НИКОЛАЙ I.

«Послезавтра поутру я — или государь, или без дыхания»: 12–13 декабря 1825 года.

Период междуцарствия, когда в формально-юридическом плане на престоле, скорее всего, находился все же «император» Константин Павлович, не признававший за собой этого титула, продолжался 17 дней: с 27 ноября (присяга Константину Павловичу в Петербурге) до 14 декабря (присяга Николаю Павловичу). Однако можно сказать, что все было решено уже в субботу 12 декабря.

Ночь с 11 на 12 декабря прошла в Зимнем дворце тревожно. Внутренний караул несла рота Московского полка, которая 14 декабря выйдет на Сенатскую площадь вместе со своим командиром штабс-капитаном Михаилом Александровичем Бестужевым. Впоследствии он вспоминал: «При смене дежурный капитан передал мне секретное предписание великого князя Николая Павловича: "Начиная от вечерней зари до утренней приводить часовых к покоям его высочества лично самому капитану" (выделено в тексте. — Л. В.). Во втором часу ночи, прошедши с часовым длинный коридор, освещенный одною только лампою, я остановился пред дверьми спальни его высочества, — часовые, один сходя с круглого матика, а другой, вступая на него, впотьмах нечаянно скрестились ружьями, и железо курков резко звякнуло. Почти в то же мгновение полуотворилась дверь и в отверстие показалось бледное испуганное лицо великого князя. — Что это значит? Что случилось? Кто тут? — спрашивал он дрожащим голосом. — Караульный капитан, Ваше Высочество, — отвечал я. — А, это ты, Бестужев! Что ж там такое? — Ничего, Ваше Высочество, часовые при смене сцепились ружьями. — И только?… Ну, если что случится, то ты дай мне тотчас знать, — и он скрылся. — Это, по-видимому, ничтожное обстоятельство глубоко врезалось в его душу, что можно было заметить при личных его допросах, когда он несколько раз обращался ко мне с желчными упреками и когда вскоре после 14-го он составил дворцовую роту для охранения его особы более надежною стражею».

Оставляя без комментариев личные впечатления и объяснения М. А. Бестужева, обратимся к хронометражу субботнего дня 12 декабря 1825 года. Этот день был насыщен событиями. Утром в 5 часов 30 минут Николай Павлович был разбужен известием о прибытии из Таганрога полковника лейб-гвардии Измайловского полка Александра Александровича Фредерикса (не путать с командиром Московского полка генерал-майором Петром Андреевичем Фредерик-сом). Пакет с секретным донесением был адресован «императору». На всякий случай И. И. Дибич отправил такой же пакет и в Варшаву. Поколебавшись, Николай Павлович все же вскрыл пакет. Начальник Главного штаба сообщал о раскрытии на Юге обширного заговора со связями в столице. Как отметил в дневнике Николай Павлович, «из петербургских заговорщиков по справке никого не оказалось налицо: все были в отпуску». Но это была не вся правда. В донесении И. И. Дибича упоминались «гвардейский офицер Бестужев, служивший прежде во флоте, некто Рылеев (вероятно, секундант покойного поручика Чернова на дуэли с флигель-адъютантом Новосильцевым)…». Мог ли Николай Павлович с его феноменальной памятью на лица и имена не знать этих людей? Именно штабс-капитан М. А. Бестужев, переведенный в лейб-гвардии Московский полк в марте 1822 года, стоял начальником караула в ночь с 11 на 12 декабря, когда и был получен этот пакет. Мог ли не знать он К. Ф. Рылеева, отставного артиллерии подпоручика, с 1824 года правителя канцелярии Российско-Американской компании, известного литератора и издателя, а также участника нашумевшей истории с дуэлью 10 сентября 1825 года?*[9].

Даже если предположить невероятное, что Николай Павлович не вспомнил их, то навести справки было не столь сложно. Тогда же Николай Павлович сообщил об этом письме трем лицам: военному губернатору М. А. Милорадовичу, главноуправляющему почтовым департаментом и своему человеку при дворе князю А. Н. Голицыну, а также своему личному другу генерал-адъютанту, командиру гвардейской кирасирской дивизией А. X. Бенкендорфу. На совещании утром было решено узнать имена заговорщиков и приступить к арестам. Но, как известно, М. А. Милорадович, у которого потом в записной книжке нашли имена и адреса многих из них, не предпринял никаких шагов. В тот же день 12 декабря после обеда прибыл курьер из Варшавы с ответом Константина, в котором вновь не было ожидаемого Николаем Павловичем и Марией Федоровной официального манифеста с отречением от престола. В новом письме к брату от 8 (20) декабря цесаревич давал советы, как царствовать, а в письме к матери объяснял, что не может прислать манифеста, поскольку престола не принимал. Отказывался он и приехать в Петербург, чтобы своим присутствием подтвердить законность переприсяги: «Если бы я приехал теперь же, то это имело бы такой вид, будто я водворяю на трон моего брата, он же это должен сделать сам…» «Водворять» брата Николая Константин явно не хотел.

Между прочим, после прибытия курьера из Варшавы Мария Федоровна пригласила своего секретаря Г. И. Вилламова. Он записал тогда в дневнике: «…После обыкновенного предисловия о необходимости сохранить тайну объяснила мне, что Константин еще 26-го ноября прислал акт, которым подтверждает отречение от престола; акт этот был доставлен Михаилом, но его хранили в тайне, чтобы дать Константину время узнать, что присяга принесена…» На самом деле первое письмо Константина Михаил Павлович привез 3 декабря, а его гневные письма после получения сообщения о присяге достигли столицы 7 декабря. Любопытно и откровенное мнение Г. И. Вилламова о младших великих князьях. Оказывается, вновь посланный из Петербурга в Варшаву Михаил Павлович застрял на станции Ненналь в ожидании «Бог знает чего». Снимая копии с ответов Константина после разговора с Марией Федоровной, Г. И. Вил-ламов сделал примечательную запись: «Хотя я с самого начала думал, что Константин не изменит своему слову, но я, сознаюсь, предпочел бы, чтобы он занял престол и дал время своему брату более созреть».

После получения последних писем от цесаревича внимание Николая Павловича переключилось на подготовку текста манифеста о вступлении на престол и обработку генералитета. От активной поддержки командиров частей зависело многое. Известно, что Николай Павлович встречался с командиром Московского полка генерал-майором бароном П. А. Фредериксом, полковником лейб-гвардии Измайловского полка В. А. Перовским, командующим гвардейской пехотой генерал-лейтенантом К. И. Бистромом, дежурным генералом Главного штаба А. Н. Потаповым. Беседовал он также с главноуправляющим ведомством путей сообщения, своим дядей герцогом Александром Вюртембергским (который хотя и поддерживал партию Константина — Марии Федоровны, но все же занял выжидательную позицию), а также с его сыном, своим двоюродным братом, генералом от инфантерии принцем Евгением Вюртембергским. Встречался и с некоторыми гражданскими лицами, в частности, с будущим статс-секретарем и будущим главой II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии М. А. Балугьянским, с которым беседовал о предстоящей правительственной деятельности. И, конечно же, состоялся серьезный разговор с Марией Федоровной.

В напряженный день 12 декабря Николай Павлович получил дополнительную информацию к размышлению. Около девяти часов вечера к нему пришел подпоручик лейб-гвардии Егерского полка, исполнявший должность старшего адъютанта командования гвардейской пехоты, член Северного общества Я. И. Ростовцев с пакетом от К. И. Бист-рома. На самом деле в пакете лежало известное письмо самого Я. И. Ростовцева с предупреждением о заговоре. В своем письме Я. И. Ростовцев писал: «В народе и войске распространился уже слух, что Константин Павлович уже отказывается от престола. Следуя редко влечению Вашего доброго сердца, излишне доверяя льстецам и наушникам, Вы весьма многих против себя раздражили. Для Вашей собственной славы погодите царствовать. Против Вас должно таиться возмущение; оно вспыхнет при новой присяге, и, быть может, это зарево осветит конечную гибель России. Пользуясь междоусобиями, Грузия, Бессарабия, Финляндия, Польша, может быть, и Литва от нас отделятся. Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает ее державою азиатскою, и незаслуженные проклятия вместо должных благословений будут нашим уделом… Всемилостивейший Государь! Ежели Вы находите мой поступок дерзким — казните меня… Ежели Вы находите мой поступок похвальным, молю Вас, не награждайте меня ничем; пусть останусь я бескорыстен и благороден в глазах Ваших и собственных!» Николай Павлович позвал Ростовцева в кабинет, обнял и поцеловал со словами: «Вот чего ты достоин». О своем письме Ростовцев сообщил и вчерашним друзьям-заговорщикам (а именно Е. П. Оболенскому), уверяя, что не называл конкретных фамилий.

Я. И. Ростовцев пытался убедить Николая Павловича в возможности восстания не в Петербурге, а на Юге России; во всяком случае, так он писал в своем сообщении. На этом основании некоторые исследователи считают, что он выполнял план «северян» о дезинформации, тем более что они не знали о письме И. И. Дибича, полученном Николаем Павловичем утром. Однако Я. И. Ростовцев представлял не только «северян». Он контактировал с окружением Марии Федоровны и одновременно находился в тесной связи, в том числе и родственной, с пайщиками Российско-Американской компании, приходясь племянником ее директору Н. И. Кусову. «Демарш Ростовцева, — отмечает историк междуцарствия М. М. Сафонов, — был задуман как тонкий тактический ход. Он преследовал две цели: запугать Николая и заставить колеблющихся членов тайного общества действовать решительно, так как они уже преданы». Второй цели Я. И. Ростовцев добился, первой — нет. А предал он в первую очередь К. И. Бистрома, который порвал отношения со своим адъютантом. Известно, что К. И. Бистром был своим человеком в кругу Марии Федоровны. Вероятно, в ходе разговора Я. И. Ростовцева с Николаем Павловичем для последнего была важна та часть информации, которая вскрывала замыслы и возможности «партии Марии Федоровны и К⁰». Во всяком случае о письме Я. И. Ростовцева Николай своей матери не сообщил. Но именно после этой встречи великий князь сделал свою знаменательную приписку на письме к И. И. Дибичу, отправленном вечером 12 декабря с полковником А. А. Фредериксом: «Решительный курьер возвратился. Послезавтра поутру я — или государь, или без дыхания. Я жертвую собою для брата, счастлив, если как подданный исполню волю его. Но что будет в России? Что будет в армии?… Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю — сам еще не знаю кого — с уведомлением, как все сошло; вы также не оставьте меня уведомить о всем, что у вас или вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова».

Итак, информация, полученная Николаем Павловичем 12 декабря, была исключительно важной. Благодаря ей он мог более трезво взвесить свои шансы и оценить грозящую опасность.

Составление манифеста было поручено первоначально Н. М. Карамзину, но собственноручные наброски к манифесту у Николая уже имелись. Александра Федоровна отметила в своем «Кратком дневнике», что 9 декабря Николай Павлович только «показал свой манифест Карамзину». Вечером 12 декабря к его написанию был привлечен М. М. Сперанский, известный своим быстрым пером и умением четко выражать мысли. Когда при Павле I писцам не хватало времени на «перебеливание» ответственных документов, он собственноручно писал их ночью. Теперь этот опыт вновь пригодился. Впереди также была ночь, так как в типографию текст нужно было сдать не позднее 13 декабря. Впрочем, по свидетельству Александры Федоровны, Сперанский был у Николая Павловича «для внесения исправления в манифест» уже 10 декабря. Как бы там ни было, теперь, когда проект манифеста, составленный Н. М. Карамзиным, был признан неудачным, именно М. М. Сперанский становился основным автором манифеста. На следующий день, 13 декабря, Николай Павлович (еще великий князь) одобрил проект манифеста, датировав его предшествующим днем 12 декабря, то есть днем, когда все было решено. Тем же числом было помечено и письмо, отправленное в Варшаву с извещением о вступлении Николая Павловича на престол. Одновременно Николай Павлович написал проект указа о назначении в случае своей смерти до совершеннолетия Александра Николаевича правителем государства Михаила Павловича. Указ был издан в виде манифеста позднее, 22 августа 1826 года. О Марии Федоровне речь не заходила, поскольку Николай Павлович основывался на букве закона о престолонаследии.

Воскресным вечером 13 декабря Николай Павлович вызвал командующего гвардейским корпусом А. Л. Воинова и велел собрать утром 14 декабря для принесения присяги всех генералов и командиров отдельных частей. Начальник штаба корпуса А. И. Нейдгардт тотчас разослал «циркуляр-но по секрету» следующую повестку: «Начальник штаба Гвардейского корпуса генерал-майор Нейдгардт 2-й имеет честь уведомить, что командующий гвардейским корпусом приказать изволил завтрашнего дня, т. е. 14 числа сего декабря, в 7 часов утра всем гг. генералам, полковым командирам, равно командирам лейб-гвардии Саперного батальона, Гвардейского экипажа и Артиллерийских бригад, явиться в Зимний дворец к Его Императорскому Высочеству Государю Великому князю Николаю Павловичу. Одетым быть в полной парадной форме, а гг. генералам — в лентах». В тот вечер шли последние приготовления всех участников противоборства: готовился Николай Павлович; готовились сторонники Константина, точнее — «партия» Марии Федоровны, в том числе оставшиеся тогда в тени деятели Российско-Американской компании, включая ее наиболее видного покровителя адмирала Н. С. Мордвинова; готовились «мятежники-реформаторы», будущие «декабристы». Их выступление было во многом на руку Марии Федоровне, но шансы, похоже, были невелики. Автор статьи о междуцарствии М. М. Сафонов пишет: «Извещенный Ростовцевым Николай поспешил склонить на свою сторону генералитет и старших офицеров обещаниями генерал-адъютантства, флигель-адъютантства, различных повышений по службе. Николай обязал гвардейских полковых командиров под личную ответственность (!) привести полки к присяге. Солдатам была роздана большая сумма денег».

Последний тезис, основанный на поздних мемуарах некоторых декабристов, вызывает сомнение, тем более что артельные деньги, принадлежащие самим солдатам, не в счет. После того как Николай Павлович 12 декабря принял решение, у него оставалось слишком мало времени для открытой «предвыборной» агитации (до этого он был вынужден скрывать свои планы), да еще в стиле «демократа», обращающегося к солдатам. Манифест о вступлении Николая Павловича на престол стал известен не ранее 13 декабря, типография могла справиться с тиражом его только к утру 14 декабря. Сама раздача денег выглядела бы как подкуп, свидетельствующий о шаткости позиций. Такой поступок был бы психологически невозможен для Николая Павловича. Наконец, каким солдатам, каких частей и какие деньги можно было безошибочно раздавать? Скорее всего, свидетельства современников отразили факт, имевший место через несколько дней после восстания 14 декабря. В «Описи изустным указам с декабря 1825 года и за 1826 год» под № 1 от 19 декабря значится указ военным министрам (то есть военному и морскому): «О выдаче денежного награждения полков лейб-гвардии нижним чинам, в приложенном списке означенным, — 4175 рублей». Это были значительные деньги. При аналогичном пожаловании 5 ноября 1826 года общая сумма составила 1754 рубля, то есть по одному рублю на человека. Во второй же половине декабря 1825 года были выданы денежные пособия офицерам от 1000 до 2000 рублей ассигнациями и различные подарки. Николай Павлович отлично понимал значение материальных стимулов.

Подводя итог периоду междуцарствия, М. М. Сафонов отмечает: «Свою дуэль с Николаем Мордвиновым и теми, кто делал ставку на Марию Федоровну, Николай Романов выиграл вечером 13 декабря». Возможно, так оно и было. Но оставались еще «друзья по Четырнадцатому», те, кому предстояло 14 декабря выступить на Сенатской площади. Во всяком случае, вечером Николай Павлович нашел время посетить свое любимое детище — Главное инженерное училище, а уходя, произнес: «До свидания, господа, даст Бог, еще увидимся». По свидетельству мемуариста, в его голосе послышалась неуверенность в будущем. Между тем в тот же день 13 декабря специальной повесткой члены Государственного совета были вызваны к восьми часам вечера на секретное общее собрание. За час до назначенного времени Николай Павлович сообщил исполняющему обязанности государственного секретаря А. Н. Оленину, что ожидает великого князя Михаила Павловича, с которым и прибудет на заседание. Было оговорено, что Николай Павлович займет место по правую сторону от председателя, а по прочтении бумаг пересядет на место председателя Государственного совета. Великому князю Михаилу Павловичу еще в начале заседания отводилось место рядом с братом, на нем он и должен был оставаться.

К назначенному часу члены Государственного совета стали собираться в Зимнем дворце. Именно здесь с 1821 по 1828 год в комнатах обер-гофмаршала Г. М. Толстого (позднее великих князей Николая и Михаила Павловичей) на втором этаже западной, Адмиралтейской, стороны дворца в конце длинного коридора близ Малой церкви (помещения окнами во двор) и размещался Государственный совет [10]. Великий князь Михаил Павлович задерживался. Он находился в 270 верстах в местечке Ненналь на почтовом тракте в Варшаву, где явно дожидался, когда закончится «дуэль» корреспонденции между старшими братьями. К нему был послан фельдъегерь, добравшийся до места назначения только около двух часов дня (13 декабря). Михаил Павлович сразу выехал в Петербург.

В столице наступила ночь, отмеченная, по выражению одного из мемуаристов, «особенной, необычной тишиной». Слухи о том, что члены Государственного совета с восьми часов вечера находятся в Зимнем дворце, медленно ползли по притихшему городу. Наконец, в полночь председатель Совета сообщил, что великий князь Николай Павлович прибудет один. На календаре было уже 14 декабря. Николай Павлович сел рядом с председателем и начал читать манифест, о котором говорили тогда, что он написан Н. М. Карамзиным. Члены Совета непроизвольно встали. Встал и Николай Павлович, продолжая чтение стоя. Затем А. Н. Оленину было предложено прочесть рескрипт цесаревича Константина Павловича. Было решено собраться вновь для принесения присяги Николаю Павловичу в 9 часов утра того же дня 14 декабря. После этого Николай Павлович покинул заседание, за ним разъехались по домам и члены Государственного совета. Согласно дневнику Г. И. Вилламова, было три четверти часа ночи. А. Н. Оленин же в частном письме сообщил, что оставил дворец в 2 часа ночи.

Таким было ночное заседание, в официальном акте которого Николай Павлович титуловался «великим князем и высочеством», а в конце, после прочтения манифеста, — «императором и величеством». Позднее Николай I потребовал этот журнал не в мемории (конспективном изложении), как предписывалось с 1816 года, а в подлиннике, на котором собственноручно начертал: «Утверждаю. Николай». В подписанном тексте говорилось: «Государственный совет по выслушиванию сего манифеста обратил опять свое внимание на чтение всех подлинных приложений, объясняющих действия Его Императорского Величества. После сего Государь Император повелел правящему должность Государственного Секретаря прочесть вслух отзыв Его Императорского Высочества Государя Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича на имя председателя Государственного совета князя Лопухина. После чего Его Императорское Величество, всемилостивейше приветствовав членов Государственного совета, изволил заседание оного оставить в исходе первого часа ночи».

Бессонной эта ночь была и на Мойке в доме Российско-Американской компании. Через три с лишним десятилетия Михаил Бестужев вспоминал: «Шумно и бурливо совещание накануне 14 в квартире Рылеева. Многолюдное собрание было в каком-то лихорадочно-высоконастроенном состоянии. Тут слышались отчаянные фразы, неудобоисполнимые предположения, слова без дел, за которые многие дорого поплатились… Чаще других слышались хвастливые возгласы Якубовича и Щепина-Ростовского… Зато как прекрасен был в этот вечер Рылеев!» Между прочим, в эту ночь Рылеев искал план Зимнего дворца, на что Александр Бестужев, усмехнувшись, сказал: «Царская фамилия не иголка, и если удастся увлечь войска, то она, конечно, не скроется…» Были и намерения цареубийства, о которых потом неохотно говорили на допросах. Во время одного из них К. Ф. Рылеев показал: «Говорил ли Одоевский: умрем, ах, как славно мы умрем! — не помню. Впрочем, подобное сему говорено было многими. Противу ныне царствующего государя никто особенно не восставал; Трубецкой потребовал, дабы его принесли в жертву и не предлагал оставить великого князя Александра Николаевича. А я и Оболенский никогда не утверждали, что надобно уничтожить всю Августейшую фамилию… Положено было захватить Императорскую фамилию и удерживать оную до съезда великого собора».

А на Нарве кой заставе, где несли караул солдаты Московского полка, еще с вечера ожидал прибытия Михаила Павловича адъютант Николая полковник лейб-гвардии Конного полка В. А. Перовский. Ночью, прикрываясь проверкой, приезжали сюда дежурный по караулам Московского полка Михаил Бестужев и подпоручик этого же полка князь М. Ф. Кудашев явно с целью задержать на заставе Михаила Павловича. Но полковник В. А. Перовский уже контролировал действия начальника караула подпоручика А. С. Кушелева. Встретив около девяти часов утра Михаила Павловича, он сразу же сопроводил его в Зимний дворец. Так Николай Павлович выиграл еще одно маленькое тактическое сражение, одно из тех, из которых сложится победа 14 декабря. Присутствие в тот день великого князя Михаила Павловича, шефа Московского полка, одетого в мундир генерал-фельдцейхмейстера, трудно переоценить. Ведь, по утверждению заговорщиков, он вместе с Константином Павловичем был арестован по приказу Николая.

Но вернемся к тому моменту, когда Николай Павлович, выйдя из зала заседаний Государственного совета, отправился в свои комнаты. (Первое время Николай I и Александра Федоровна жили в том же здании Эрмитажа.) Он шел по коридору мимо постов внутреннего караула лейб-гвардии Конного полка, которым командовал корнет князь А. И. Одоевский, член Северного общества. После ночного дежурства, сменившись, князь Одоевский примет участие в восстании 14 декабря.

Дальнейшие события той беспокойной ночи нашли отражение в дневнике Александры Федоровны в записи от 15 декабря: «Я еще должна здесь написать, как днем 13-го отправилась к себе домой, как ночью ко мне вошел Николай, стал на колени, молился Богу и заклинал меня обещать мне мужественно перенести все, что еще может произойти. — "Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется, умереть с честью". — Я сказала ему: "Дорогой друг, что за мрачные мысли? Но я обещаю тебе". И я тоже опустилась на колени и молила небо даровать мне силу и около бюста моей покойной матери я думала о ней и о возлюбленном императоре Александре. Мы легли очень поздно, и Николай встал рано, чтобы принять всех генералов и полковых командиров, которые собрались к нему и спешили к себе по казармам приводить солдат к присяге». Было еще темно, но уже начинался день 14 декабря 1825 года.