НИКОЛАЙ I.

«Я не предвижу конца этой болтовне…»: Восточный вопрос в 1839-1840-х годах.

Период между двумя революциями нельзя назвать совсем бесконфликтным, но отношения России со странами Запада стали более ровными. Этот период, как отмечает историк В. Б. Михайлов, был отмечен преобладанием в российской политике умеренной «космополитической» тенденции и «полезными со всех точек зрения трудами царской дипломатии по упорядочению экономических связей империи с внешним миром. Серия торговых договоров и соглашений, заключенных Россией в 1842–1846 гг., свидетельствует о весьма высокой продуктивности этой работы».

Серьезным испытанием для этих тенденций был второй египетский кризис 1839–1841 годов. На этот раз инициатором военного конфликта выступил сам турецкий султан, желавший поставить на место своего зарвавшегося вассала и отвоевать хотя бы Сирию и Киликию. В апреле 1839 года войска Махмуда II вступили в Сирию, а затем перешли Евфрат. В июне главные силы Мухаммеда Али во главе с Ибрахимом нанесли сокрушительное поражение турецким войскам под Незибом. Вообще, в Турции многие сочувствовали консервативным лозунгам Мухаммеда Али, объявившего султана, сторонника реформ, неверным гяуром и выступившего в защиту «истинного» ислама. Турецкий флот, посланный к Александрии в составе 19 кораблей, перешел на сторону Мухаммеда Али. Сам султан скоропостижно скончался, так и не узнав о постигшей его катастрофе. На престол вступил шестнадцатилетний Абдул-Меджид.

Николай I оказался в непростом положении. Он не мог оказать помощь Порте, как по причинам чисто формальным (Ункяр-Ескелесийский договор был оборонительным), так и в связи с нежеланием провоцировать столкновение с Англией, в отношениях с которой к этому времени наметилось улучшение. В этих условиях в Лондоне и Вене решили форсировать созыв конференции, чтобы односторонние гарантии Турции со стороны России были заменены общеевропейскими действиями. Франция, делавшая ставку на Мухаммеда Али, пока оставалась в стороне, но обойтись без России формально было нельзя. Проект первой конвенции согласовывался долго и болезненно. Русский посол в Лондоне Бруннов считал, что эта медлительность лишь на пользу России, так как продолжается конфронтация Англии и Франции. Условием присоединения к коллективному договору Франция ставила сохранение за Египтом Сирии. Но Николай I начал проявлять беспокойство. На одном из докладов Бруннова он написал прямо: «Я не предвижу конца этой болтовне; я теряю терпение, и если в продолжение месяца не будет все окончено, то подумаю о других средствах для решения этого дела». Наконец английское правительство официально уведомило, что решило подписать конвенцию без Франции.

3 (15) Июля 1840 года Англия, Россия, Австрия, Пруссия и Турция подписали первую Лондонскую конвенцию. Она провозглашала необходимые меры для давления на Египет и право держав при согласии Турции ввести для защиты Константинополя свои флоты в Мраморное море. Отмечалось также, что в дальнейшем Турция будет придерживаться «старого правила Оттоманской империи, в силу которого военным судам иностранных держав во все времена запрещалось входить в Дарданелльский и Босфорский проливы». Отдельный акт касался условий, которые державы предлагали Мухаммеду Али — передачу Египта в наследственное, а южной части Сирии в пожизненное владение. Один из дополнительных протоколов подчеркивал бескорыстие держав и их обязательство не стремиться к территориальным приобретениям или особым преимуществам в Турции. Обязательство Турции лишь в мирное время не пропускать военные суда других стран через проливы означало потерю Россией некоторых преимуществ; тем не менее подтверждалась политика сохранения целостности Турции. Формально не был отменен и Ункяр-Ескелесийский трактат, срок которого истекал в 1841 году.

В Петербурге встретили трактат одобрительно, тем более что здесь питали надежду на долгосрочный англо-французский конфликт. Однако ударом по самолюбию стало то, что вооруженное давление на Мухаммеда Али в виде бомбардировки Бейрута английской эскадрой и высадки австрийской пехоты в зоне конфликта осуществлялось без участия России. Египет, оставленный в потомственное владение паше, уже не мог претендовать на противовес Турции. А ведь именно угроза с его стороны и была тем базисом, на котором мог строиться союз России с Портой.

Англо- французские противоречия оказались все же менее значительными, чем англо-русские. После ухода в отставку правительства Тьера в октябре 1840 года Гизо пошел на контакт с Пальмерстоном. Россия, уже подписавшая договор о совместных действиях, не могла противиться включению в игру еще одного участника. Сначала был подписан предварительный протокол четырех держав, зафиксировавший окончание египетского конфликта и желание держав заключить постоянное соглашение о режиме проливов. Эта конвенция была заключена с участием Франции в Лондоне 1(13) июля 1841 года; ничего нового в режим проливов она не вносила. Однако в декларативной части трактата и в дополнительном протоколе «О бескорыстии» провозглашалась система коллективной гарантии целостности Турции. Это означало лишение России самостоятельности в ближневосточных делах; отныне любое несогласованное действие российской дипломатии могло стать предлогом для законного противодействия европейских держав. Правда, у Николая Павловича еще оставалась надежда, что все потерянное можно будет вернуть путем договоренности с Англией. Но уже не на основе раздела наследства «больного человека», каким в его глазах выглядела Турция.

В середине 1841 года английское правительство возглавил Р. Пиль, а «Форин оффис» (Министерство иностранных дел) — Эбердин, слывший сторонником сближения с Россией. Считая обстановку благоприятной, Николай I в мае 1844 года отправился в свой английский вояж. Это был его второй после юношеского путешествия визит в Англию. При встрече с лордом Эбердином он был слишком откровенен, разыгрывая роль простого солдата. Прежде всего император заявил, что «Турция умирает», что ему придется двинуть свою армию, а в этих обстоятельствах его наибольшую тревогу вызывает Франция. «Чего она хочет? — вопрошал Николай. — Я ожидаю ее на многих пунктах: в Африке, в Средиземном море, далее на Востоке. Припомните ее экспедицию в Анкону. Почему же ей не предпринять такой же в Кандию (о. Крит. — Л. В.), Смирну? При подобных обстоятельствах разве Англия не должна будет перенести на восток все свои морские силы?» В ответ на прямой вопрос, что желала бы Англия на Востоке, Пиль осторожно ответил, что «Англия ничего не желает для себя из турецкого наследства, но ей необходимо обеспечить свободный путь в Индию через Египет». Николай I решил, что договоренность о разделе состоялась, хотя на самом деле его намерения только встревожили английское правительство. Когда Министерство иностранных дел России попыталось в письменном меморандуме зафиксировать это «соглашение», передав его Пилю через барона Ф. И. Бруннова, то ни подтверждения, ни опровержения не последовало. Стало ясно, что император принял желаемое за действительное, хотя почва для дальнейших переговоров еще оставалась. Позже, в интимной беседе с графом П. Д. Киселевым, Николай Павлович вновь затронул эту тему и повторил те же доводы: «Рано или поздно, но катастрофа неминуема, и тогда они не будут знать, что делать. Вспыхнут зависть и недоверие, и в погоне за добычей прольются реки крови. В 1844 году в Англии я говорил об этом моему старому другу Веллингтону и тогдашнему министру графу Абердину (Эбердину. — Л. В.). Надо объединяться, — говорил я им, — чтобы избежать мировой войны. И в доказательство того, что я не жду для себя особой выгоды, я в качестве первого условия выдвигаю следующее: кои пожелают вступить в такой союз, должны отказаться от любых притязаний на территорию Турции».

В июне 1846 года английское правительство возглавил Россель, а на посту министра иностранных дел оказался старый недруг России Пальмерстон. Приехав в декабре того же года в Вену и встретившись с Меттернихом, Николай Павлович заявил: «Ни слова о политике, я приехал сюда побеседовать с вашей женой». Когда же запас любезностей иссяк, Николай обрушился с упреками на Меттерниха, заявив, что Константинополя он никому не отдаст и что если туда кто-либо осмелится направить войска, то русские их всегда опередят. Судя по всему, мысль о неизбежности скорого краха Османской империи всецело захватила Николая Павловича и не опровергалась его дипломатами. В интимном разговоре с П. Д. Киселевым император как-то сказал, «что как политик не может и желать лучшего соседа, но, к счастью, эта страна на пути к гибели из-за отвратительного управления, которое только ускоряет неизбежное падение». «Страну переполняет христианское чувство, — продолжал он, — а нападки со стороны мусульман только закаляют его, и оно день ото дня становится для них все более опасным и угрожающим. Будь у султана характер потверже, он бы перешел в христианство и народ в большинстве своем последовал бы за ним. Другого ему ничего не остается». Во время другой встречи с П. Д. Киселевым Николай Павлович еще раз уточнил свое видение статуса Константинополя и Европейской части Турции: «Если мусульмане покинут Европейскую Турцию, лучшее устройство для нее — создание двух-трех княжеств с центром в Константинополе, имеющем статус свободного города». «Он решительно отвергал, — свидетельствует П. Д. Киселев, — идею создания Греческой империи или присоединения Константинополя к России». Только неумная зарубежная пресса могла писать об этом с искренним заблуждением; чаще, выражаясь современным языком, имел место сознательный «черный пиар», в свете которого русский император должен был выглядеть не только «жандармом Европы», но еще и кровожадным завоевателем. Николай Павлович признавался, что в России такая идея существует, но относился к ней отрицательно. «У нас есть мечтатели, лелеющие эту мысль, — говорил он, — но я считаю ее несовместимой с будущим России. Константинополь приведет Россию в упадок, точно так же, как и славянская конфедерация».