Михаила и К. И. Бистрома. На этот раз их замысел не удался. Благодаря значительному превосходству в силах 14 (26) мая под Остроленкой полякам было нанесено поражение, которое вынудило их вновь отступить к Варшаве. Восстание в Литве и на Волыни, куда вторгся польский корпус генерала Ю. Дверницкого, было также подавлено.

Итоги четырехмесячного командования в Польше И. И. Дибича были в целом неутешительны. Звезда полководца закатилась. «Докажите, что вы еще старый Забалканский», — писал ему Николай 1 июня. 29 мая (10 июня) в селе Клешове, около Пултуска, Дибич заболел холерой, свирепствовавшей в Польше, и в тот же день умер. Смерть спасла его от немилости и отставки. 3 июня Николай Павлович получил известие о его смерти и на следующий день назначил главнокомандующим генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича. Через день после его приезда, в ночь с 13 на 14 июня, скончался великий князь Константин Павлович. После сражения под Гроховым, в связи с размолвкой с Дибичем, он оставил войска и отбыл в Белосток, где находилась его больная супруга княгиня Лович. Под угрозой захвата Белостока повстанцами они уже вместе поехали через Минск в Витебск. Казалось, в России не было угла, где бы цесаревич мог преклонить голову. Но судьба оказалась к нему по-своему благосклонной. В Витебске он скоропостижно скончался от холеры, страдав всего несколько часов. Его тело было привезено в Петербург, куда он так не хотел приезжать, и предано земле в Петропавловском соборе. Приглашенная в столицу Николаем I княгиня Лович недолго жила в Елагинском дворце и Царском Селе. «Подобно императрице Елизавете Алексеевне, — писал А. X. Бенкендорф, — она не смогла пережить супруга».

Между тем И. Ф. Паскевич форсировал под Торунем Вислу и, прикрывшись границей с Пруссией, развернул активные наступательные действия. В августе его войска подошли к западному пригороду Варшавы — Воле (на левом берегу Вислы). Две линии редутов защищали генералы Генрик Дембиньский и Иосиф Бем. Со стороны Праги на правом берегу находились русские войска барона Г. В. Розена. Главнокомандующий польской армией генерал Круковецкий вступил в тайные переговоры с И. Ф. Паскевичем. Тот вновь предложил амнистию и некоторые гарантии, но отверг требования присоединения к Польскому королевству восьми «воеводств» и амнистии полякам Украины и Литвы, принявшим участие в восстании. 6 сентября на рассвете после мощной артиллерийской подготовки русская пехота взяла передовые редуты в штыки. На следующий день рано утром штурм возобновился. Раненый в руку И. Ф. Паскевич ожидал капитуляции, однако никто из польских руководителей не взял на себя смелость ее подписать. Наконец С. Малаховский написал записку, что с 5 часов утра ворота будут открыты русским. Варшава пала. Русская гвардия под командованием великого князя Михаила Павловича вступила в город. Воспользовавшись перерывом на время переговоров, части польской армии покинули столицу и отступили к Плоцку. Сообщение о блестящем, хотя и кровопролитном штурме Варшавы привез флигель-адъютант ротмистр А. А. Суворов (внук полководца, бравшего Варшаву в 1794 году). Императорская семья находилась в это время в Царском Селе, окруженном в связи с холерой кордонами. Николай Павлович лично прибыл к линии кордонов навстречу Суворову и, торжествуя, привез его во дворец. «Варшава у ног Вашего Императорского Величества», — сообщал Паскевич. 5 октября А. С. Пушкин написал «Бородинскую годовщину». С падением затем Плоцка, Замостья и Модлина (в 1833 году он был переименован в Новогеоргиевск) Польша была покорена. В начале октября остатки повстанческой армии (около 40 тысяч человек) тремя группировками перешли границы Пруссии, Австрии и Краковской республики, где и сложили оружие.

После подавления польского восстания отношение Николая I к полякам, и до того достаточно прохладное, превратилось в открыто неприязненное. «Ты отомстил за Россию, ты покорил Варшаву — отныне ты светлейший князь Варшавский!» — писал он 4 сентября 1831 года И. Ф. Паскевичу. В Польше началась модернизация крепостей для русских гарнизонов. Позднее, когда уже была заложена крепость, грозившая своими орудиями Варшаве, в письме от 29 мая 1832 года из Елагина дворца император вновь поделился с фельдмаршалом своими чувствами: «Радуюсь душевно, что закладка цитадели счастливо исполнена… Ты правильно говоришь, что нужна справедливая строгость и непреодолимое постоянство в мерах, принятых для постепенного их преобразования. Не отступлю от этого ни на шаг. Благодарности от них не ожидаю и, признаюсь, слишком глубоко их презираю, чтоб оно мне было в какую цену; я стремлюсь заслужить благодарность России, потомства: вот моя постоянная мысль. С помощью Божею, не унываю и буду стараться, покуда силы будут, и сына готовлю в тех же мыслях и вижу, что он чувствует, как я».

В ноябре 1831 года Николай I учредил Временное правительство Польши, а в феврале 1832 года вместо конституции ввел «Органический статут», заменивший конституцию. Польша объявлялась «неотъемлемой частью Российской империи», а польская корона — наследственной в русской императорской фамилии без процедуры отдельного коронования. С упразднением сейма, Государственного и Административного советов управление возлагалось на совет директоров под председательством наместника. Министерства были ликвидированы, усилен контроль над местными учреждениями. Император пристально наблюдал за замещением всех сколько-нибудь важных административных должностей в Польше. По поводу одной должности по управлению горной частью Николай Павлович в письме из Москвы от 29 ноября (11 декабря) 1833 года заметил, что «непременно надо туда русского». Позднее, в 1844 году, старинные воеводства были переименованы в губернии. 6 ноября 1831 года рядовых участников восстания амнистировали, но руководители понесли различные наказания. Многие поляки были высланы в глубь России, имения польских помещиков, активно участвовавших в восстании, конфисковали. Увидев однажды во время посещения Оружейной палаты бюсты «знаменитых людей Польши», Николай Павлович приказал убрать их на лестницу, а черный запечатанный ящик, в котором хранились польская конституция и польские знамена, положить вниз под портрет Александра I.

Ликвидировалась отдельная польская армия, а ее структурные подразделения распределены по русским частям. Рекрутский призыв проводился на общих основаниях с другими губерниями, причем император следил за отношением к новобранцам. В письме к И. Ф. Паскевичу в Варшаву от 29 октября 1844 года император особо отметил, что из присланных в Петербург поляков-рекрутов очень много больных и госпитализированных по дороге. Догадываясь о злоупотреблениях конвойных майоров, Николай Павлович сообщил, что для строгого расследования им послан флигель-адъютант, и добавил: «В три дуги согну мошенников, марающих мундир». В 1833 году, в связи с попыткой поднять восстание (экспедиция Ю. Заливского), было введено военное положение, которое практически просуществовало все царствование Николая I. Были предприняты и меры экономического характера, повышены таможенные пошлины на изделия польской промышленности, прежде всего сукна. Но ликвидация старой таможенной границы с 1851 года объективно способствовала развитию польской промышленности.

Особое внимание было обращено на просвещение: образован Варшавский учебный округ, подчиненный общероссийскому министерству, в 1831 году закрыт Варшавский университет, в 1832-м — Виленский. Чтобы воспрепятствовать отъезду молодежи за границу, в июле 1834 года был открыт университет Святого Владимира в Киеве. В столичных университетах для подготовки чиновников из поляков были созданы специальные отделения. В 1833 году в больших польских городах образовано по одной гимназии (в Варшаве и Августовском воеводстве — по две). Только в 1840 году при гимназиях открылись дополнительные курсы для подготовки кандидатов на низшие судебные должности (Варшавский университет был воссоздан только в 1869 году). В одном из писем в декабре того же года к И. Ф. Паскевичу император одобрил его меры по постепенной замене французского языка в делопроизводстве русским: «Другое дело говорить, ибо с людьми, которые другого языка не знают, как французский, иначе объясняться нельзя; и то уже большой шаг к будущему».

Был образован также специальный Комитет Западных губерний (1831 — 1848), который рассматривал вопросы введения в Западной Белоруссии и Литве общеимперского законодательства. Было решено начать с Витебской и Могилевской губерний, где высочайшим указом вводился административный порядок великороссийских губерний. В западных губерниях особенно болезненно был воспринят «разбор шляхетского сословия», когда мелкие «шляхтичи», которые не могли доказать дворянского происхождения, записывались в государственные крестьяне или городские обыватели. Созванный при поддержке правительства церковный собор в Полоцке 12 февраля 1839 года принял решение о воссоединении униатской и православной церквей, что должно было ограничить польско-католическую пропаганду на Украине и в Белоруссии. Впрочем, сами названия «Белоруссия» и «Литва» указом от 18 июля 1840 года были запрещены к употреблению. Несколькими месяцами раньше, 25 мая 1840 года, Николай I отменил действие Литовского статута в украинских и литовско-белорусских губерниях, что означало распространение на них общероссийского законодательства. Конфискованы были имения активных участников восстания из польских помещиков.

Отныне даже простое упоминание польских фамилий становится для Николая I неприятным. Бывшая смолянка А. И. Соколова вспоминает: «Не было случая, чтобы государь, очень милостиво относившийся всегда к воспитанницам Смольного, когда-нибудь пошутил с полькой… Услышав польскую фамилию, государь моментально прерывал свой милостивый разговор и отходил, не бросив даже взгляда на растерянную воспитанницу…» Однако справедливость требует признать, что в помощи польским сиротам он не отказывал. А вот многочисленные просьбы о помиловании часто отвергал, хотя порой это давалось ему нелегко. Внучка Д. Г. Бибикова С. Д. Толь (рожденная графиня Толстая) вспоминала об одном характерном случае по рассказу деда. Однажды во время посещения Киева император ехал в коляске. Вдруг лошади резко свернули, и кучер с трудом удержал их. Оказалось, что лошади испугались листа белой бумаги, который протягивала с прошением просительница, жена одного видного повстанца. Она просила вернуть мужа из Сибири. «Государь внимательно читал, а дама громко рыдала. Дочитав прошение, Николай Павлович отдал его обратно просительнице и резко, почти злобно промолвил: "Ни прощения, ни даже смягчения наказания вашему мужу я дать не могу", — и крикнул кучеру: "Пошел!" После возвращения Д. Г. Бибиков направился в кабинет к государю и неожиданно увидел Николая Павловича, который трясся от душивших его рыданий: "Ах, Бибиков, когда б ты знал, как тяжело, как ужасно не сметь прощать"!». Впрочем, в дальнейшем он попросил напомнить о просительнице. О случае амнистии участника восстания в Литве Шиманского в 1832 году, ответившего затем из Парижа «гнуснейшим письмом, наполненным самых грязных ругательств в адрес императора Николая», рассказал А. X. Бенкендорф.

Внимательно следил Николай Павлович за браками и просто связями своих сподвижников с польками. Сожительница начальника военных поселений в Новороссии графа И. О. Витта К. А. Собаньская, причастная к тайному политическому сыску, ему была омерзительна, хотя А. С. Пушкину она показалась «женщиной действительно очаровательной». «Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабе, которая ищет одних своих польских выгод под личиной преданности, и столь же верна г[рафу] Витту как любовница, как России, быв ей подданная, — писал Николай Павлович И. Ф. Паскевичу в декабре 1837 года. — Весьма хорошо б было открыть глаза графу Витту на ее счет, а ей велеть возвратиться в свое поместье на Подолию». Действительно, еще до смерти И. О. Витта Собаньская вышла замуж за капитана лейб-гвардии драгунского полка, а позднее — за французского литератора. Другого мнения он был о княгине Голицыной, рожденной Езерской. «Она недурна, — писал он, — и, кажется, довольно умна; я ее обласкал, как первую польку, за русского вышедшую; не думаю, чтоб многие последовали ее примеру». В следующем году Николая Павловича беспокоил уже роман наследника с фрейлиной-полькой Ольгой Калиновской.

В письме к И. Ф. Паскевичу от 20 декабря 1844 года (1 января 1845) Николай Павлович отмечал нескоординированность действий по отношению к полякам со стороны Пруссии и Австрии и попустительство пропаганде польских ксендзов (в 1846 году в австрийской Галиции украинские крестьяне будут уничтожать их вместе с помещиками-поляками). Допуская возможность неудачи подавления мирными средствами польского национализма, он доверительно пишет: «Тогда остается нам одна горькая юдоль — бороться и силой удерживать покой и покорность; тогда должно нам истреблять постоянно все, что вредно и опасно, быть может, — самая тяжелая и неприятная обязанность святая пред нашим Отечеством, драгоценной кровью два раза покорившим Польшу. Не могу довольно повторить тебе, что при строжайшем правосудии надо непоколебимо идти вперед к цели, истребляя все способы нам вредить».

В 1846 году прекратила свое независимое существование Краковская республика — последний клочок независимой Польши, который венские трактаты наделили конституцией, сеймом и Правительствующим сенатом. В январе 1846 года в связи с польским движением против австрийской власти в соседней Галиции Краков стал местом сосредоточения польских эмигрантов, провозгласивших образование «национального правительства Польской республики». Австрийские войска дважды безуспешно пытались подавить восстание. Наконец в марте объединенные силы трех держав (Австрии, Пруссии и России) вступили в Краков. В письме к И. Ф. Паскевичу от 24 февраля (8 марта) Николай Павлович сообщал о своем предложении австрийцам: «Сегодня писал я к ним, что требую уничтожения Кракова, не хотят взять его австрийцы, как условлено в Теплице, возьму я, ибо мы вошли; но не желаю того. Французы и Англия, может быть, протестуют по Венскому конгрессу, но так как Бельгию по революции они же отняли у Голландии, то имеем и мы право — по революции же уничтожить это вредное гнездо, и уничтожим». По договору, заключенному в Вене 6 ноября 1846 года, Краков отошел к Австрии.

Победа Николая I над Польшей, которая даже в 1848–1849 годах не набрала силы для нового выступления, была военной победой, но не политической. Даже в условиях чрезвычайного положения, введенного в западных губерниях в 1848 году, несколько тысяч поляков бежали через границу, чтобы вступить в повстанческие польские войска, формировавшиеся за границей. Отчуждение «усмиренных» поляков и Западной Европы по отношению к России усилилось. Польские эмигранты наполнили страны Европы. Многие из них сражались потом на стороне Венгрии и Турции против России. Опыт польского парламентаризма также оказался невостребованным. В литературе распространено мнение, согласно которому восстание в Польше спасло Бельгию, куда французская армия, изгнавшая голландские войска, вступила во время подавления польского восстания, что стало решающим фактором утверждения независимости нового государства. Но это маловероятно. Без союзников и прежде всего без Пруссии, решавшей тогда свои проблемы, Николай I нападать на Бельгию не собирался и не мог это сделать географически. В польских губерниях Николай Павлович добился покорности, но не «слияния» с Россией. И с ликвидацией конституции Польша оставалась головной болью императора.