НИКОЛАЙ I.

«Брать себе ничего не хочу»: Николай I и народы Юго-Восточной Европы.

Николай I не мог не обратить внимания на высказывания «друзей по Четырнадцатому» о славянах. В одном из своих писем-исповедей заключенный в Петропавловскую крепость П. Г. Каховский писал Николаю Павловичу о том, как воспринималась его единомышленниками политика Александра I в отношении греков и славян: «Целая нация (греки. — Л. В.) истребляется, и человеколюбивый Союз равнодушно смотрит на гибель человечества! Сербы, верные наши союзники, стонают под игом бесчеловечия турецкого; черногорцы… забыты, покинуты на произвол судьбы». Однако, придерживаясь принципа невмешательства в дела других государств и принципиально выступая против заигрывания с национально-освободительными движениями, Николай I старался не соблазнять православные народы Османской империи ложными обещаниями.

Во время Русско-турецкой войны николаевское правительство постаралось избежать массовых выступлений турецких славян. План ведения войны не предполагал появления русских войск в густонаселенных районах центральной Болгарии. Комитет «для обсуждения планов действий против Порты», образованный в ноябре 1828 года, высказался также против организации восстания сербов, поскольку это затрагивало интересы Австрии. В войсках использовались отряды валашско-молдавских и болгарских волонтеров, но весьма ограниченно и не в качестве самостоятельных единиц. Оружие им выдавалось лишь под предлогом защиты от турок своей собственности. Известный деятель николаевского царствования генерал П. Д. Киселев в конце войны находился у Шипкинского перевала. «Казаки мои были в двух маршах от Софии», — писал он дежурному генералу Главного штаба А. А. Закревскому. По его словам, «болгары встречали нас приятельски», но И. И. Дибич, придерживаясь общего плана, приостановил движение войск на Софию. В момент завершения переговоров в Адрианополе К. В. Нессельроде особо указал Дибичу на необходимость обеспечить «мир и спокойствие во всех областях, покоренных нашим оружием».

Изначально Николай Павлович поставил задачу неприсоединения к себе каких-либо балканских территорий (к югу от Дуная). Возможность использования отрядов болгар и сербов не исключалась, но лишь в том случае, если бы пришлось вести третью кампанию в 1830 году. В тот же момент, когда султанское правительство склонялось к переговорам, было бы неразумно раздражать Порту. Выражая волю императора, И. И Дибич писал 21 июня 1829 года А. С. Грейгу, что сейчас «важно не выводить султана из себя провозглашениями такого рода, которые могли бы привести к восстанию христиан у самых ворот столицы». Еще через три месяца он же писал Николаю I: «В. и. в-во уполномочили меня вооружить болгар, а сербам дать сигнал к действию. Исполняя в точности ваши повеления, я полагаю, государь, ограничиться пока одним частным вооружением болгар, необходимым для их личной безопасности, а что касается до того, чтобы всецело выполнить предписанную меру, то я полагаю, что обязан подождать, пока еще остается надежда на мирные переговоры, ибо восстание сербов и болгар причинит много затруднений в переговорах с Портой и в будущем беспредельно ухудшит участь сербов, особенно же болгар».

Принцип невмешательства по отношению к болгарам проводился и позднее. Встречающиеся в зарубежной литературе утверждения типа того, что в 1841 году «болгары, доведенные до крайности вымогательствами и притеснениями одного паши и тайно подстрекаемые русским правительством, отважились на открытое возмущение», не находят каких-либо подтверждений в источниках. Российское правительство (в отличие от значительной части русского общества) не поддерживало национально-освободительной борьбы болгар, стремившихся к созданию автономного болгарского княжества. Впрочем, неразвитость Болгарии в социально-экономическом отношении препятствовала этим движениям.

Сдержанной, точнее сдерживающей была политика николаевского правительства и в Сербии, и Черногории. Русский консул в Дубровнике должен был удерживать черногорцев от участия в войне с Турцией. В конце октября 1828 года между военной администрацией Дунайских княжеств и представителем сербского князя Милоша Обреновича было заключено соглашение, в соответствии с которым сербские войска должны были находиться под Видином и Калафатом «единственно для отвлечения внимания турок, крепости занимающих, но отнюдь не производить против них открытого нападения». В начале февраля 1829 года командующему 2-й армией был отдан приказ приготовить оружие для сербов, но это рассматривалось в качестве крайнего варианта.

Английское правительство справедливо восприняло заключение Адрианопольского договора как поражение и бросило все силы на вытеснение России из Юго-Западной Европы. Тем более что А. Ф. Орлов продолжал вести переговоры с султаном, требуя выполнения уже состоявшегося решения о присоединении к Сербии дополнительных территорий. Тем временем в Сербии оформилась оппозиция княжеской власти Милоша Обреновича и в 1835 году была провозглашена конституция, которая вызвала резкое недовольство как султанского, так и царского правительства. По мнению Николая I, Сербия, получившая автономию благодаря русскому оружию, должна была проявлять умеренность, как территория, находящаяся под юрисдикцией Турции. Под давлением российского Министерства иностранных дел Ми-лош Обренович поспешил отменить ограничивший его власть устав. В 1838 году султан даровал Сербии новый устав, прозванный «турецким», который отстранял скупщину (парламент) от участия в управлении. Английский и австрийский консулы в Сербии по очереди поддерживали то Милоша, стремившегося к единоличной власти, то уставобранителей, автоматически занимая позицию, обратную России и обвиняя царское правительство — отчасти не без причин — во вмешательстве во внутренние дела Сербии. В августе 1842 года уставобранители добились свержения Милоша Обреновича. Последний был изгнан из Сербии. Скупщина призвала на его место князя Александра Карагеоргие-вича, внука сербского национального героя Карагеоргия. Он считался ставленником венского двора. В Петербурге были недовольны, но Россия уже утрачивала влияние в княжестве. В письме к И. Ф. Паскевичу от 7 (19) декабря 1842 года Николай Павлович довольно флегматично прореагировал на события в Сербии: «Жду донесений Ливена по сербскому делу; оно щекотливо, ибо поддерживать права наши я должен, но решить в чужом деле тоже трудно и неловко».

Вероятно, по этой причине 1837 год становится заметной вехой в сближении России с Черногорией, которая должна была стать новым плацдармом влияния на Балканах. Фактически Черногория была самостоятельным государством, хотя и не признанным ни Турцией, ни европейскими государствами. Постоянные военные конфликты требовали от страны большого напряжения сил. После смерти правителя Черногории Петра I и прихода к власти Петра II Негоша Россия возобновила оказание ей регулярной денежной помощи. Эта помощь была увеличена в 1837 году, а в 1851 году Россия способствовала признанию правителем Черногории племянника Негоша Данилы Станкова. В отличие от своих предшественников Данила не захотел совмещать в одном лице духовную и светскую власть и сообщил в Петербург о своем решении не принимать духовный сан. Памятуя уроки Сербии, в Петербурге признали его лишь светским князем, а Черногорию — княжеством, что укрепляло надежды черногорцев на полную независимость. Это усиливало позиции России в Черногории, но вызвало недовольство Австрии и Турции.

В сущности, мы не найдем ни одного примера, когда бы Николай Павлович использовал национально-освободительные движения в российских интересах. Император сохранял верность своим принципам даже в начале Крымской войны, когда многие публицисты славянофильского толка призывали бросить клич братьям-славянам как в Турецкой империи, так, если понадобится, и в Австрии. «Сербы ждут, без сомнения, как ворон крови, знака к восстанию», — писал М. П. Погодин. При этом Николай Павлович постоянно выказывал сочувствие южным славянам. Когда в 1853 году осложнилось положение в Черногории, он, по свидетельству А. Д. Блудовой, говорил: «Только бы черногорцы не погибли», причем «его лицо дышало таким бескорыстием, живым участием, так ясно было видно, что дорого ему охранение Черногории не то что из политических соображений, а от сердечного горячего сочувствия к народу». Продолжая свои рассуждения об отношении императора к южным славянам и грекам, мемуаристка замечает, что «все-таки, несмотря на подозрения и сомнения, сердце лежало к ним у Николая Павловича и болело за них до конца».

Как человек Николай Павлович мог лично симпатизировать некоторым национальным движениям. Когда в 1821 году началось восстание греков, он, бывший тогда великим князем, находился в Берлине. Николай Павлович принял активное участие в денежном сборе в пользу восставших, боровшихся как за свободу Эллады, так и за православную веру. Став императором, Николай I использовал банкротство Священного союза, чтобы занять более самостоятельную позицию в греческом вопросе. Как известно, Русско-турецкая война 1828–1829 годов способствовала обретению Грецией сначала автономии, а затем независимости. 22 января (3 февраля) 1830 года Греция была провозглашена независимым государством. Еще раньше, в апреле 1827 года, Национальное собрание Греции избрало президентом графа И. Каподистрию, находившегося с 1808 года на русской службе, а в 1816–1822 годах руководившего вместе с К. В. Нессельроде российским Министерством иностранных дел. В связи с избранием на этот пост в июле того же года он был уволен с русской службы. Будучи президентом, Каподистрия проводил политику сближения с Россией, но в 1831 году он был убит. Это привело к ослаблению влияния России в Греции, тем более что греческий король Оттон отказался принять православие. После длительных междоусобиц греческая революция 1843 года привела к установлению конституционной монархии, что отражало профранцузские симпатии греческого общества. Николай I проявил по этому поводу явное беспокойство, считая, что революция в Греции может «зажечь пожар на всем Востоке». Признав конституционную монархию в Греции лишь год спустя, Николай Павлович не вмешивался в борьбу вокруг Греции.

В связи с ростом национального самосознания греков, выступавших за объединение всех греческих земель (включая находящиеся с 1815 года в составе Британской империи Ионические острова), английское правительство в январе 1850 года решилось провести превентивную операцию. Поводом стало «дело Пачифико» — сомнительные имущественные претензии, выдвинутые к Греции ростовщиком, являвшимся английским подданным. Английская эскадра блокировала побережье Эллады. Греческое правительство обратилось за помощью к Франции и России. Формально дело было решено в пользу Англии, но сумма претензий уменьшилась в 200 раз (до 150 фунтов стерлингов). Попытки вмешательства Англии во внутренние дела Греции Николай Павлович назвал «английским свинством». Он уверял представителя греческого правительства: «Если бы я занимал иное географическое положение, мои суда вклинились бы между вашими портами и английскими кораблями». Но, будучи изолированной, Россия могла только наблюдать за растущим влиянием Англии в Восточном Средиземноморье.

Сложным оставалось положение и в Дунайских княжествах, несмотря на присутствие здесь русских войск. Как уже отмечалось, Николай Павлович сразу же после перехода через Дунай честно и откровенно заявил местным казакам-некрасовцам, чтобы они не обольщались насчет присоединения этого края к России. В 1831 году Органическим регламентом, разработанным под руководством главы русской военной администрации П. Д. Киселева, в Молдавии (Яссах) и Валахии (Бухаресте) было введено местное самоуправление с предоставлением избирательных прав только местным боярам. В княжествах была проведена крестьянская реформа, установлена единая денежная повинность местных крестьян в пользу бояр-помещиков. Некоторые преобразования были направлены на улучшение здравоохранения, благоустройство городов, устройство полиции и почтовой службы. Сам П. Д. Киселев склонялся к идее присоединения княжеств к России, но российское Министерство иностранных дел не разделяло его мнения. Собственно, это была точка зрения Николая Павловича, который вовсе не мечтал о присоединении славянско-православных земель. В 1834 году на основании Петербургского протокола Россия «простила» Турции треть контрибуции и снизила в два раза сумму ежегодных выплат. Русские войска были выведены из княжеств. Теперь господари уже не избирались, как того требовал устав, а были назначены русским правительством и утверждены турецким. Линия России на поддержку объединения двух княжеств также не была последовательной и четкой, хотя даже в 1848 году группа валашских бояр во главе с А. Филиппеску предложила, чтобы королем объединенного княжества стал член российской императорской семьи. В целом, Россия постепенно утрачивала свои позиции, проигрывая Франции.

Революционный подъем 1848 года, выразившийся в аграрном движении, привел в июне к тому, что молдавский господарь Михаил Стурдза был вынужден пойти на значительные уступки, а валашский господарь Георг-Димитр Бибеску отказался от престола. Остаться в данном вопросе в стороне Николай I не мог. Еще в апреле 1848 года в инструкции канцлера К. В. Нессельроде чрезвычайному послу России в княжествах генералу А. О. Дюгамелю разъяснялось: «Если нам позволительно присутствовать в качестве простых зрителей при изменениях, происходящих в Западной Европе, то мы не можем сохранять ту же чисто наблюдательную позицию по отношению к странам, где мы имеем права, которые должны защищать, и обязанности, которые должны выполнять. К этой именно категории принадлежат Молдавия и Валахия». Далее генералу было предписано сообщить по секрету правителям княжеств, что при необходимости «император оказал бы господарям материальную помощь, оккупировав княжества своими войсками». В соответствии с достигнутыми с Турцией соглашениями, в июле русские войска (всего около четырех тысяч человек) были введены в Молдавию, а в августе турецкий корпус, усиленный русскими войсками, — в Валахию. Согласно Балта-Лиманской конвенции, подписанной 19 апреля (1 мая) 1849 года, самоуправление княжеств ограничивалось: право выбора господарей, предоставленное ранее местным диванам, отменялось; отныне их должен был назначать султан с согласия России на семь лет, деятельность представительных боярских органов (Обыкновенных и Чрезвычайных собраний) приостанавливалась. В оккупированных княжествах при господарях теперь находились «чрезвычайные комиссары».

Номинальный характер владения Турцией этими княжествами в дальнейшем не провоцировал крайних форм национальных движений. Позднее, уже в годы Крымской войны, командующий Дунайской армией князь М. Д. Горчаков в записке от 27 января 1854 года отметил некоторые тревожные настроения в связи с деятельностью «революционной партии»: «Часть бояр и людей среднего сословия находится под влиянием самых демагогических начал; цель ее (партии. — Л. В.) состоит в образовании на радикальных основаниях романского государства из обоих княжеств, Булгарии и Бессарабии и части Трансильвании». И в предшествующий период часть молодых бояр выступала за воссоздание романского государства за счет Турции (Валахия, Молдавия), Австрии (Трансильвания, Буковина) и России (Бессарабия), а также за отмену крепостного права, хотя и ограниченного регламентом 1831 года, но оставшегося.

В обстановке 1848–1849 годов даже славянофильство казалось Николаю I опасным. На объяснения И. С. Аксакова, что в отношениях его единомышленников к западным славянам «было только одно сердечное участие к положению единокровных и единоверных своих собратьев», он откликнулся резкой припиской: «Потому что под видом участия к мнимому утеснению славянских племен таится преступная мысль о восстании против законной власти соседних и отчасти союзных государств и об общем соединении, которого ожидают не от Божьего произволения, а от возмущенья, гибельного для России».

Николай Павлович боялся славянского объединения независимо от национально-освободительного движения 1848–1849 годов. И. С. Аксаков на один из вопросов, заданных ему в III отделении в марте 1849 года, отвечал, что его «более всех славян занимает Русь, а брата моего Константина упрекают даже в совершенном равнодушии ко всем славянам». Николай Павлович в этом месте сделал пометку: «И дельно, потому что все прочее мечта; один Бог может определить, что готовится в дальнейшем будущем; но ежели стечения обстоятельств и привели к этому соединению, то оно будет на гибель России». Идеологические противники Николая либерального и демократического направлений чувствовали эту враждебность императора по отношению к их политическим утопиям. В статье, опубликованной в августе 1849 года, А. И. Герцен писал: «Славянский мир ничего другого не желает, как объединения в свободную федерацию; Россия — это организованный славянский мир, это славянское государство. Именно ей должна принадлежать гегемония, но царь отталкивает ее… Взятие Константинополя явилось бы началом новой России, началом славянской федерации, демократической и социальной».

Отказавшись от каких-либо территориальных приобретений за счет Дунайских княжеств или попавшей в беду Австрии, Николай Павлович, при определенных условиях, готов был сделать только одно исключение — для Галиции. Среди нескольких высказываний императора на этот счет приведем одно, содержащееся в его письме к И. Ф. Паскевичу от 14 (26) марта 1846 года по поводу ликвидации Краковской республики: «По краковскому делу я с тобой не согласен. Брать себе ничего не хочу. Дело решено еще в Теплице. Краков должен быть австрийским, а не прусским, так этому и быть. Но ежели хотят австрийцы поменяться и отдать мне Галицию, взамен всей Польши по Бзуру и Висле, отдам, и возьму Галицию сейчас, ибо наш старый край». В письме тому же И. Ф. Паскевичу от 10 июня 1848 года император, предполагая возможный распад Австрийской империи, формулирует следующий тезис: «…Одно положительно нам важно — это то, чтобы не возродилось с согласия или без согласия императора отдельное, самостоятельное новое царство в Галиции под именем польского или славянского. Ежели будет так, то я непременно вступлю в Галицию и присоединю древнее сие достояние. Ибо край сей может быть или австрийский, или русский. Иного не могу допустить никогда во что бы то ни стало». Вероятно, тогда же Николай Павлович написал заметки по славянскому вопросу, которые не найдены, но об основных тезисах которых можно судить по ответной записке К. В. Нессельроде от 15 (27) июня. Больше всего Николая Павловича беспокоила возможность образования в Галиции нового польского государства. Судя по всему, так же как и в письме к И. Ф. Паскевичу, написанному примерно в то же время, Николай Павлович ставит вопрос о присоединении Галиции как древнего Галицкого княжества. Не протестуя явно, Нессельроде замечает, что «Австрия не в первый раз выходит из бездны-».

Выразив в мягкой форме свои сомнения, К. В. Нессельроде сразу же соглашается с другой мыслью императора: «Что касается высказанного вашим величеством намерения отказаться от принятия во владение Богемии, Моравии, Силезии, Кроатии (Хорватии. — Л. В.), Иллирии и австрийской Сербии, в случае, если бы эти провинции, отделившись от связывающего их общего центра, просили бы нас принять их, то я могу только полностью разделять его». По мнению канцлера, кроме внешнеполитических трудностей, это вредно потому, что прием стольких провинций «расшатал бы великое русское единство», так как «легко ввел бы в его лоно множество чужеродных элементов». Нессельроде далее поясняет, что он имеет в виду усилившиеся бы в связи с этим католицизм, протестантизм и «демократические принципы». Общий вывод канцлера следующий: «…Было бы гораздо менее обременительно и более полезно вместо того, чтобы присоединять их к Российской империи, дать им сгруппироваться вокруг нее, покрыть их своим полным протекторатом и подчинить их своему влиянию». Итак, не конфедерация, а зависимые от России государства, и только в отношении Галиции вопрос оставался открытым. Николай I разработал даже проект о передаче Австрии и Пруссии польских земель в обмен на земли древней Галиции. Ответа на свое предложение он, однако, не получил.

Принципа невмешательства Россия придерживалась и позднее. Ситуация стала меняться только в 1854 году на фоне антироссийских настроений европейских правительств. Уже в феврале этого года в конфиденциальной переписке Николай I пишет русскому послу: «Весьма быть может, что успехи наши возбудят бунты в Венгрии; препятствовать сему мы не в состоянии. Не станем и разжигать бунтов, но пользоваться ими будем в том смысле, что, угрожая сердцу Австрийской империи, они скорее побудят правительство принять условия наши к примирению». А на письме князя М. Д. Горчакова от 26 марта 1854 года император делает пометку: «Теперь время настало выдать прокламацию, чем я займусь». Он действительно пишет воззвание, которое, по его замыслу, могло бы распространяться в Болгарии от имени И. Ф. Паскевича. Впрочем, этим дело и закончилось.

При определенных условиях средством давления на Францию могли бы стать события в Испании. В воспоминаниях Эмилия Витгенштейна сохранилось свидетельство о разговоре с Николаем Павловичем, состоявшемся где-то в конце июля 1854 года: «Несколько дней тому назад император отвел меня в сторону и сказал: "Плохо дело, эти проклятые австрийцы ведут себя худо". — "Ничего, Ваше Величество, мы справимся с ними, так как право на нашей стороне". — "Да! Право на нашей стороне, дай Бог, чтобы все закончилось благополучно", — и он перекрестился. "Нам на руку, — сказал я, — что в Испании вспыхнула революция, она много поможет Вашему Величеству". — "Да, — отвечал он, — но я еще не знаю, какую она примет окраску; если она демократична, признаюсь, я не желаю ее помощи!" — "Во всяком случае, эта революция, заставив Францию выставить войска на испанской границе, даст Пруссии возможность действовать свободнее". — "Да, — ответствовал император, — в таком случае…" Но вошедшая в комнату императрица прервала нашу речь. И это человек, про которого говорят, что он подстрекает славянские земли к восстанию против их законного властителя, тогда как он не допускает даже мысли воспользоваться какою-либо выгодою, доставленною революциею».

Как видно из приведенных фактов, мысли об использовании революционных и освободительных движений в интересах России в трудные годы войны на фоне предательского, по общему мнению, поведения Австрии посещали Николая Павловича. Однако принципиально важным для него даже в этих экстремальных обстоятельствах оставался характер движения. По некоторым данным, осенью 1854 года через посредников, каковыми могли быть певцы итальянской оперы в Петербурге, он пытался вступить в контакт с итальянским революционером Мадзини, чтобы определить свое отношение к освободительным движениям в австрийских Ломбардо-Венецианских областях. Приверженность Мадзини республиканским идеалам, так же как и некоторые другие обстоятельства, не позволила осуществиться этим намерениям.

Только во время Крымской войны Николай I всерьез задумался о необходимости и возможности опоры на национальные движения на Балканах не с целью их завоевания, но с целью защиты стратегических интересов России. В собственноручной записке, составленной им в ноябре 1853 года для канцлера К. В. Нессельроде, эти новые подходы проявились весьма ярко: «…Мы остаемся верны нашему провозглашенному уже принципу отказаться, по возможности, от завоевания, но вместе с тем признаем, что наступило время восстановить независимость христианских народов в Европе, подпавших несколько веков назад оттоманскому игу. Принимая на себя почин этого святого дела, мы приглашаем все христианские нации присоединиться к нам для достижения этой священной цели. Дело идет не только о христианах греко-католического вероисповедания, но и о судьбе всех христиан, без всякого различия, подвластных в Европе мусульманскому владычеству. Таким образом, мы провозглашаем желание действительной независимости молдо-валахов, сербов, болгар, босняков, греков с тем, чтобы каждый из этих народов вступил в обладание страною, в которой живет уже целые века, и управлялся человеком по собственному выбору, избранным им самим из среды своих же соотечественников». К. В. Нессельроде устно и письменно выступил против идей записки, доказывая, что призывы к восстаниям христиан вступают в противоречие со всем курсом политики последних десятилетий. Другое дело, если восстания начнутся сами собой…

Николай Павлович не относил себя к мечтателям, считая утопичной и вредной идею славянской федерации, но допускал существование на Балканах независимых славянских государств. Рассматривая возможность славянского восстания против турок, он не обольщался особыми надеждами. На записке М. П. Погодина, датированной 7 декабря 1853 года, он оставил немало своих отметок. Так, М. П. Погодин писал: «Союзники наши в Европе, и единственные, и надежные, и могущественные, — славяне, родные нам по крови, по языку, по сердцу, по истории, по вере, а их 10 миллионов в Турции и (двадцать?) миллионов в Австрии. Это количество, значительное само по себе, еще значительнее по своему качеству, в сравнении с изнеженными сынами Западной Европы. Черногорцы ведь станут в ряды поголовно. Сербы тоже. Босняки от них не отстанут. Одни турецкие славяне могут выставить двести или более тысяч войска и какого войска! Не говорю о военной границе, кроатах, далматинцах, славонцах и проч.». Напротив этого отрывка Николай Павлович написал: «Писано и думано через увеличительное стекло; уменьшено в 1/10 долю, и этого довольно». 7 апреля 1854 года он направил И. Ф. Паскевичу упомянутое выше собственноручно написанное воззвание «единоверным братьям нашим в области Турции», которое предполагалось к распространению от имени князя Варшавского. В нем говорилось, что он (Паскевич) пришел «не для завоеваний, но с крестом в руках», и содержался призыв «соединиться в общем подвиге за Веру и ваши права».

Приверженность консервативным принципам и отсутствие должной активности послужили в дальнейшем причиной провала российской внешней политики на Балканах, хотя она и способствовала на первом этапе делу национального освобождения славян, греков и румын. «Диалектика истории, — пишет современный исследователь этого вопроса, — проявилась также и в том, что балканские народы, добившиеся с помощью России государственной самостоятельности, затем начинали ориентироваться на Запад, хотя русское влияние на них оставалось значительным… Отказавшись от открытых захватов на Балканах, царизм пытался установить там свою гегемонию системой "покровительства", искал опору в консервативных кругах балканского общества. В исторической перспективе эти планы были обречены. Прогрессивно настроенные представители балканской общественности находились в оппозиции к царизму».