НИКОЛАЙ I.

«Желал бы кончить жизнь в покое!».

Во время нового обострения восточного вопроса накануне Крымской войны в одном из писем Николай Павлович не смог скрыть своих чувств: «Сколько все это мне на старости прискорбно, отгадаешь. Желал бы кончить жизнь в покое!» Николай Павлович помнил о смерти, составлял и редактировал завещания, допускал в письмах общие фразы о бренности жизни.

Крымская война в еще большей степени подействовала на его общее самочувствие. Управляющий III Отделением Л. В. Дубельт записал в дневнике 13 января 1854 года: «Его величество страдает ногою и лежит в постели. Мандт говорит, что у него рожа, а другие утверждают, что это подагра». Судя по всему, в последние годы жизни император не избежал и остеохондроза. Фрейлина А. Ф. Тютчева отметила в своем дневнике 7 декабря 1854 года: «Сегодня утром я была в арсенале, когда подошел император. Он подошел ко мне и спросил, почему вид у меня больной. Я ответила, что у меня болит спина. "У меня тоже, — сказал он, — для лечения я растираю себе спину льдом и советую Вам делать то же". Он еще некоторое время поговорил со мной с большим участием…» В неопубликованной части воспоминаний А. Д. Блудовой сохранилось свидетельство о том, что незадолго до смерти Николай I «жаловался на начало боли в горле и сказал, что опять начинает стрелять в палец ноги — подагра опять». «Я сидела, — пишет А. Д. Блудова, — подле него и посмотрела на его сапоги. Доктор Мандт перед тем говорил отцу моему, что государю нужно надевать бархатный (в дословном переводе с французского. — Л. В.) сапог, мягкий и теплый, чтоб не застудить подагру». Возможно, имелся в виду сапог из мягкой шевровой кожи*[21] с теплой подкладкой. Император не последовал совету. «Я должен служить во всем по порядку, — заявил он. — А уж если стану дряхл, так уж в чистую отставку пойду… Если не гожусь на службу, — уйду, — а пока есть сила, буду перемогаться до конца».

Такого рода свидетельства довольно многочисленны. «Императрица рассказывала мне, — делилась в своем дневнике от 21 февраля 1855 года А. Ф. Тютчева, — что за последнее время цесаревичу случалось говорить: "Я не узнаю императора, у него нет прежней энергии — он слабеет, слабеет!"» Об одном из последних обедов с императором, состоявшемся 31 января 1855 года, вспоминал граф П. Д. Киселев: «Государь кашлял изредка и жаловался на спинную боль, но был покоен и даже весел…» На следующий день Николай Павлович занемог…

По официальной версии, Николай Павлович умер от пневмонии 18 февраля 1855 года, заболев незадолго до смерти гриппом. Насыщенное медицинскими подробностями заключение было опубликовано 26 февраля под названием «Описание хода болезни в Бозе почившего императора Николая Павловича». Каких-либо важных медицинских документов, свидетельствующих о ходе болезни и кончине императора, помимо официальных бюллетеней, не сохранилось. Известно, что недомогание началось 27 января. 31 января, как уже говорилось, император кашлял и жаловался на боль в спине, одышку. 4 февраля исследование показало упадок деятельности в верхней доле левого легкого. Нижняя доля правого легкого была поражена гриппом. 2 февраля император не выходил из своего кабинета. 5-го и 6-го он почувствовал себя лучше, но кашель не прекращался. С 8 февраля к наблюдению за императором присоединился лейб-медик Ф. Я. Карелль. Почувствовав некоторое облегчение, император решил 9 февраля, несмотря на протесты врачей, проводить маршевые гвардейские батальоны. По возвращении он испытал лихорадочный приступ и тупую боль в боку, вновь начался кашель. Несмотря на мороз, как всегда, в легком плаще и открытых санях, он поехал в Манеж. 10 февраля Николай Павлович в последний раз покинул Зимний дворец, отправившись на строевой смотр. 11 февраля врачи настояли на постельном режиме. Сильный озноб сменился лихорадочным жаром. В это время подоспело сообщение «о деле под Евпаторией». 13 и 14 февраля лихорадка продолжалась, и император почти не спал. На следующий день извержение «мокрот» сопровождалось кровью. Вечером августейший больной жаловался на подагрическую боль в большом пальце ноги. 16 февраля была сильная боль в «задних реберных мускулах с правой стороны». 17 февраля лихорадка усилилась. По официальным документам, именно в этот день медики предположили возможность летального исхода. Утром у Николая Павловича начался «легкий бред». В полдень было сильное «колотье» в левой стороне груди. К двум лечащим врачам в тот день присоединился врач наследника лейб-медик И. В. Енохин. По некоторым сведениям, Александру Николаевичу сообщили о возможности «паралича сердца». По свидетельству Л. В. Дубельта, «разнесся смутный слух о болезни государя императора». До этого времени болезнь удавалось держать в тайне. С этого дня стали появляться бюллетени за подписями всех трех врачей, которые вывешивались во дворце. Их копии выдавались также некоторым сановникам, приезжавшим во дворец справляться о здоровье императора; например, П. Д. Киселеву был выдан бюллетень под № 3. Всего их было четыре, последний датирован девятью часами утра 18 февраля, то есть появился за 3 часа до кончины. Бюллетени были опубликованы все сразу 18 февраля.

Надежда исчезла в ночь с 17 на 18 февраля около 3 часов ночи. По свидетельству Л. В. Дубельта, Николай Павлович спросил Мандта: «Скажите мне откровенно, какая у меня болезнь? Вы знаете, что и прежде я всегда вам приказывал предупреждать меня вовремя, если заболею тяжело, чтоб не упустить исполнения христианского долга». — «Не могу скрыть перед Вашим Величеством, что болезнь ваша становится серьезною; у вас поражено правое легкое». — «Вы хотите сказать, что ему угрожает паралич?» — «Если болезнь не уступит нашим усилиям, то, конечно, это может последовать; но мы того еще не видим и не теряем надежды на Ваше выздоровление». — «А, теперь я понимаю мое положение, теперь я знаю, что мне делать». Другие мемуаристы (Д. Н. Блудов, А. Ф. Тютчева) относят этот разговор к 2 часам ночи. А. Ф. Тютчева описывает этот эпизод более драматически: «Мандт приложил стетоскоп к его груди и стал выслушивать. "Плохо, Ваше Величество", — сказал врач. "В чем же дело, — спросил государь, — образовалась новая каверна?" — "Хуже, Ваше Величество". — "Что же?" — "Начинается паралич". — "Так это смерть?" — Мандт рассказывает, что несколько мгновений он не мог произнести ни слова, потом сказал: "Ваше Величество, вы имеете перед собой несколько часов"».

В бюллетене № 3 о состоянии здоровья императора говорилось: «В три часа дня на 18 февраля при сделанном исследовании впервые оказались в нижней доле правого легкого явные признаки начинавшегося паралича. Извержение мокроты за несколько уже перед тем часов сделалось гораздо затруднительнее; большой палец на ноге оставался по-прежнему нечувствителен, а кожа сухою. Появление этих опасных признаков возвестило безнадежность положения государя. Между тем головной боли и никаких нервических припадков вовсе не было; сознание совершенно ясное; даже дыхание меньше затруднительное, хотя развитие паралича в легких по направлению снизу вверх продолжало распространяться». В 5 часов утра император продиктовал депешу в Москву, в которой сообщал, что умирает и прощается с Первопрестольной. В последнюю ночь, когда уже наступил паралич легких и дыхание становилось более стесненным и хриплым, император спросил Мандта: «Долго ли еще продлится эта отвратительная музыка?» Затем прибавил: «Если это начало конца, это очень тяжело. Я не думал, что так трудно умирать». Император нашел силы проститься со всеми. Во время прощания с императрицей перед причастием Николай Павлович попросил одеть его в мундир. Духовник протопресвитер В. Б. Бажанов выслушал последнюю исповедь Николая Павловича… В 8 часов 20 минут духовник начал читать отходную. Когда священник благословил императора, он сказал: «Думаю, что я никогда сознательно не сделал зла». В 10 часов он потерял способность речи. Судя по воспоминаниям, агония была мучительной. Николай Павлович был требователен не только к другим, но в еще большей степени к себе. Император во всем должен подавать пример, и накануне смерти, уже исповедавшись и призвав наследника, Николай Павлович сказал ему: «Учись умирать». 18 февраля 1855 года в 12 часов 20 минут пополудни император Николай Первый скончался. В половине первого над Зимним дворцом был поднят черный траурный флаг.

Вот как описывала покойного императора А. Ф. Тютчева сразу после кончины: «Император лежал поперек комнаты на очень простой железной кровати. Голова покоилась на зеленой кожаной подушке, а вместо одеяла на нем лежала солдатская шинель. Казалось, что смерть настигла его среди лишений военного лагеря, а не в роскоши пышного дворца. Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная от обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножия кровати». В дневнике от 19 февраля фрейлина записала: «Вечером я пошла на панихиду. Тело государя лежит все еще на кровати, но уже одето в кавалергардский мундир. Черты застыли, лицо имеет свинцовый оттенок. Прекрасное и мягкое выражение первой минуты исчезло. Это поистине смерть со всем ужасом разрушения, смерть, неумолимо провозглашающая ничтожество и непрочность всего земного».

Сразу же после кончины императора по Петербургу пошли слухи об отравлении, о яде, который якобы по его просьбе дал ему лейб-медик М. Мандт. Слухам способствовало быстрое разложение тела покойного императора. Как отмечает А. Ф. Тютчева, император «сам сделал все распоряжения на случай своей смерти и пожелал, чтобы его бальзамировали по системе Ганоло, заключающейся в том, что делается простой надрез в артерии шеи и впускается туда электрический ток». Естественно, фрейлина не могла быть точной в медицинском объяснении. Бальзамирование производилось «путем вливания в кровяные жилы жидкостей, задерживающих гниение». Для бальзамирования тела, которое должно было проходить в присутствии министра Императорского двора, были приглашены 19 февраля в 10 часов вечера доктор Ф. Я. Карелль, лейб-хирург И. В. Енохин, лейб-медики Э. Рейнгольд, М. Мандт и М. Маркус. Бальзамирование было произведено незадолго до этого приглашенным в Россию из Вены для работы в Медико-хирургической академии профессором анатомии прозектором Венцелем Грубером. Ему помогал Г. Ю. Шульц. Бальзамирование, однако, оказалось неудачным. Соответствующий акт по этому поводу был написан рукой В. Л. Грубера и скреплен подписями 21 февраля. Особое мнение составил профессор анатомии П. А. Наронович, приписавший неудачу неопытности исполнителей. Специальная комиссия рассматривала процедуру бальзамирования 23 февраля и затем отметила в своем заключении от 25 февраля: «…Если бы при бальзамировании были удалены внутренности, то сохранение тела в целостности было бы гораздо вернее; но так как внутренности оставлены неприкосновенными, к бальзамированию же было приступлено спустя значительное после смерти время, то употребленный прозекторами Грубером и Шульцем способ мы считаем более верным…» В итоге мастерство Венцеля Грубера не было поставлено под сомнение, и участники бальзамирования и аптекари были награждены.

Однако в обществе считали по-другому. В дневнике под 21 февраля А. Ф. Тютчева сообщает: «Бальзамирование произведено неудачно, и тело начинает разлагаться. Запах был очень ощутителен. Императрица-мать в залу не входила, она присутствовала на панихиде в соседней комнате. Вернувшись к себе, я застала там Лизу Карамзину, Ольгу Смирнову и Антонину Блудову. Эта последняя сказала мне, что необходимо уговорить государя немедленно опубликовать подробности смерти императора Николая, так как в народе уже ходит множество слухов, волнующих массы и могущих привести к беспорядкам. Все поражены внезапностью смерти…».

Автор последней статьи о смерти Николая I И. В. Зимин приводит три версии кончины императора: 1) официальную — смерть от «паралича легких»; 2) смерть в результате соматических причин, связанных со стрессовой ситуацией и желанием уйти из жизни, наложившимися на простудное заболевание; 3) смерть в результате отравления при помощи лейб-медика М. Мандта. Вряд ли нужно говорить, что все политические противники покойного императора с радостью ухватились за слухи о самоубийстве, которое, как им казалось, подводило итог всему царствованию. Не будем торопиться с выводами. Но вся жизнь, служба и этические принципы Николая Павловича не укладываются в эту версию.

Великая княжна Ольга Николаевна писала о своем отце: «Папа стоял как часовой на своем посту. Господь поставил его туда, один Господь был в состоянии отозвать его оттуда. И мысль об отречении была несовместима с его представлениями о чувстве долга. В то время он был на высоте своей власти, и его влияние на окружающих казалось безграничным. Позднее, когда он узнал, что существуют границы даже для самодержавного монарха и что результаты тридцатилетних трудов и жертвенных усилий принесли только очень посредственные плоды, его восторг и рвение уступили место безграничной грусти. Но мужество никогда не оставляло его, он был слишком верующим, чтобы предаваться унынию; но он понял, как ничтожен человек. Как часто он говорил нам в это время: "Когда меня не будет больше, молитесь обо мне"».